Пока бьётся сердце

— У тебя волосы такие мягкие... Чэн Сяоши пряди, что снега белее, зажимал меж пальцами с восторгом ребёнка, впервые познавшего прелести ранней зимы, в глазах. Они не были просто мягкими, они были шелком, великодушно удостаивающим своим касанием ладони, которые так и тонули в них. Наверное, думал Сяоши, погрузить руку в облако было бы так же приятно, по крайней мере, подобным способом рассуждал его внутренний ребёнок, отрицающий любые научные доводы. Однако он не мог уловить их точную структуру, словно нервные окончания онемели. И эта внезапная преграда стояла комом поперёк горла, юлила ужиком в солнечном сплетении. Лу Гуан улыбнулся, поерзал головой на его коленях, находя наиболее удобное положение, и приоткрыл глаза, что в истоме держал закрытыми. Он понаблюдал за ним, насупившимся как над сложной задачкой, хмыкнул и прижал кончики пальцев между его бровей, чуть потерев: — Не хмурься. Сяоши встретился с ним взглядом — журчащей волной, омывающей битые стеклышки до необычных оттенков камешков — и вмиг просветлел, расслабился, отбросил нестыкующиеся кусочки головоломки. Былая безмятежность пестрой вуалью опустилась на его черты, подцепила уголки губ, потянув их вверх и рассыпала пригоршню звёзд в очах. — И глаза у тебя красивые, — восхищённо заключил Чэн Сяоши. Серебряные радужки отливали магическим голубым блеском, словно Лу Гуан прибегал к своим способностям, хотя всего лишь глядел на него, Сяоши, и уж точно не пытался пробраться к нему в разум, как в фотографию. Это завораживало. Само небо отражалось в них и источало притягивающую силу, коей он, очарованный, подчинялся, вступал в неизведанный омут, бросался в него прямиком с одинокого утёса. — Ты ведешь себя необычно, — усмехнулся Лу Гуан, выискивая причину потока комплиментов, впрочем, купаясь в их согревающих водах с превеликим удовольствием. Сяоши слыл своей эмоциональностью и тактильностью, но даже сам себе он дивился от того, сколько слов на языке крутилось да перепиралось за право первым достичь чужого слуха. — Мне так много надо тебе сказать, и кажется, что я не успею. — Тебе необязательно произносить все свои чувства вслух, чтобы донести их до меня, — Лу мимолётно подразнил касанием его губы, будто предвидел в какой следующий слог они изогнутся. — Я знаю. Он выглядел так мудро и чуть-чуть грустно, щурился от солнца, что золотило всю комнату своим вечерним сиянием, и смотрел всеобъемлюще, словно если взгляд отведёт, то непременно потеряется. И у Сяоши сердце замирало, делало кульбит и падало куда-то в желудок, а затылок кололи мурашки, неприятные вовсе, вонзающие иголки под кожу и вынуждающие каждую клеточку дрожать. Тревога несформировавшимся комком расползалась в груди, текла тёмной субстанцией по ребрам и тянула жадные щупальца к пульсирующему органу. И что-то настойчиво пищало, будто из-за стекла, которым окружена была их маленькая вселенная. — Сяоши? Кровь перестала шуметь в ушах, и стало по-прежнему тихо, всё равно что разом отключить подачу электроэнергии. И Лу, милый, светлый, как ангел, всё так же улыбался, немного выжидающе, наверное, желая продолжить ласку, даже щекой о колено потерся, намекая весьма прозрачно. — И кто тут ведёт себя странно? — пожурил Чэн Сяоши, почесав его за ушком, как котёнка, роль которого взял на себя Лу Гуан. — Ты первый начал. Сяоши покачал головой, мол, опять я у тебя виноват, но продолжил одаривать Лу преисполненными любовью жестами: очерчивал точеные скулы, дуги бровей, невесомо касался пушистых ресниц и посмеивался, когда Лу заявлял, что ему щекотно. Красивый настолько, что трепет посылал маленькие импульсы по нервам, снопом искорок обжигающие. И в красоте его было что-то настолько родное, что, утратив её, Чэн навсегда бы лишился дома. Обречён был бы скитальцем существовать в тени