колечко на память, колечко на беду

На руке его много блестящих колец — Покоренных им девичьих нежных сердец. Там ликует алмаз, и мечтает опал, И красивый рубин так причудливо ал. Но на бледной руке нет кольца моего, Никому, никогда не отдам я его. Мне сковал его месяца луч золотой И, во сне надевая, шепнул мне с мольбой: «Сохрани этот дар, будь мечтою горда!» Я кольца не отдам никому, никогда. Анна Ахматова 1907 Я нашла его. На самом деле я нашла его - в тот же день, в который потеряла, и оно до сих пор при мне, то кольцо, которое ты подарила мне 29 лет назад. Когда ты провожала меня и мы уже почти утратили надежду найти его, но все-таки на всякий случай внимательно смотрели на асфальт, я увидела что-то блестящее с правой стороны дороги, в дохленькой пожухлой городской травке. Ты прошла мимо, потому что смотрела налево. Я близоруко наклонилась - это оно! Моя первая мысль - как же я, должно быть, машу руками, что кольцо отлетело в траву. А может быть, это прохожие случайно отфутболили его в сторону. Моя вторая мысль - закричать "ура!" во весь голос и кинуться тебе на шею - ведь с такой большой радости это разрешается даже для друзей, верно? Ты уже прошла немного вперёд, но ещё не заметила, что я задержалась. И вдруг я почему-то, быстро и воровато наклонившись, кладу кольцо в карман брюк и не говорю тебе ни слова. Догоняю тебя, вру, что развязался шнурок. Не знаю, почувствовала ли я тогда, что всё рано или поздно пойдёт по пизде, и тогда ты можешь потребовать кольцо назад? Нет, вряд ли я обладаю даром провидения, и вряд ли бы ты стала требовать назад какую-то жалкую полоску стали. Всё же какое-то предчувствие, пожалуй, точно было. Какое-то недоверие. Потом, в тот же день, ты подарила мне себя, и я долго думала о том, как я нечестно поступила - отхватила сразу два подарка вместо одного, солгала тебе. Нехорошо, когда отношения начинаются с недоверия. Раньше я думала, что и с секса через неделю знакомства нормальные отношения тоже не начинаются - так, что-то несерьёзное. Поэтому я не ожидала от тебя такой... прыти. Да, пожалуй так это и стоит назвать. Ты очень прыткая, Света. Не мне тебя осуждать, ведь именно я творила вещи, которые осудил бы любой нормальный человек. Ревновала тебя ко всем и вся, потому что, как правило, ты нравилась людям больше, чем я. Завидовала тебе, потому что ты всегда вела себя, как сраная интеллигентка, а я рядом с тобой чувствовала себя невозможной провинциалкой - со всеми своими блатными словечками и шутками. А у тебя даже блатные словечки и шутки звучали по-интеллигентски, сука! Я верчу на ладони кольцо. Сколько ещё раз я теряла его - боюсь, не сосчитаю. Снимала, чтобы помыть руки, и забывала на раковинах ванных комнат, на тумбочках в гостиницах, в карманах пиджаков, в свою очередь забытых в гостиницах, в концертных автобусах, на разных мероприятиях... Иногда по пьяни, иногда из-за недосыпа и усталости. Я не хотела его никому показывать. Пока мы с тобой были вместе, я хранила его в маленьком подарочном мешочке - в глубине какого-го нибудь ящика стола. И если ты затевала уборку - потому что я невозможная свинья, как ты не уставала мне напоминать, - я начинала очень нервничать и всеми правдами и неправдами делала так, чтобы ты ни в коем случае не обнаружила кольцо. Ведь враньё становится ещё хуже, если это враньё длиной в год. Длиной в три года. В пять лет... И так далее. И вот мы расстались. Очень ужасно расстались, и я вела себя, как тварь, потому что поняла, что иначе не получится: мне почему-то взбрело в голову, что надо уничтожить до капли всё хорошее, что только было у нас, чтобы не было повода возвращаться и начинать снова эту пытку. Но кольцо я стала носить с собой. Не на пальце, конечно. В кармане, в рюкзаке, на