Изменилось.

      Тихое поскрипывание кровати сопровождалось вместе с короткими вздохами и шумными шлепками кожи о кожу.       Разгорячённые тела тёрлись друг о друга, вздрагивали; от каждого вздоха на чувствительную грудь у Такаши что-то плавилось внутри, а от нежных укусов сердце слабо постукивало, будто предупреждая о том, скоро оно не выдержит. Отросшие волосы разметались по подушкам, пока руки с переменным успехом находили, за что бы зацепиться, каждый раз соскальзывая. Пальцы разжимались, когда длинный член резко толкался в чувствительный комок нервов и из горла вырывались до неприличия пошлые звуки и постанывания. Он умолял его двигаться быстрее, жёстче, чтобы звёздочки перед глазами как сумасшедшие танцевали что-то безумное, на парень со шрамом медлил, оттягивая этот момент.       Он дёрнул Такаши за соски, отчего он вскрикнул, но после, жмурясь, чтобы сморгать непрошеные слёзы, выставил грудь вперёд на растерзание чужим зубам. Всего минуту назад это были милые укусы, которые могли сойти за несколько дней, но если парень просит жёстче — то почему и не исполнить его желание? Он же так умоляет его, просит, чтобы его выебали как последнюю суку…       Укус за правую бусину выбил из грудной клетки довольно громкий стон у парня и место это сильно покраснело — следы багровой краской начали появляться на розовой ареоле, как художник бы начинал продумывать мелкие детали на своей картине. Только если картина мастера была воодушевляющей и яркой, то у Шибы она стала пошлой, не знающей границ и здравого смысла, желающей быть под кем угодно. Он всё равно представит определённого человека.       Ведь воображать в своём мозгу, что это любимый тебя так нежно трахает очень легко, а примириться с реальностью, что для других ты кусок плоти, что за бесплатно готова дать — значит проиграть самому себе в моральных и нравственных устоях.       Отрицание и ненависть, неприятие того, что тебе отказали раз и навсегда, поставили на тебе большой крест, что тебя все забыли и нет никому до тебя дела — твоих чувств, что разрывают всю плоть по маленьким кусочкам, твоих переживаний и эмоций. Ты — пустышка, что была всегда всем удобна. И, конечно же, глупые выдумки и уловки, чтобы сбежать от собственных съедающих мыслей — всё это прекрасно, не так ли, Такаши Митсуя?       Всё это неимоверно бесило Хаккая, просто выводила из себя эта ситуация, отчего во всех его последующих укусах чувствовалась агрессия — он прокусывал кожу, засасывая её, оставляя после себя как напоминание фиолетовые синяки на весь живот и грудь, пока парень плакал, подставлял своё тело, но никак не грёбанное сердце. — Перевернись, — приказал парень, отстраняясь от низа живота. Он сказал жёстко, с явной холодностью и отчуждённой, глаза в глаза, чтобы видеть душу этого проклятого Такаши, какие же эмоции вызовет эта просьба. Просьба, которую они обговаривали. Роль, которую его попросили исполнить. Роль конченного мудака, будто от этого человека ему нужно было лишь его тело, а не душа, чувства, что кроются в кротких взглядах, робких касаниях и сердечных словах. Он делал точно всё, как они и договаривались.       