lost

Гену хуёво. Так хуёво, что в Ад провалиться хочется и на репите в голове одно только "боль". Боль растекается по венам, сосудам, тончайшим капиллярам, заменяет кровь, и, кажется, эту же боль сердце вместо крови через себя пропускает. Чтобы через раз биться и вот-вот пропустить удар. Смерть сейчас — это дар, за который Ген бы заплатил очень высокую цену. Он не знает меры. В нём этой любви напополам с болью — на всю землю хватит. Да так, что все восемь миллиардов душ пить будут, задохнутся. Он сам будто бы из боли соткан. Она уже не в крови, она в нём самом. В каждом органе, в каждой клетке проклятого организма. Он сам сейчас как те воплощения демонов из старых книжек. Мефистофель нервно курит в сторонке, смотря на его изломанную душу и тело, которое куклой, — тоже изломанной, — падает наземь и там же рассыпается, оседая пеплом по полю чтобы больше никогда не собраться. Потому что не для кого. Потому что некому. Потому что после такой боли без чужого плеча не спасаются. После такого только пуля в лоб и вечный упокой в качестве милосердия для страждущего. Вот только госпожа Жизнь, как и Судьба, жестока. Гену покоя не видать ни в этой, ни в следующей. За ним рок по пятам ходить будет, на пятки наступать, обжигая их языками адского пламени, и гнать. Гнать-гнать куда подальше в надежде сломать, подавить волю, раскрошить на части и разворошить все запчасти. Чтобы Ген Асагири после такого даже собраться не смел. Потому что не из чего. В горле стоит предательский ком, тело сотрясается в судороге, а Ген всё ошмётками сердца давится, которое вот-вот выйдет наружу. Потому что грудная клетка человека реально просто клетка, которая эту боль не выдерживает. Ген не вывозит физически. Душевные раны так болеть не должны. Чтобы всё тело прошибало и чтобы боль чувствовалась каждым атомом. Зачем тогда Ад был создан, если при жизни можно ощутить такие муки? Тот, кого вот так ломает, больше не ходит. Из него жизнь вытаскивает позвоночник, заставляет ниц ползать и пресмыкаться. Гордостью давиться, ползти в новый день и ругаться сквозь зубы. Как низко. Гену от себя же мерзко. Ощущение собственной беспомощности и неправильности ломают также. Потому что в ответ за всё хорошее прилетает ещё один нож. Асагири больше не поднимется. Не хочет. Лучше ползать по дну Преисподней, чем по новой на это дно спускаться. Падать с высоты — больно. Очень. И Ген это "больно" ещё раз не переживёт. Гену крылья сломали, выкрутили, по пёрышку выщипали. Ему в душу нагадили, гордость и веру отняли, по ним прошлись и бросили. Снова, в пропасть, без возможности себя склеить. Так зачем вообще держаться? Гену жизнь противна. Осточертела. Она ломает и так раз за разом и без того слабое тело. Потому что после подъёма прилетает новый удар. Порой — буквально. И, Ген чувствует, ещё несколько таких ударов и всё, фатально. Он просто рассыпется пеплом как та чёртова любовь, которую тушили. Ведь сначала в чувствах топили. Грели душу обещаниями вечного. Вещали, мол, буду рядом. Никуда не уйду и не отпущу. "Ага, — злобно отмечает Ген, — плавали, знаем." Да так плавали, что потом в льдах арктических пришлось захлебнуться и утонуть. Ген знает не понаслышке, что на дне Ада — не жарко. Там холодно. И он этот холод отчётливо видит в глазах напротив. Он уже сыт по горло своей-чужой слабостью, ошибками, которые совершались вместе и потраченными силами. Он устал. И он видит, как некогда дорогой человек напротив рядом с ним эту усталость делит. Как и все те чувства, которые были “до” и остались “после”. Ген помнит, как хотел взять паузу. Как читал в поступках и словах холодность, контекстом видел немой крик и отчётливое, повисшее между ними “как же меня всё заебало”. Даже этот негатив они удивительным образом делили надвое. В безмолвии и ненависти. В любви и радости. Всегда вместе, просто теперь — по разные стороны. Остаётся лишь жить. Ибо новый рассвет, вопреки страхам и нежеланию, наступает. Ген отчётливо видит его и вспоминает, казалось бы, уже давно забытую надежду. Надо идти дальше. Надо подниматься с колен, несмотря на то, что адское пламя лижет пятки и идёт по его душу. У Гена в душе тоже пламя горит. Слабенькое, искусственно лучшими моментами поддерживаемое, но от этого не менее яркое. Его тушили-тушили, да так и не сломали. Ибо чтобы сломать вечное, надо кости наружу и жизнь в придачу. Иначе Ген не сдастся. Не для того до этого боролся. Новый рассвет наступает. Лижет стены яркими бликами, слепит уставшие и пересохшие после бессонной ночи глаза. Забирает прошлую боль, оставляя боль теперешнею. Более спокойную и по-странному лёгкую. С нотками ностальгии и осколками уже невозможного общего будущего. Ген выживет. Иначе — не сможет. Не в его характере. Просто осколки от совместных обещаний и мечт всё ещё застревают комом в горле и отзываются потряхиванием в пальцах. Но это пройдёт, это — временное. Есть другие вещи, которые относятся к категории “вечно”.