шнурке под футболкой. И постоянно, постоянно теряла. И вновь и вновь обзванивала все гостиницы, всех администраторов самых разнообразных учреждений, в которые меня забрасывала судьба, чтобы мне обязательно нашли моё кольцо и вернули, ЗА ЛЮБЫЕ ДЕНЬГИ. И оно каждый раз возвращалось. Иногда мне казалось, что это единственное в моей жизни, что по-настоящему мне принадлежит. Единственное, что по-настоящему МОЁ. И оно изменило меня и подчинило себе, как Кольцо Всевластия, мерещилось мне в алкогольном бреду, и я выкидывала его в окно, а потом спускалась вниз и долго бродила ночью в кустах с фонариком, матеря свою глупость, спотыкаясь и падая. Да. Оставим сентиментальные сопли - оно напоминало мне о тебе лишь сначала, когда я никак не могла смириться, что тебя нет рядом, хотя это было скорее моё решение - расстаться, и может даже показаться со стороны, что я сама бросила тебя, бросила некрасиво, наверное, впрочем, так и было. Теперь оно напоминает мне о моей молодости, о наших песнях, которые никогда уже так не зазвучат, о наших концертах, которые никогда уже не повторятся - убогие, неловкие, но такие непосредственные и счастливые... Я верчу на ладони кольцо. В последнее время я давно не доставала его - теперь я храню его в небольшой шкатулке в своём огромном доме среди прочих памятных безделушек. Говорят, девочки любят дарить друг другу безделушки... Я искренне стараюсь не интересоваться твоей жизнью и забыть о тебе, изредка поздравляя с днями рождения - твоим и нашей, нет, моей группы, но на моём пути было слишком много глупых поступков и глупых отношений с ненужными людьми, которые теперь превратились в "доброжелателей", не теряющих возможности ехидно сообщить мне, что у тебя происходит - прислать ссылку на какую-нибудь новость о тебе, какое-нибудь выступление, интервью... Обычно ты несёшь какой-то бред про вселенскую любовь, энергию и мировую гармонию. Ничего нового, впрочем. Я верчу на ладони кольцо. На столе передо мной лежит телефон, я только что посмотрела твоё выступление на дне флага нашей с тобой страны, которую мы обе любим. Но, как говорится в плохом анекдоте, есть один нюанс... - Кулаченко? Ты что, хохлушка? Твои озорные кудряшки, твои весёлые глаза. Не первый раз мне задают такой вопрос, и обычно я огрызаюсь. Я всегда ненавидела свою фамилию и была очень рада сменить её - к тому же на такую звучную, "литературную" - Арбенина. Обычно, когда до меня доëбывались с вопросами из-за фамилии "Кулаченко", в ход шли кулаки. Но не с тобой. Ты спросила по-доброму и как будто бы не обидно, к тому же я была ещё гостьей в твоём городе - и что я могла ответить перед обезоруживающей улыбкой, перед твоей светлой гладкой кожей и трогательными аристократичными ключицами, слегка показывающимися из-за воротника? Ты красивая, подумала я. И я поняла, что я буду хвалить твои песни, даже если это окажутся "сопли про любовь". И попробую добиться тебя, даже если тебе не понравлюсь. Что я обязательно трахну тебя во что бы то ни стало, даже если придётся держать тебя и зажимать рукой твой милый приветливый рот. - Нет. Я родилась в Беларуси. Но живу в Магадане. Мы переехали. Мои родители журналисты, искали работу. Твоё лицо проясняется, на нём появляется тень одобрения. Что, рада, что я не из семьи шахтёров вылезла, такая гопница? Вообще гопницей я никогда не была, как бы ни хотелось мне выглядеть брутально и круто. Просто редко смотрелась в зеркало и не любила лишний раз мыть волосы или заморачиваться насчёт одежды. Не то, что ты. Пушистая и светлая, как солнышко, как будто тебя вообще не касается никакая грязь, как будто над тобой не властны жаркое лето и сальные железы. А правда, кто я, Света? Моя страна - Россия, это я знаю точно, её равнодушные сухие руки