жалость

      Скарамучча считал себя достаточно сильным, чтобы, как минимум, остаться живым, если столкнется с сильным врагом. Так долго и упорно тренировался ради этого, совершенно не жалея себя, шел по головам, лишь бы добиться своего. Ломал свое искусственное тело, а заодно и сердце, не способное больше ни на что.       Достаточно сильным, чтобы не поддаваться эмоциям, отвратительным чувствам, которые только и могут, что делать его слабее, отдалять от его цели. И чтобы до последнего ненавидеть каждого человека на этой планете. Ненавидеть так, чтобы до скрежета зубов, чтобы кровь в жилах кипела, чтобы ни намека на жалость к этим ужасным созданиям, погубившим его жизнь.       И ведь правда, они все такие мерзкие. Думают лишь о себе, предают и постоянно врут, врут, врут. Причиняют боль всем вокруг каждый день, делают это так просто, будто это само собой разумеющееся. Да и рты раскрывают только затем, чтобы выплюнуть очередную ложь, такую неправдоподобную и отвратительную, но ведь сожрут.       И только она одна, такая прекрасная и нежная, приходящая на помощь каждому, но совершенно не жалеющая себя. До того красивая, что глаза у прохожих горят при виде нее, невероятно сильная и духом, и телом. Только вот с потухшим взглядом прекрасных карамельных глаз.       И Скарамучче думается, что они похожи. Их используют, так нагло и открыто, только вот девчонка все понять это никак не может, тянется к людям, убивает сама себя. Глупая, какая же глупая эта Люмин.       Он достаточно силен, чтобы выдержать любого врага, чтобы ненавидеть каждого. Кроме нее. Ее жалко, ей страшно причинить боль, ему не по себе, что он может сломать того, кто так похож на него. Такого же глупого, доверчивого и маленького, но когда-то далеко в прошлом.       И Скарамучча начинает задумываться, что, возможно, дело не только в тупой жалости. Не только она тут играет свою роль, определенно, не только. Но для него дикость - признать, что он поддался чувствам. Ему страшно, а потому он не жалеет сил, бьет ее так сильно, что она на ногах стоять не может, втаптывает в пол, позволяет себе, надрывая горло, кричать о том, как она ему отвратительна, как он желает ее смерти, как она, черт возьми, достала мешаться под ногами, словно надоедливый таракан.       А на глазах слезы, которые он будто не замечает. А в горле комок, который мешает продолжать выплевывать оскорбления. А руки, держащие ее за шею, дрожат так, что тяжело дальше пальцы сжимать. А сердце болит так, что, кажется, сейчас взорвется.       И она видит все, смотрит своими огромными прекрасными глазами, полными удивления и сочувствия. Дура, черт возьми, снова думает о ком угодно, но не о себе.       Как же он жалок, думается Скарамучче.       А она тянется к нему своими хрупкими ручонками, покрытыми синяками и глубокими царапинами, оставленными им самим, и даже сейчас, несмотря на то, что она чуть не умерла от его руки, пытается помочь.       - Какая же ты, Люмин, отвратительная, - шепчет надломленным голосом, а потом позволяет обнять себя.       Позволяет прижать к себе, гладить по растрепанным волосам, позволяет самому себе наконец разрыдаться и обнять в ответ. Бесит, бесит, бесит. Как же он устал ненавидеть, он не может, не выдерживает. А она все понимает, смотрит своими понимающими глазами, чуть улыбается уголками губ в надежде на то, что он улыбнется в ответ.       И он улыбается. Растягивает свои губы в кривой улыбке, чувствует солоноватый вкус своих слез. Обещает себе, что будет улыбаться только ей одной, знает наверняка - так и будет.       И так хочет ее поцеловать.