оплетенных паутиной углов. — Ты заваривал чай? — спросил Лу Гуан. — Руки листьями пахнут. — Да, твой любимый, ромашковый. — Он же тебе не нравится. — Мне нравится его аромат. От тебя всегда веет им. Лу несколько трогательно приподнял брови, печально улыбнулся и перешёл на полушёпот. — Ромашка успокаивает. — К досаде, не помогает. — Мне жаль. — Ты ни в чем не виноват. Гуан посмотрел в сторону, словно действительно был в чём-то повинен и теперь раскаивался. Глупость какая. Сяоши потрепал его по волосам, от чего Лу поморщился и попытался уклониться, но особо бежать было некуда, лежа на чужих коленях, потому пришлось позволить великовозрастному дитя его шалости, а радости от присутствия так близко-близко — пыльной розой расцвести на лице. Сколько времени они провели в своём мирке, державшемся на подмостках взаимного влечения? Почему в такой погожий день не было клиентов? Сяоши бросил взгляд на наручные часы Лу Гуана, показывавшие на маленький медный крестик — римскую десять. Утра или вечера? Отчего-то ответ, расплывчатый и мутный, ускользал. Вновь недостающие пазлы мешали собрать полную картину, и ткань бытия, до предела натянутая, чтобы скрыть прорехи и швы, надрывно трещала. Может, всего лишь усталость давала о себе знать? И не было никакого заговора против них. Решив не ломать голову, он оглядел комнату. Стерильная чистота едва ли была частой посетительницей излюбленной гостиной, откуда они чаще всего совершали путешествия во времени, но сейчас, к изумлению, все вещи были на своих местах и не тех, что определял им Чэн — на полу и мебели в хаотичном порядке, — а педантично разложены на полках. Растения, которые Сяоши забывал поливать, за что получал нагоняй от друзей, более походили на искусственные. Неуютно. Словно шваброй отсюда не только пыль вымели, но и жизнь. Лишь книжный шкаф Лу выглядел неопрятно, а ведь это была единственная зона, или одна из немногих, до которой не допускался никто, будто до святыни, к коей тянулись грешные руки. — Лу, почему твои книги разбросаны? — Ты же сам что-то искал среди них, — Лу Гуан фыркнул. — Совсем память тебя подводит. Сколько бы ни силился вспомнить, Сяоши понятия не имел, зачем он рыскал по книгам, которыми в общем-то никогда особо не интересовался. Порой только напускал на себя вид мнимой увлеченности, чтобы проказливо заглянуть в чтиво Лу Гуана, а потом, стоило его подпустить поближе, отвлечь напарника, бессовестно забрав всё его внимание себе. — И что же я искал? — то ли у себя, то ли у Лу спрашивал он. Лу Гуан пожал плечами: — Вероятно, книгу. — Зачем? — Чтобы убежать. Убежать? Сяоши не имел привычки теряться в вымышленных мирах. Да и зачем ему это, когда в реальности есть такой чудесный Лу. Он снова ему улыбнулся и пощекотал шею, с мягкостью подмечая, как ежился от этого Лу Гуан, вел подбородком и смотрел из-под ресниц, но не отталкивал его руку, а только ластился к ней, тянулся поймать, в отместку прикусить зубами. — Давай сыграем завтра в баскетбол? — предложил Чэн Сяоши, заискрившись юношеским озорством. Даже не дождавшись ответа — очевидно, положительного, — он уже предвкушал интересную игру, что измотает их и заставит смеяться до упада в дружеском соперничестве, упругий мяч, отскакивающий от площадки, скорость и напряжение мышц, эйфорию от удачных бросков, а после всего — прохладные напитки и душ, в который завалятся сразу оба, не тратя время на пустые споры об очерёдности. — Я не прочь. — На желания? — И ты опять загадаешь какую-нибудь глупость? — Лу щелкнул его по носу за все несуразности, что ему приходилось покорно исполнять ради Сяоши. — Нет, всего лишь, чтобы ты был всегда рядом. Сяоши не понравилось, как замер от его слов Лу Гуан, как опустились его уголки губ, а взгляд устремился глубоко в свои мысли. Он ощутил себя под проливным дождём, который так не любил, — дождём, что каждой свой каплей бил наотмашь, забирался под кожу стылым ветром и отравлял когда-то горячую кровь. — Я рядом, Сяоши, несмотря ни на что, — прошептал Лу, положив свою тонкую ладонь на его сердце и постукав пальцем через ткань кофты по груди. — Вот здесь.        