нескоро забудешь. Но кто я сама? Многие ещё спрашивают, не еврейка ли - из-за носа. Отец вроде и правда был украинцем. Или беларусом? Тогда никто в этом не разбирался. Кажется, на самом деле он написал в какой-то газете что-то "не то". Пришлось бежать через всю страну - тогда это была одна огромная страна. Но мать не любит об этом распространяться - видимо, боялась жить с такими принципиальным. Испугалась, что когда-нибудь он напишет такое, что сошлют всю семью на Колыму... Почти так и получилось. Только добровольно. Полудобровольно. Тебе я об этом так никогда и не сказала. Где моя родина? В кармане у Польши, В кармане у Польши, За воротом Франции. Я пела это в Минске, Могилëве, Киеве, Запорожье, в Краснодаре, Воронеже, в Москве и в Питере, конечно. О, даже Дьяволу меня не надо. Куда же я пойду? Анна Ахматова 28 декабря 1910 Царское Село Куда же я пойду? Хорошо, Света, пусть я буду "хохлушкой". Тогда "хохлушка", если тебе угодно называть так всех людей с фамилией на "-ко", - и Анна Ахматова, которую мы обе так любим. Она тоже сменила фамилию - с украинской. Точнее, взяла псевдоним. Это знает любой хоть немного уважающий себя студент филфака. И я знала. А ты нет. То-то ты удивилась, когда я как-то сказала тебе об этом, потому что ты в очередной раз употребила это мерзкое слово - "хохлушка" - говоря о нашей общей знакомой из Харькова. Я так и сказала: "Тогда и Ахматова твоя - тоже хохлушка!" Специально сказала "твоя", хотя сама её люблю и помню наизусть страницами. Ты даже не поверила мне, полезла в энциклопедию. "Ахматова - псевдоним; настоящая фамилия - Горенко. Анна Андреевна. Родилась в 1889 году в Одессе... Училась в Киеве... - читаешь и испуганно смотришь на меня. - Динка, прости, пожалуйста. Я правда не знала. Мне биографии как-то ни к чему, я сами стихи люблю. Ну она же русская поэтесса, она писала же на русском... Она писала в блокадном Ленинграде!" - восклицаешь ты, и на глазах выступают слëзы, наверное, вспоминаешь рассказы бабушки. Я отворачиваюсь к стене и горько ухмыляюсь: биография не важна тебе, значит. А к чему тогда про блокадный Ленинград? "Да я не со зла *** хохлушкой назвала. Я ничего такого в это не вкладываю... Мы вообще все раньше жили в одной большой стране", - продолжала оправдываться ты, хлопая глазами. Я злюсь, я очень сильно злюсь, резко оборачиваюсь, подскакиваю к тебе и чуть не ору: "Я просто. Хочу. Чтобы ты. Убрала. Из своего. Лексикона. Это. Слово!" "Хорошо, - бормочешь. - Не понимаю только, почему тебя это так задевает. Вроде ведь ты не хо... Ой, извини... не украинка..." Я хочу ударить тебя. Я очень хочу тебя ударить. Иногда я ненавидела тебя. Как можно было при таких чуть ли не графских данных так тупить? А ты иногда по-настоящему тупила, точнее, говоря экологично, искренне чего-то не понимала. И я не пыталась объяснить тебе. Я убеждала себя: людям, которые живут вместе, необязательно разделять одни и те же взгляды. И необязательно всем обладать такой проницательностью, как я. "Да он изменяет ей, это очевидно! " - говорила я про наших общих друзей, а ты снова хлопала глазами и простодушно блеяла: "Да? А как ты это поняла? Может, тебе показалось?" "Зачем ты строила глазки той суке?" - ору на тебя, ору несправедливо, и у тебя есть полное право снова непонимающе вылупиться на меня. Это я дура, конечно. Это я ору посреди улицы, а ты ни в чем не виновата. Ты просто так хитро подмигнула ей и облизнулась, а потом пропала куда-то на час. Просто так. "Если наш хороший знакомый или сосед заболевает, это не значит, что мы должны любить его меньше от этого — наоборот, надо набраться больше терпения", - говоришь ты в заботливо присланном мне "доброжелателем" интервью. А я, видимо, тоже, в своё время была твоим хорошим, но