What we do in the shadows

      Городской шум давил на уши, заставляя Леви спешить мимо галдящих прохожих и ушлых продавцов. Отсюда хотелось поскорее смотаться, проскочить этот балаган и добраться, наконец, до штаба. Город кишмя кишел людьми, провонявший нечистотами и потом.       Рынок представлял собой идеально подобранную смесь из чарующих ароматов протухшей рыбы и отхожего места. Леви летел мимо прилавков, не решаясь даже взглянуть на их содержимое.       — Эй, парень, посмотри-ка сюда, — окликнул его незнакомый голос.       Грубое «отвали» на полуслове зависло на языке, когда Леви вскинул голову и увидел ее.       Он не сразу заметил проржавевшие металлические прутья и столпившихся у клетки людей. Несколько работорговцев стояли неподалеку, и Леви нехотя перевел взгляд на того, кто окликнул его. Обрюзгший, неопрятный мужик бряцал связкой из длинных ключей, с вызовом глядя прямо на Леви.       — Давай-давай, посмотри повнимательнее, какие красотки!       Леви уже было шагнул вперед, ему было некогда ошиваться на площади, собирать на зеленом плаще вонь, но взгляд невольно вернулся к клетке.       Девушка стояла совсем близко к прутьям, пустым невидящим взглядом уперлась куда-то вдаль.       — Понравилась? — один из мужчин с мерзенькой улыбочкой провел по прутьям, приближаясь к девушке.       — Чего стоишь тут как сонная муха, а ну!       Он ткнул ее ключом в бок, и она вздрогнула, уставившись на работорговца. Он отпер клетку, грубо выволакивая девушку на улицу. Босые грязные ноги наступили на мостовую. Леви не мог оторвать взгляд. Жадно рассматривал ее, словно подбирая лошадь на вылазку. Красивая. Высокая, с черными длинными волосами, она глядела сквозь него. Большие грустные серые, словно небо перед самой грозой, глаза медленно рассматривали его в ответ. Странный разрез. Необычный. И кожа молочно-белая.       — Цену уступлю — не девочка уже.       Леви еще раз окинул ее взглядом с ног до головы, прицениваясь.       — Покажи ее.       Работорговец, не мешкая, потянул ткань едва прикрывающей ее колени рубахи вверх, и девушка покорно подняла руки, позволяя обнажить себя.       Сердце на мгновение замедлило свой ход, набираясь сил, чтобы застучать быстрее. Стройное, нежное, белое тело с розовыми, словно весенние бутоны, сосками, казалось, сошло с изящных дворцовых картин. Как это создание оказалось на площади, в этой грязи и вони? Такое молодое, но уже исполосованное порезами и шрамами тело было прекрасно. Красивая как кукла.       Леви сразу приметил, какая она тихая, забитая и послушная. Может, и не помешает, наконец, завести себе подружку?       — Сколько?       — Две золотые.       Леви помялся. Не слишком дорого. Что-то с этой девушкой было не так. Он быстро прокрутил в голове известные ему заболевания и поморщился. Пускай всего две золотые, но содержать рабыню, которая подохнет, дело неблагодарное.       — Что у нее?       — Да скоро уж восемнадцать.       Леви кивнул. Ясно, значит, просто старая.       Он еще раз внимательно осмотрел ее оголенное тело, а она стояла по струнке, не шелохнувшись, словно нагота для нее больше не имела смысла, словно стоять голышом посреди людей для нее было сродни дыханию. Ну конечно. Рабыня для утех. Чего он ожидал.       Ее еще мгновение назад персиковые губы начали синеть. Леви понял, что она замерзает, и поежился в своем плаще. Действительно, не жарко.       Две яркие монеты блеснули на солнце, падая в раскрытую грязную ладонь работорговца.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      Завести себе было делом обычным. Много кто покупал себе возможность быстро сбросить напряжение и не думать о грязных вонючих клоповниках, гордо называющихся борделями. Леви брезговал захаживать туда, несмотря на позывы тела. Купить девчонку было проще всего. Часто чистые, долгое время принадлежавшие паре-тройке прошлых хозяев, они были словно послушные выдрессированные собачонки, которых можно было держать поближе к себе.       