Митсуя послушно перевернулся, устроившись животом и покусанной грудью на холодные простыни, выпячивая задницу вперёд, пока щёк касалась влажная подушка. Вздрагивая от неожиданного шлепка, который пришёлся на левую ягодицу, он довольно застонал, закусывая губы от нетерпения. Длинные ресницы дрожали, сердце колотило рёбрам, а в лёгких не хватало воздуха. Ноги чуть разъезжались, пока с головки капало предсемя, а яйца поджимались от охватившего всего тела наслаждения.       От ожидания почувствовать вновь чужой член, всё внутри горело и зудело, подталкивая к действиям и умоляющим просьбам. — Ах, прошу, Ке… Мгх! — просьба полностью вслух так и не была сказана, прервавшись неожиданным стоном самого парня, что таял как свеча от дерзких и решительных действий чужого языка, проходящего точно между двух половинок его задницы, задевая разработанную красную дырочку, что рефлекторно сжималась. Хаккай водил языком везде, точно зная наизусть все места и секретные точки, от которых его возлюбленный громко вскрикивал бы и просил ещё, только лишь почувствовать снова эти дразнящие движения.       Парень со шрамом губе и тёмно-синими волосами помогал себе руками, раздвигая половинки в стороны, во все глаза смотря на такое сокровище, почти всё время спрятанное под одеждой. Он лизал, смачивал, проникал вглубь и обратно.       Ненадолго отрываясь, оставлял собственнические метки на правой ягодице, после шлёпая. Красная, она горела, будто бы ещё больше призывала к действиям. — Ааахх, мгхх! — Такаши было хорошо, он готов был об этом говорить, чаще стонать и глотать несказанные маты в порывах страсти, что всё больше забирала его с головой, чувствуя горячее «любимое» тело рядом. Сжимать потными пальцами и мокрыми щеками мазать подушку и просить, просить, просить. — Ах, Кен, я прошу тебя, прошу тебя, войди! — слова сами вылетали из красных уст подрагивающего тела, что уже хотело довести себя до разрядки само. Но руки не слушались, лишь надеясь на то, что им помогут, их утешат, их полюбят.       Шиба лишь грозно рыкнул, входя, даже без предупреждения в разработанное тело, чья мечта сейчас сбылась. И мечта эта — почувствовать тепло чужого тела, нависающего сверху, услышать те глупые слова о безудержной любви и полюбить всей душой другую душу. Душу, что находилась сейчас не рядом с ним, не разделяла одну постель, не занималась диким и спонтанным сексом ради удовлетворения собственных низких и животных желаний. Эта душа нашла другую, любила и была любима. А Такаши нет. Такаши — несчастен и грустен. Это несчастье разделял ещё один человек. Он совсем рядом. Который согласился на такую прихоть своего бывшего капитана, так как сам… Так как сам… Он лишь… Он…       Он не хочет злиться, не хочет причинять боль, наносить удары, бить по красным ягодицам всё сильнее и больше с каждым толчком. Хотелось другого — нежного, греющего душу, но в тоже время показывающую всю любовь и чувства, что пытались касаться, не ранить это хрупкое несчастное тело, подарить тепло и ласку, какую только оно могло пожелать. Но эта холодность и грубость, эти ничего не значащие и равнодушные взгляды, губы, что говорили об определённом договоре, что нельзя было нарушать. Этот холод заставлял дрожать, растерянно смотреть и мучиться от невозможности поцеловать и донести до сердца всего лишь одно… — Ааах, Кен!