больным соседом? Набраться терпения! Да мы знаем, ты та ещё терпила. Святая! Сука! Я бью кулаком по столу, но вместе с болью приходит и осознание того, что я не очень уж сильно отличаюсь от тебя. Что я ничего не сделала, я такая же терпила. Но есть один нюанс. Эх, Света, Света... I Пришли и сказали: «Умер твой брат!» Не знаю, что это значит. Как долго сегодня кровавый закат Над крестами лаврскими плачет… И новое что-то в такой тишине И недоброе проступает, А то, что прежде пело во мне, Куда-то вдаль улетает. II Брата из странствий вернуть могу, Милого брата найду я, Я прошлое в доме моем берегу, Над прошлым тайно колдуя. III «Брат! Дождалась я светлого дня. В каких скитался ты странах?» «Сестра, отвернись, не смотри на меня, Эта грудь в кровавых ранах». «Брат, эта грусть — как кинжал остра, Отчего ты словно далёко?» «Прости, о прости, моя сестра, Ты будешь всегда одинока». Анна Ахматова 25 января 1910 г. Киев Но как же я любила тебя! Твой успокаивающий голос, и как ты преображалась, когда пела, как будто вся озаряясь неземным каким-то светом. Как я любила твою находчивость и чувство юмора - всем нравились твои шутки, они были мягкими, как кошачьи лапки, и никого никогда не обижали, а я как ляпну что-то - так всё, ложись. Как ты выходила из любой нелепой ситуации, когда я уже начинала истерить и хотела долбить кулаками о стену. И, конечно, как ты отдавалась мне - потому что ты всегда отдавалась мне, даже если ты была сверху, даже если ты была во мне, ты всегда делала это, как будто подчиняясь, безоговорочно доверяя, так беззащитно и ловко одновременно... Ты прыткая, да. Как мягко и примирительно ты опускалась передо мной на колени, расстëгивала мой ремень и ласкала, ласкала меня своим языком, не уставая и не сопротивляясь моим рукам на твоём затылке, моим толкающимся и резким движениям бёдрами, хотя я знала: ты почти задыхаешься, но ты не переставала, ты глухо постанывала в меня и нетерпеливо трогала себя, зная, как меня злит, когда ты делаешь это сама. Ты никогда не сопротивлялась мне. В наши худшие времена я почти насиловала тебя, не жалея твоё и так разбитое на кусочки здоровье, надеясь спровоцировать ссору, надеясь, что ты наконец-то подберëшь с пола своё чувство собственного достоинства и уйдёшь в закат, а я останусь одна швырять пустые бутылки в стену, но ты не уходила. Ты с готовностью отдавалась мне и говорила: "Да, да, ещё", - с бликами отчаянной боли в глазах, но вполне искренне, и вся моя злость безоговорочно таяла от этих слов, произнесённых твоими горячими, готовыми на всё губами. И я опускала свои пальцы в твой приоткрытый рот, а ты облизывала их и, не стесняясь, смотрела мне прямо в глаза, расфокусированно, разнузданно, дико... Как стыдно мне было после! Ты всегда выходила победительницей. Я умею любить. Умею покорной и нежною быть. Умею заглядывать в очи с улыбкой Манящей, призывной и зыбкой. И гибкий мой стан так воздушен и строен, И нежит кудрей аромат. О, тот, кто со мной, тот душой неспокоен И негой объят… Я умею любить. Я обманно-стыдлива. Я так робко-нежна и всегда молчалива. Только очи мои говорят. Они ясны и чисты, Так прозрачно-лучисты. Они счастье сулят. Ты поверишь — обманут, Лишь лазурные станут И нежнее и ярче они — Голубого сиянья огни. И в устах моих — алая нега. Грудь белее нагорного снега. Голос — лепет лазоревых струй. Я умею любить. Тебя ждет поцелуй. Анна Ахматова 1906 Евпатория Ты подсадила меня на себя - в прямом и переносном смысле, и после первых лет эйфории я думала только об одном: как бы слезть, как бы слезть... Кто-то скажет, что я демонизирую тебя, что ты прошла через ад, пережила рак, а я эгоистичная раздолбайка, которой просто повезло... и будет прав. Но как не считать тебя демоницей, когда