Те, кто поудачливее, попадали к богатым, жили в достатке и роскоши, расплачиваясь своим телом. Невезучие же попадали в армию.       Как только высшим чинам надоедала их новая игрушка, они отдавали ее солдатам пониже. Никто и не думал проверять, что делают с теми девушками. Все знали одно — через некоторое время они пропадали без следа. Так даже лучше. Лишние рты никогда не приветствовались в армии. Более сердобольные начальники пытались девушек перепродавать, но после солдат никто рабынь брать не хотел. Оно и ясно. Затраханные до полусмерти, едва живые, они никого не могли заинтересовать.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      В комнате было тепло. Каменные стены хранили духоту ранней осени, из окна едва потягивало свежим ветром. Леви рассматривал стоящую перед ним вымытую девушку, словно не успел насмотреться на площади. Тонкие руки, тонкие ноги. Вся она какая-то тонкая. И несмотря на сложение, грудь и бедра были что надо. Даже скрытые чистой рубахой, сильно выделялись сквозь плотную, грубую ткань.       — Имя.       Он смотрел на нее исподлобья, ожидая ответа. Грозный, холодный, внимательный. Девушка не реагировала на его взгляд, смотрела все так же — сквозь него.       — Называйте, как хотите, господин.       — Имя, — Леви повторил громче. Придумывать прозвища ему было некогда.       — Микаса, — шепнула она подсевшим голосом.       Давно не называла своего имени? В голове промелькнула единственная мысль — красивое. Все в ней было прекрасно — тело, лицо, кожа, даже аромат. Легкий запах ее тела щекотал ноздри. Волосы приятно пахли, вымытые его мылом, и Леви подошел ближе, провел по ним рукой, проглаживая по всей длине, наматывая прядь на кулак.       Слишком длинные.       — Отрежешь. Не хватало еще, чтобы ты подцепила вшей.       Микаса кивнула. Послушная. Хорошо. Леви не терпел возражений от женщин. Рабыня должна быть безропотной, тихой и покорной. Он не понимал мужчин, любящих девушек с характером, платящих втридорога за строптивую красавицу. Леви не хотелось, чтобы какая-то сумасшедшая откусила ему член.       Он лениво опустился в кресло, стягивая со стола бумаги.       — Приступай.       Леви неоднозначно махнул в сторону брюк, но Микаса все поняла, опустилась на колени, со звоном отщелкнула ремень, расстегнула пуговицу. Член легко выскользнул из брюк.       Возбуждение уже давно пульсировало внизу. Один лишь вид этой Микасы будоражил естество, но Леви не смотрел. Читал отчет, пытаясь сверить осточертевшие подписи и цифры.       Тело пронзило приятной судорогой. Микаса обхватила его мягкими губами, ловко скользя вниз, языком смазывая член. Леви со стоном опрокинул голову назад. Во рту было так влажно и горячо, что он невольно дернул бедрами вперед, заставляя ее заглотить больше.       Давно у него не было женщины, внутри все горело, жаждало. Бумаги пришлось отложить. Она умело двигалась, заставляя Леви шумно вздыхать, ловя ее ритм. Так тягуче-сладко. Она медленно скользила вперед и назад, и Леви не выдержал, схватил за волосы, задавая свой темп. Микаса легко подчинилась, словно чувствуя его желание. Ее язык приятно огибал контуры, стимулируя уздечку, и Леви резко толкнулся вперед, упираясь в небо, заставляя ее сглатывать семя.       Он резко вышел, распластавшись по креслу, с опадающим членом, а Микаса так и осталась сидеть на коленях, послушно ожидая новых просьб. Лишь вытерла пальцами след от потекшей слюны.       Леви ладонью зачесал влажные от пота волосы назад, разглядывая Микасу перед собой. Всего две золотые. Он нашел настоящее сокровище.       — Иди, — приказал он, и она встала, оглядывая комнату.       — Простите, господин. Куда?       Леви тяжело вздохнул, застегивая пуговицу на брюках. Объяснять, где его комната, втолковывать ей простые вещи ужасно не хотелось, но пришлось. Микаса, дослушав до конца, вышла.       Он не боялся, что она сбежит. Было видно, что ее сломали задолго до него. Как привязанная к будке собачонка, Микаса не уйдет от своего хозяина далеко. Уже и не понимает, что нет ни цепи, ни поводка, что можно рвануть к свободе. Оно и к лучшему. Она была слишком хороша, хотелось оставить ее подле себя, и если бы пришлось приглядывать за ней, она стала бы настоящей занозой в заднице. Леви мог бы, конечно, на самом деле посадить ее на цепь, но лишние телодвижения всегда доставляли ему неудобство. Да и железные колодки часто заставляли кожу под ними гнить.       Тихий вечер накрыл кабинет совсем внезапно. Леви понял, что стемнело, лишь когда окончательно перестал различать строчки на бумаге. Устало потирая напряженные глаза, он откинулся на спинку кресла, понимая, что разжигать керосинку нет никаких сил. Мотания по городу высосали из него все соки, и казалось, что в ноздрях навсегда застрял этот зловонный аромат. Душу грела лишь рабыня в его комнате.       Потянувшись, Леви сложил документы на столе в аккуратную стопочку и отправился в комнату.       Микаса сидела прямо на полу, поджав ноги. Руки сжались в кулаки, спокойно лежат на бедрах, взгляд в пол. Интересно, она так все время просидела?       Леви подошел ближе, взял за подбородок. В последних отблесках вечернего света повнимательнее рассмотрел ее лицо — повернул влево, вправо. На первый взгляд ни единого недостатка: красивые, яркие, пухлые губы, пышные ресницы, бледная, почти фарфоровая, гладкая кожа. Он внимательно всматривался в нее, сильнее вжимая пальцы в щеки, чтобы найти хоть один изъян. Резко опустил, и Микаса дернулась, едва удержав голову.       Леви зашуршал в тумбочке, выуживая ножницы.       — Давай, — он махнул ими у нее перед лицом, и Микаса послушно взяла их, оттягивая длинные пряди. Волосы неровным потоком посыпались вниз.       Леви стягивал с ног тяжелые сапоги, сбрасывал рубашку, надевал простые штаны, готовясь ко сну, и мерный тихий вечер нарушался лишь ритмичным звуком смыкающихся металлических лезвий.       — Дай сюда, — сказал Леви, вставая с кровати. Резала волосы она отвратительно. Все неаккуратными клоками. Только испортила весь свой вид. Он зажег на тумбочке керосинку, забрал ножницы и быстро подровнял распушившиеся короткие обрубки.       — Убери, — резко приказал, глядя на гладкие локоны, расползающиеся по каменному полу, словно большие черные пауки.       Микаса, ни слова не сказав, поднялась с места, руками собирая еще мгновение назад принадлежавшие ей волосы. Леви указал на веник в углу, и она все так же молча быстро прибралась.       Леви не смотрел на нее. Даже само ее присутствие не давало покоя и заставляло кровь бурлить внутри. Возбуждение накатывало, несмотря на сложности дня и общую усталость.       Взять ее еще или потерпеть до выходных, когда можно будет попользоваться вдоволь? Леви потянулся на кровати. Для чего он ее купил, если не для этого?       — Иди сюда.       Микаса встала с пола, забираясь к Леви в кровать. Он тут же прижал ее к себе, руками изучая такое новое для него тело. Поглаживал руки, бедра, скользил вверх, забираясь под рубашку, ближе к нежным складкам. Сухая.       Леви стянул с нее рубашку, вглядываясь в мягкие черты. Кормили ее явно плохо. Живот впалый, ребра обтянуты кожей, ключицы остро выпирают. Леви коснулся их губами, словно пробуя на вкус. Сжал рукой грудь, потирая нежные соски, оттягивал кожу шеи влажными поцелуями, и Микаса откликалась, выгибалась навстречу, поглаживала его руками — несмело, словно пытаясь понять границы дозволенного. Ее тонкие пальцы бегло касались спины, заставляя кожу заходиться мурашками, и Леви позволял ей касаться себя, изучать. Пускай покажет, на что способна.       