Его рука оказалась холодной, как ледышка, когда Чэн взял её в свою. Как странно... Солнечные лучики так до зависти собственнически охватывали его тело, почему же кожа его совсем не нагрелась? Он помрачнел, порывисто оглянулся на окно. Куда запропастилось солнце? — Улыбнись, Сяоши, — Лу, к себе привлекая, провёл большим пальцем по его губам. — Мне холодно, а твоя улыбка согревает. И Сяоши улыбнулся. Не так ярко и беззаботно, но по-прежнему искренне и как-то особенно, сокровенно, словно только для Лу. Лу Гуан под подающим, как софиты, лунным светом был будто искусно вырезан из мрамора, вылеплен из снега и изваян из самого дорогого нефрита. И настолько хрупким он чудился, что в Сяоши забурлила жажда уберечь, чтобы ни одна строка судьбы не позарилась на безупречность скульптурного изображения. — Если я поцелую тебя, согреешься? Хотелось чуть ли не промурчать с той игривой терпкостью, раскрашивающей щеки румянами, но в голосе Сяоши была лишь тлеющая надежда под пылью гнетущих истин. Мольба. — Всегда. И Чэн Сяоши прильнул к губам в робком целомудренном прикосновении, словно бы к самой иконе припадал как самый верный последователь. Ни тепла, ни сладости, ни чертовой ромашки. Ничего. Только стужа, обдающая колким морозом. — Я тебя не чувствую, — от отчаяния слова ломались, как сухие листья, и срывались в расщелину, что разверзлась ужасающей бездной. — Не чувствую, Лу. Он даже не мог нащупать пульсацию сердца, пальцы лишь от бессилия стискивали чужую футболку. Образ Лу Гуана расплывался, как пейзажи за окном в непогоду, и Сяоши часто моргал, стараясь сохранить родные очертания и избавиться от пелены. — Не плачь, Сяоши, — хрипло попросил Лу Гуан, вытирая слезы с его щёк, но они, казалось, лишь сильнее затопили зеницы, омывая покрасневшие, саднившие веки. — Мне страшно. — Я знаю, — Лу на зависть был спокойным, очень заботливым, будто утешал всего лишь от дурного сна, и похожим на эфемерное создание прямиком из амурных фантазий. — Но с тобой всё будет хорошо. Сяоши замотал головой, но возразить не успел, когда краем глаза заметил алое, расползающееся по одежде пятно, такое чуждое, такое неправильное, поглащающее волокна ткани скверной и опаляющее руки, тут же попытавшиеся его остановить. — Лу! Он в мороке паники часто дышал и хватался за друга, через гул в ушах почти не слыша его — нарастающий писк набатом бил, гремел эхом раскатистым по черепной коробке. А кровь всё разбегалась сеточкой по ладоням, оставляла ожоги и пачкала бледную непорочную кожу Лу. — Сяоши, — Гуан говорил всё тише, переходя на сбивчивый шёпот, опуская веки медленно, будто его мучила сонливость, а он боролся с ней, растрачивая последние запасы энергии, — наша игра на желания... Можно я загадаю своё сейчас? — Можно, Лу. Всё что угодно сделаю, только, прошу, не покидай меня! — Сяоши умолял и захлебывался в безысходности, стеная от боли при виде тускнеющих серых глаз, превращающихся в чернографитную картинку. — Отпусти меня, Сяоши, — слабое, как ветерок, прикосновение к щеке, — отпусти и живи дальше. Вот моё желание... Чэн Сяоши поймал безвольную руку и сжал, словно это помогло бы оттащить утратившее огонёк жизни тело подальше от кощунственных лап смерти. Горло его будто сдавили призрачные тиски, и даже крик, зародившийся в нутре, не смог разрезать мёртвую тишину — так и утонул там, впился остриями в легкие. А Лу Гуан... Лу Гуан в его объятиях утопающего исчезал, рассыпался десятками белоснежных бабочек и оставлял Сяоши в ненавистном одиночестве...