я-то знаю, каким дьявольским огнём ты горишь в постели - и не только в постели, как будто наконец-то опустошаешься до дна, выпускаешь все терпеливо скрываемые эмоции наружу? Да, я помню прекрасно: "Пойдём... Мне нужно", - говоришь горячо и одновременно трагично, как будто от этого зависит твоя жизнь, и мы заваливаемся в первую же открытую дверь, и ты садишься на меня, ты имеешь меня, ты наслаждаешься и стонешь - и я могу только смотреть, обалдело раскрыв рот и напряжённо нахмурив брови, - потому что не довести тебя до оргазма сейчас - просто преступление. Я даже не успеваю возбудиться - и лишь потом, оставшись наедине, понимаю, что мы сотворили, и вспоминаю всё до мельчайшей детали - ощущение твоей плоти, обхватывающей мои пальцы, твои руки на моих плечах, ты скачешь на мне, ты так хочешь меня - как я могу отказать тебе, милая, как я могу думать о чём-то ещё? Я надеваю и снимаю кольцо несколько раз. По-прежнему впору. Теперь вряд ли бы свалилось - руки постарели, кожа стала толще. Моя рука ползёт вниз по животу. Я закрываю глаза... Я лилий нарвала прекрасных и душистых, Стыдливо-замкнутых, как дев невинных рой, С их лепестков, дрожащих и росистых, Пила я аромат и счастье и покой. И сердце трепетно сжималось, как от боли, А бледные цветы качали головой, И вновь мечтала я о той далекой воле, О той стране, где я была с тобой… Анна Ахматова 22 июня 1904 Одесса Вот только на лилии у меня аллергия. Слишком сильный и тяжёлый запах. ...У нас дома ты носила иногда одну очень короткую и игривую юбочку - голубую и пышную, с кружевными оборками. Вообще ты не очень любишь (или не очень любила?) юбки, но всегда признавала их технические преимущества - можно не снимать. И сколько раз ты нагибалась в этой юбке так, что не подойти к тебе сзади было невозможно - сначала в шутку прижаться к тебе бёдрами - и мы смеялись, как мы смеялись! Но скоро было не до смеха... Я хватала тебя за талию, прижимала к себе, задирала юбку - и шлëпала, сильно и с азартом. Как вдохновенно я себя чувствовала в эти моменты - как капитан на палубе: право руля! лево руля! - щедро раздавала шлепки, раскрасневшись и по-настоящему веселясь: вот она, молодость, вот она, жизнь! У тебя был какой-то особенный стон для таких случаев - особенно будоражащий и жадный. И ни от чего ты не намокала так быстро, как от этих шлепков. Это было ни с чем не сравнимое удовольствие - входить в тебя сзади, чувствовать, как ты выгибаешься - и мне всегда очень хотелось трахнуть тебя так, чтобы обе руки были свободны и я могла крепко держать ими твои бёдра. Мы обзавелись для этого соответствующим приспособлением, шутя и смеясь, потом - бесконечно долго кайфовали и кричали, ты - от напряжения и приятной заполненности, я - от сумасшедшего чувства обладания. А потом я трахнула тебя в рот, смотря, как ты захлëбываешься слюной, как на твоих глазах выступают слезы, но ты принимаешь и принимаешь, и твои губы, мягко обхватившие этот дурацкий страпон, я не забуду никогда, потому что я могу поклясться, что я чувствовала всё это собственным телом. Я восхищалась не только тобой и твоей безотказностью, но и тем, как мы смотримся вместе. Да, я очень любила НАС. Мои руки у тебя на животе, такие неидеальные, смуглые и грубые по сравнению с твоей белой, мягкой кожей, похожей на крем на торте. Так же хотелось слизать... У тебя на груди - сжимающие её, терзающие, но никогда не способные лишить её первозданной нетронутости и девственности, сколько бы я ни кусала твои нежные розовые соски. В одной из гостиниц, где мы останавливались из-за концерта, в номере на шкафу было огромное зеркало - во всю дверцу. Я до сих пор помню как сейчас - всё то, что мы делали, отражалось в зеркале, - и я смотрела, не отрываясь, и восхищалась: неужели это я? Неужели это я, такая сильная, грубо беру тебя сзади, прижавшись к твоей спине, а ты стоишь на коленях и отчаянно тянешь ко мне своё лицо, рискуя свернуть себе шею - только чтобы я могла поцеловать тебя, хотя поцелуем это не назовëшь: скорее, ворваться в твой рот языком и взять тебя, взять одновременно и сверху, и снизу. Неужели это Я сажусь на тебя, сохраняя контроль и выбирая темп по своему вкусу, а ТЫ услужливо предоставляешь мне свои пальцы - неужели это МЫ такие красивые? Такие разные, но во многом похожие - и поэтому такие красивые вместе. Я вспоминаю, как ночью мы часами читали друг другу стихи, наизусть и по уютным старым томикам. Как я сидела, опустив голову, у твоей постели полусонная, полупьяная, заставляя себя не спать - ведь у тебя случился очередной приступ боли, и я должна быть здесь, я должна оберегать тебя... конечно, я в итоге засыпаю и смачно падаю на пол. Ты смеëшься: "Ой, Динка... Ну ты чего..." Я упаду ещё тысячу раз и окончательно расшибу свою дурную голову - ты только смейся... Мы катаемся на велосипедах, которые взяли напрокат в какой-то глуши. Едим самые подозрительные и невообразимые блюда бюджетом в две копейки из студенческого кошелька. Я забираюсь на дерево, ты бегаешь и кричишь внизу, как Пятачок, боишься, что я упаду. Я делаю из ладони козырёк от солнца и смотрю вдаль, обняв другой рукой шершавый ствол дерева, а в голове роятся песни - об этой головокружительной высоте и о тебе. Мы покупаем на распродаже видик и наконец-то смотрим тот огромный список фильмов, который составили вместе. Нам часто нравятся разные фильмы. Люблю с тобой спорить. Я пытаюсь готовить - вся кухня в подсохшей сырной стружке. Ещё я люблю чинить что-то в доме - то есть окончательно доламывать, скажешь ты. Когда у нас появились деньги, мы спускали их на какие-то безумные подарки друг для друга. Ты подарила мне кожаный брендовый ремень, который уже давно истрепался в клочья, конечно, но служил мне верой и правдой лет 10. А я очень любила дарить тебе духи, невозможно утончённые и дорогие. Короче говоря, мы были странной, но настоящей семьёй. И любили друг друга, любили бесконечно... Как долго я не могла привыкнуть ни к кому, кроме тебя. Как долго я злилась на всех девушек за то, что они не могут тебя повторить. Я пыталась воссоздавать те же сценарии, учить их твоему поведению, часами в подробностях описывала, что конкретно мне нравится и как - и бедные девочки старались, и выкладывались по полной, и приносили мне удовольствие, делали мне приятно своими тонкими пальчиками и язычками - но это всё было не то. "Даже если ты подаришь новое, это будет уже не то... " Я снова смотрю на экран. Я давно уже не люблю тебя, но вырезать тебя из моей жизни, как вырезали из тебя злую, всепожирающую опухоль, невозможно. Да и ты не болезнь, а живой человек, которого я безумно любила. Иногда я жалею о том, что вообще познакомилась с тобой - даже если одна я не добилась бы такого успеха, даже если без тебя никогда не испытала бы такого счастья - не испытала бы и боли. Что такое предательство? Для многих людей это то, что сделала я. Для меня это то, что сделала ты. Я резко встаю, одним рывком открываю окно и швыряю кольцо. Застываю на пару секунд, как будто в ожидании какого-то облегчения или освобождения. Выругиваюсь, хватаю куртку, и бегу, бегу по лестнице, бегу вниз всё быстрее, вытирая злые, упрямые слëзы. Кольцо лежит в траве, и бесстыдно смотрит на меня, и смеётся твоим звонким стальным смехом. О Боже, за себя я все могу простить, Но лучше б ястребом ягненка мне когтить Или змеей уснувших жалить в поле, Чем человеком быть и видеть поневоле, Что люди делают, и сквозь тлетворный срам Не сметь поднять глаза к высоким небесам. Анна Ахматова 1916 (?)