Он на мгновение оторвался от нее, разглядывая на коже алые следы, вгляделся в такое же бесчувственное фарфоровое лицо, взял ее за подбородок, проводя большим пальцем по пышным мягким губам и коснулся их своими. Микаса ответила на поцелуй, приоткрыла рот, позволяя Леви ворваться внутрь языком. Такая же горячая, как и днем. Снаружи такая пустая и безжизненная и такая волнующе-мягкая внутри.       Леви еще раз провел рукой внизу. Особенно ничего не поменялось. Она совсем его не хотела?       Леви стянул с себя брюки, рукой поглаживая требующий разрядки член. Облизал пальцы, проникая внутрь. Микаса дернулась, то ли от неожиданности, то ли от неприятных ощущений, и ее вдруг стало немного жаль. Рабыню. Какие глупости. И все же Леви задвигал пальцами внутри, не спеша войти.       Микаса неровно задышала, потянулась к Леви руками, и он позволил обхватить себя, опускаясь к ней ниже. Пальцы почувствовали едва выделившуюся влагу, и Леви вытащил их, распределяя смазку по себе, уперся в лоно, толкаясь внутрь. Микаса выгнулась вперед, сразу начиная двигать бедрами ему навстречу.       Леви едва не потерял голову от нахлынувших ощущений. Пользованная, но такая горячая и узкая, что сносило крышу.       Микаса жалась к нему, но Леви не позволил взять контроль, вжал ее в простыни своим телом, быстрее толкаясь вперед, входя глубже, до конца. Она тихо постанывала, уперевшись ему в плечо, и Леви думалось, что ей правда нравится. Член быстро и легко скользил внутри, возбуждение доходило до предела. Леви чувствовал, как лоно обхватывает его, как сжимается в такт с его толчками, и не сдержался, кончил прямо внутрь. Волна удовольствия прошлась по телу, оголяя нервы, прошибая до мозгов, и Леви нехотя вышел из нее.       Из приоткрытого окна тянуло осенним холодом. Пришлось побыстрее натянуть брюки и рубашку, встать и захлопнуть дребезжащие створки. В комнате было совсем темно. Лишь дрожащий свет керосинки освещал небольшой угол, и Леви снова опустился на постель. Микаса сидела рядом, поджав колени к груди.       Леви мельком оглядел ее, подрагивающую от прохладного воздуха, сжавшуюся, с раскрасневшимися щеками. Заметил маленькое влажное пятно на простыне, как вытекает из Микасы его семя, и чертыхнулся про себя. Лишь бы не забеременела.       Рукой он подтолкнул ее слезть с постели. Сил на смену простыни уже не было. Микаса сползла вниз, натягивая на себя рубашку. Леви потянулся к тумбочке, гася керосинку. Комната погрузилась в темноту. Он отвернулся к стене, натягивая одеяло повыше.       Микаса легла рядом, на каменный пол, сжалась в комок. По полу сквозил холодный воздух, но все же приятнее, чем ледяной металл клетки. На плечи швырнули что-то большое. Микаса приподнялась на локтях, во все глаза уставившись на темную ткань.       Плащ.       — Спасибо, господин, — удивленно шепнула. Привыкла уже к холодному сыроватому полу.       — Дура, — проговорил Леви, снова отворачиваясь.       Сам не знал, зачем. Вырвалось. Леви всегда считал девушек, продающих свое тело, глупыми грязными мерзавками, не способными на честный труд. Раздвигали ноги за гроши, нашли простой способ не подохнуть с голоду. Как низко и отвратительно.       Микаса неприятно выбилась из этого ряда. Не заискивала, за весь день ни разу не попыталась угодить ему, подобраться ближе, чего-то попросить. Не спорила, не пререкалась. Раздражала.       