───── ◉ ─────

Чэн Сяоши резко подскочил. Сердце билось так сильно, что каждый его удар резонировал по всему телу. Рубашка — не его, Лу, одна из тех, что аккуратно висела в его шкафу — липла к покрывшейся испариной спине. Во рту было сухо, и горло саднило, будто его стенки стали походить на наждачную бумагу. От неудобной позы затекла шея, мышцы ломило. Он зарылся руками в растрёпанные от беспокойного сна волосы, сжимая и оттягивая до боли, зажмурился так, что на обратной стороне век заплясали пятна, свёл челюсти до зубовного скрежета. Словно самоистязания помогли бы отвлечься, забыть пожирающий внутренности страх и сжигающий до тла само его существование взгляд Лу, от коего пеплом оседало лишь его имя, нежно хранимое на чуть розоватых губах. Сяоши проклинал своё подсознание. Он судорожно выпустил из лёгких воздух и сел. Прогрессирующая мигрень не отпускала, а от стремительной смены положения стреляла где-то в затылке. Чэн Сяоши на ощупь нашёл кружку на столике и отхлебнул остывший чай. Травянистый вкус ромашки вкупе с упавшей температурой жидкости потерял какую-либо привлекательность, только горечью отдавал, но хотя бы утолял жажду. В больничной палате — сущий склеп, по ощущениям Чэн Сяоши — раздавался лишь электронный писк приборов, свидетельствовавших о стабильном состоянии жизненных показателей. К Лу Гуану, зависнувшему между небом и землей, лианами тянулись проводки и трубки, а в их плену чувствовал себя Сяоши, проводивший в кресле подле него не первую ночь. И сколько бы его волоком увести ни пытались и Цяо Лин, и врачи, никому это не удалось. Сяоши подрагивающими руками перелистнул страницы лежавшей сбоку книги, той, что, по его памяти, наиболее часто млела во внимании Лу Гуана. Написанное не обретало в его разуме смысл, а слова и вовсе обратились сплошной чернильной лужей. Какое-то время он бездумно шелестел пожелтевшей бумагой, пока из неё не выпала небольшая карточка. Чэн Сяоши потер уголки глаз и поднял ее, приблизив к лицу. На полароидной фотографии были запечатлены двое юношей, улыбающихся, не ведающих печалей, таких счастливых, что мёртвые бабочки внутри шевелили сломанными крыльями. Сяоши, повиснувший у Лу Гуана на плечах. Лу Гуан снисходительно поглядывающий на него, сущего ребёнка. Сделанная со стороны, немного смазанная, в жёлто-оранжевой палитре заката, она была так красива и волшебна. Сяоши прижал фото к сердцу, а рукой свободной взял ладонь Лу Гуана, нежную, тёплую, поцеловал костяшки синеватые и прошептал: — Я не смогу отпустить, Лу... И снова тихо, лишь писк приборов и мерцающая вера. Мерцающая пока бьётся сердце.