      Ком подступал к горлу.

— Боже, Кен, ты так хорош!

      Сил у Хаккая больше на это нет.

— Аааах, Ке-е-ен, мгх… Я так сильно тебя люблю, Господи!

      Осознавать, что ты замена — больно. Осознавать, что ты замена для человека, которого любишь всей душой — больнее вдвойне.

      До стёртых костяшек, побитой посуды, громких криков и тихих слёз.

      Толчки были грубы и быстры, будто хотели выбить всю дурь из парня, но вместе с тем даря ему наслаждение. Ещё несколько таких — и они оба, дрожа и часто-часто дыша, кончают. Сильные руки держатся по обе стороны сиреневой головы, изливаясь внутрь, а Митсуя, даже не прикоснувшись к себе, с дрожью в коленках и алеющими лепестками роз на щеках, также заканчивает, тихо себе бурчит как молитву: «Ааах, спасибо, Кен».

***

      Хаккай лежит на кровати, рассеянно глядя то в потолок, то на парня, который собирался и одевался, что уж совсем скоро должен был уходить. Как и всегда. Они об этом договаривались. Ещё в первую такую ночь. — Когда в следующий раз сможем так встретиться? На выходных? — Такаши спрашивает это так обыденно и просто, что Шиба, кажется, совсем чуть-чуть удивляется. Лицо парня ничего не выражает, но мыслей так много, но не одна не может вырваться, чтобы спросить то, что так сильно мучило его голову некоторые месяцы. — Какая тебе разница-то? — равнодушно отвечает Хаккай. — Что? — Тебя так ебёт то время, когда я не буду занят? Чтобы просто поебаться с тобой, когда до этого ты в пьяном угаре заваливаешься ко мне на хату? Такаши промолчал.

Хаккай подумал о том, что он раньше никогда так с ним не разговаривал. Никогда.

Почему же…

— Если тебе настолько не важно, что у меня могут быть какие-либо свои дела, когда вместо них я должен вдалбливать тебя в кровать своим членом, что бы ты смог наконец-то успокоиться, то лучше вообще не задавать такие тупые вопросы. Может, я хочу свою личную жизнь наладить, в конц…

…сейчас всё…

— Ты не сможешь наладить свою личную жизнь, — Такаши перебивает его, говорит это спокойно, обуваясь, завязывая шнурки на весенних кедах. Тот, кто любит одного, не сможет построить совместную жизнь с другим. — он делает небольшую паузу, смотря прямо в глаза как хищник на жертву. — Особенно такой, как ты, — Хаккай в порыве гнева привстаёт на руках и открывает рот, дабы возразить и сказать, что всё это совсем не так; густые ресницы дрожат и быстро-часто хлопают, пока тёмные зрачки судорожно бегают по бесстрастному лицу, холодному, как лёд, и равнодушному.

…так сильно…

— Если уж тебе так от этого противно, то я найду другого, — он встаёт, отряхивает колени, проверяет телефон, — кто согласится. Ран мне как раз недавно предлагал перетрахнуться.       Шиба в недоумении смотрит на Такаши, а после его как из ковша облили ледяной водой — осознание ситуации пришло очень быстро. — ЧЕГО? РАН? ТЫ СДУРЕЛ? — длинноволосый резко встаёт с кровати, чуть ли не за несколько секунд преодолевает расстояние между спальней и прихожей, и резко хватает за плечи парня, пытаясь его остановить. Нет, нет, нет, нельзя, чтобы Така-чин был с этим выблядком, только не с ним… — Ты хотя бы понимаешь, что…

Такаши больше не выдерживает этой гениальной псевдокомедии.

— Ты вообще кто, чтобы указывать на каких парней я должен смотреть? Ещё поищи и нарой инфу на каждого, скок в сантиметрах их члены, чтобы я смог выбрать из списка самого подходящего, — он резко отдернул чужую руку от своего плеча. У Хаккая, кажется, кисти рук начинают дрожать. Хах… — Если уж так не нравилось, то чё тогда молчал столько месяцев? Язык проглотил? Или для тебя это тоже было выгодно? Выгодно потому, что это предложил я! — Хаккай отнимает растерянный взгляд от своих ног и переводит на глаза собеседника, в которых плещется ярость и задетая гордость. И остатки обиды. Не на него. Он знает, на кого на самом деле злится Такаши. — Конечно, ты во всём будешь обвинять меня, ведь я такое предложил! Да, я, именно я… — он задыхался. Обида душила его, сдавливала горло, мешая говорить. — Трахаться, для того, чтобы каждый получил выгоду: я — спонтанный и ни к чему не обзывающий секс, который мне так необходим, а тебе… — его речь сбивалась, прерывалась, и от переполняющих эмоций вбивала каждое слово словно гвоздь в крышку гроба Хаккая. — а тебе, тебе… возможность меня лапать и трахать, хотя я никогда не отвечал на твои чувства! — сорвался на крик. Последние слова как хрупкое стекло, разбитое о бетонный пол. Остаётся только звон у ушах и осколки.

«Тебе нужна любовь»

      Такаши лишь громко вздыхает. Разворачивается, задев комод, и уходит, хлопнув дверью. Хаккай стоит в узенькой прихожей, пока солёные дорожки обдувает холодный ветер с окна, покачивая шторы.

…изменилось?..