Ему не хотелось бы тратить свое время на глупые просьбы, но Микаса молчала, словно в ней не осталось совершенно ничего. Она ведь и впрямь пустая. У нее не может быть своего мнения, своих желаний. Микаса лишь красивая обертка, мертвая внутри. Умеет только выполнять команды, выдрессирована соглашаться, говорить «да, господин», «как скажете, господин».       Она замолчала. Не было слышно ни единого звука. Леви прислушался, казалось, она даже не дышала.       — Капитан, — звук собственного голоса разорвал тишину, и Леви услышал, как Микаса повернулась или посильнее закуталась в плащ. Ответа не последовало.       — Зови меня капитаном, — повторил он, и шум внизу повторился.       — Как прикажете, капитан.       Заученная, искусственная фраза. Была ли в ее мозгу хоть капля сознания, немного собственных желаний? Леви не стал больше задумываться ни о чем, прикрывая глаза.       Уснуть, как впрочем и всегда, у Леви так и не получилось. Поднялся с постели с первыми лучами солнца, разминая затекшее тело. Взглянул на спящую Микасу у кровати. Она лежала, свернувшись калачиком, казалась совсем маленькой, несмотря на высокий рост. Будить ее было незачем, и Леви, быстро собравшись, вышел из комнаты. Дел было невпроворот. Бесконечные отчеты, доклады, описания продовольствия и куча прочих никому не интересных и не нужных документов. Желудок заурчал, и Леви глянул на часы. Время завтрака уже подходило.       Микаса дернулась, увидев его в дверях. Леви начинало раздражать, что она шарахается от каждого звука, но пока еще терпел. Скоро она привыкнет. Леви поставил на тумбочку миску с кашей, и положил рядом завернутые в полотенце приборы и хлеб.       — Надеюсь, умеешь есть ложкой.       — Умею, капитан, — ответила Микаса, поднимаясь с пола.       Приглашать ее не пришлось, и Леви спокойно оставил ее с едой. Выводить ее на всеобщее обозрение снова не хотелось. Слишком много желающих позарятся на нее. И пока он не был готов поделиться. Парочка парней уже успела оценить ее вид, и ведь она не будет сопротивляться, если не приказать. Хотя с обученными солдатами она все равно не справится.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      Несколько дней к Микасе он не прикасался. То не было сил, то времени, то просто не хотелось. Перед вылазкой он и вовсе не желал даже чувствовать кого-то рядом с собой и отправил ее ночевать в кабинет. Ночь была тихая, светлая, звездная, и луна на высоком чистом небе, как назло, напоминала светлое кругловатое лицо Микасы.       Поэтому он и не покупал девушек. Знал, что они будут отвлекать его от разведки, работы. Не хватало еще вылезать к титанам уставшим и измотанным.       Синяя осенняя ночь уже опустилась на казармы, когда отряд и Леви вернулись в стены замка. Усталость наваливалась громадным комом из проблем. Злость, растерянность, уныние — все сплелось в одно-единственное чувство отвращения к проклятой службе, выжимавшей из него все соки.       Он, не раздеваясь, притянул Микасу к себе, впиваясь в ее нежные губы, поглаживая ее тело, приобретающее нормальные формы. Кормил, как нужно.       Микаса прижималась к нему, даря ощущение того, что все это не зря, что есть хоть один человек, который целиком и полностью зависит от него, чья жизнь в его руках, и он может распорядиться ей, как хочет. Любить или растерзать в порыве злости на сотни кусочков, скормить местным псам и никогда не вспоминать о существовании Микасы.       Он развернул ее, заставив руками упереться о стену, приподнял рубаху, резко вошел. Микаса шикнула, и он взял ее за короткие волосы, оттягивая голову на себя, заставляя повернуться, ответить на требовательный, сжигающий поцелуй. Леви грубо ласкал ее, сминая грудь, ускоряя темп, слушая, как гремят ремни УПМ, как разносятся по комнате звонкие влажные шлепки. Леви вышел так же резко, рукой помогая себе кончить, и прямо в одежде завалился на кровать, не в силах даже снять с себя сапоги.       Сквозь сон он чувствовал, как кто-то стягивал с него ремни.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      С каждым днем становилось холоднее. По утрам на траве блестел синеватый иней, и туман не рассеивался, пока солнце не зависнет совсем высоко. Пришлось раскошелиться на одежду для Микасы. Не так давно она подхватила насморк, и прикасаться к ней было противно. Снова наблюдать ее сопли Леви не хотел, и теперь в ее углу стало теплее. Раздобыл для Микасы старое одеяло.       За все время она так и не проронила ни единого лишнего слова. Говорила лишь когда спросят, чаще просто кивала, соглашаясь, или благодарила в своей бесцветной манере.       Снег за окном повалил неожиданно. Леви поднял взгляд — все вокруг превратилось в сплошную белую пелену. Крупные, пушистые хлопья медленно оседали на землю в свете тусклых солнечных лучей. Морозные узоры поблескивали на стеклах.       Раздеться в кабинете было невозможно. Холод стоял невыносимый, и лишь в комнатах бывало немногим теплее.       Микаса заметно похорошела. Щеки приобрели нежный румянец, тело стало мягче, плавнее, привлекательнее на вид. Кости не торчали, не впивались в кожу. Касаться ее было много приятнее, и Леви часто пользовался ей перед сном. Секс согревал, и ложиться в холодную постель было не так тяжело.       Томный вечер медленно оседал над разведкой, когда Леви впервые за долгое время закончил с бумагами раньше, уже предвкушая, как вернется к своей Микасе.       Она стояла у окна, вглядываясь вдаль. Леви уже разрешал ей походить по комнате, выйти самой на небольшую прогулку по коридорам, но ничего больше. Леви начинал ей доверять. Чувствовал, что не должен, что дворняга всегда должна сидеть на привязи, что должна находиться подле хозяина, но называть Микасу дворнягой не получалось даже в мыслях. Похорошевшая, округлившаяся, она казалась еще красивее, чем была в тот день, когда он купил ее.       Леви жадно разглядывал мягкие приятные изгибы, подходя сзади почти бесшумно, желая коснуться ее как можно скорее. Руки обхватили теплое, податливое, безотказное тело. Без лишних слов он развернул ее к себе, поглаживая по румяным щекам, прижался сильнее, зацеловывая тонкую кожу шеи, огибая ладонями нежную грудь.       Микаса поддавалась его ласкам, льнула к нему. Люди говорили, что нельзя купить любовь. Глупости. Что это, если не она? Микаса была всецело его, принадлежала ему. Была идеальной в своей покорности и кротости.       Вместе с ней он опустился на кровать, стягивая с нее одежду, жадно зацеловывая тело. Она пахла им. Была его частью. Микаса гладила его по щекам, заглядывала в глаза, целовала и тихо постанывала, когда он касался ее груди, бедер, живота. Леви нравился ее тихий приятный голос.       Он быстро разделся, несмотря на холод, желая каждой частичкой себя чувствовать ее. Микаса была умелой. Как только Леви дал ей понять, что она может делать все, что ей хочется, она показала всю себя. Доставляла ему удовольствие разными способами, отыскивая самые приятные, все чаще прибегая к ним. Леви тонул в ней, в ее горячих руках и поцелуях.       Он поглаживал ее внизу, заставляя себя плавиться от томления, ласкал ее, возбуждая. Микаса быстро к нему привыкла, и Леви не составляло труда разогреть ее как следует. Он развернул Микасу, заставляя лечь на живот, приподнял ее бедра, поглаживая, целуя ягодицы. Провел рукой по влажному лону, смазывая пальцы, скользя выше, проник меж бедер, растягивая.       Микаса прогнулась сильнее, и Леви повернул руку, большим пальцем скользя по набухшим складкам, вводя его и вытаскивая, наслаждаясь видом, тем, как она подается назад, сильнее насаживаясь на пальцы. Терпеть больше не было сил. Леви пристроился сзади и сразу вошел. Ее мышцы плотно сомкнулись вокруг него, и Леви шикнул, не сдержав вздоха. В ней всегда было слишком хорошо.       Он вдавливал Микасу в подушку, держа руку на шее, и жадно двигался вперед, чувствуя, как по телу приятно рябит наслаждение. Не выдержал, вышел, развернул Микасу к себе, прижимаясь к ней всем телом, утыкаясь в шею, снова подался вперед, и она тихо простонала, выгибаясь ему навстречу.       Леви хватило всего пары толчков, чтобы кончить. Он прижимал ее к себе, не желая отпускать. Ждал, пока выровняется дыхание, пока не почувствует, как остывает кожа, как холодит спину сквозняк из окна.       Леви нехотя отстранился, переваливаясь на спину. Тело неприятно липло от пота, но стало совсем холодно, и он натянул одеяло, расслабляясь под быстро согревающейся тканью. Микаса уже сидела, собираясь встать, и впервые за все время Леви не захотелось, чтобы она уходила. Слишком холодно спать одному, и теплое женское тело приятнее грубой ткани рубашек и брюк.       Леви привстал, подтягивая Микасу к себе, прижал, накрывая их двоих одеялом. Под его ладонью ее грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию, такое тихое и спокойное. Леви бросил взгляд на часы. Времени до отбоя еще много. Спать совсем не хотелось.       Он развернул Микасу, вглядываясь в ее лицо. Она все так же напоминала ему красивую куклу. Такую, каких можно встретить на витринах дорогих магазинов. Он так же, как и придворные дети, играл с ней, мог сделать все, что угодно. Она не отказывала. Безвольная, безжизненная. Пустые глаза, пустая душа. Какая она внутри? Захотелось вдруг раскопать в ней ее настоящую, выдрать то, что она запрятала за маской, узнать, кем она была, что делала до того, как попала к нему. Интерес возник неожиданно, внезапно.       — Расскажи о себе, — собственный подсевший голос звучал отчужденно. Было странно расспрашивать рабыню. Вряд ли она могла рассказать что-то стоящее, но уснуть вряд ли получится. Лежать с ней в обнимку просто так целый час было бы хуже.       — Что вы хотите знать, капитан?       — Не знаю. Про детство.       Микаса подняла глаза на него, и в ее серых, тусклых радужках отразилась такая непомерная тоска, что Леви уже пожалел о том, что спросил. У всех у них одна и та же сопливая история. Нечего и слушать, но Микаса уже открыла рот.       — Я плохо помню. Жила где-то в горах с матерью и отцом, пока их не убили, а меня забрали работорговцы. Быстро продали одному мужчине.       Ее голос был нежным и тихим, словно ее не трогало то, что она рассказывала, и Леви с наслаждением слушал теплые нотки в ее словах.       — Кем он был?       — Не знаю, я никогда не слышала его имени.       — Расскажи про него.       Микаса вздохнула. Едва заметное проявление эмоций. Леви чувствовал, что задевает что-то в ней, и слушал уже внимательнее.       — Он был взрослым мужчиной. Как вы, наверное. У него было красивое лицо, доброе. Леви напрягся. Странное чувство возникло в груди. Что он чувствовал? Было неприятно слушать, как она отзывается о прошлом хозяине. Леви убеждал себя в том, что Микаса целиком и полностью его, что ни к одному мужчине она не привязывалась так, как к нему, не зависела так, как от него.       — Тебе нравилось с ним?       Она сжалась. Опять укол в самое существо. Что ему нужно спросить, прежде чем он впервые увидит ее слезы?       — Мне было лет девять, — шепнула, словно это говорило о многом и замолчала. Леви приподнялся над ней, заглянул в глаза. Он видел, как она хотела отвернуться, но не решилась.       — Рассказывай дальше. — Леви опустился на подушки, снова теснее прижимаясь к ней. Вибрации по телу от ее голоса были приятными, хотелось слушать и слушать, как она шепчет.       — Мне нечего рассказать. Он многое делал со мной. Потом продал другому. От него я попала к вам.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      Микаса напряглась сильнее. Сколько раз ей задавали такие вопросы? Мужчины, думающие, что ее чувства можно до бесконечности трепать, выворачивать наизнанку до потери пульса, что можно разворошить все естество и тянуть наружу самые страшные вещи, словно она больше не может видеть, слышать, чувствовать.       Только бы не спрашивал ни о чем больше, только бы не спрашивал — молилась про себя, иначе пропадет.       Прошлый господин любил слушать, как терзают тело маленькой девочки, снова и снова, упиваясь самыми мерзкими подробностями, прося рассказать больше, еще. Тело больше не чувствовало, как над ним измываются, уже не болело, не отзывалось, только поддерживало в ней ненужную, невыносимую жизнь. Но глупое сознание помнило все, до мельчайших деталей. Подбрасывало образы того, как над ней издевались, как страшно было понимать, что самое ужасное — не так уж и плохо, что бывает еще хуже. Что никого не волнуют ее слезы, никого не пугает вид ее крови, никто не хочет думать о том, что она человек, что она чувствует. Микаса больше не пыталась сбегать, не пыталась наложить на себя руки, все попытки пресекались, и после лишь появлялись новые шрамы.       Пришлось смириться.       Тело больше не принадлежало ей самой, и больше никогда не будет принадлежать. Все, что осталось внутри — истоптанное сердце. О Микасе больше никто не думал, как о живой женщине. Она не была чьей-то дочерью, сестрой, женой. Не была и никогда не будет любима. Не познает, каково это — растить собственного малыша. Она уже перестала даже мечтать об этом, хотя когда-то давно еще пыталась. Пока и эти мечты не раздавили грубые руки, бесконечно лапающие ее тело.       Микаса привыкла нескоро, но как только попала к военному, поняла — никакого выхода нет. Здесь за ней следят абсолютно все. У нее нет ни единого шанса выбраться. Знала, что как только она надоест этому капитану, он отдаст ее на растерзание солдатам. Слышала эти жуткие истории и молилась по ночам, чтобы не оказаться на месте этих девушек, которых без устали брали мужчины, истязая до смерти.       Микаса была послушной, покорной, только чтобы подольше продержаться, провисеть на волоске. Ей хотелось верить, что капитан будет к ней добр. Все еще верила в сказки, в светлое будущее, в то, что кто-то полюбит ее по-настоящему, заберет к себе, вытащит из этого дерьма, через которое приходится проходить снова и снова, но быстро поняла — не существует такого человека. Не в этом мире. А может, и вовсе нигде. Капитана интересовало ее тело, и больше ничего.       Он ничем не отличался от других. Душу словно резали на куски всякий раз, когда он касался ее. Она не хотела, но подчинялась. Делала вид, что ей нравилось, что она предана и покорна, — все, чтобы только это кончалось в постели, чтобы хоть несколько дней никто не прикасался к ней.

⊹──⊱❈⊰──⊹

      — Понятно, — протянул Леви. Бросил взгляд на часы. Можно было уже и прикрыть глаза. Все равно не уснет.       Микаса притихла у него в руках, и он поглаживал ее едва отросшие волосы. Мягкие, шелковистые, крепкие. В голове проскользнула шальная мысль о том, что она могла бы родить ему парочку красивых, здоровых детей, когда вся эта заварушка с титанами наконец кончится.       В груди едва затеплилась жалость. Должно быть, у нее была нелегкая жизнь. Но у всех этих рабынь и бордельных шлюх есть какая-то присказка. Сердобольные клиенты могли сжалиться и побольше заплатить. Верить им — себе дороже. Они придумают что угодно, чтобы заманить клиента или выбить себе местечко потеплее.       Ей хотелось поверить.       Леви зарылся пальцами в ее волосы. Прикрыл глаза. Комната погрузилась в тишину.