Глаза подними

      Будничная рутина Аято неизменно начинается с громкого «Охаё гозаймас!» от Мадарамэ, согнувшегося в глубоком, почтительном поклоне. Советник изо дня в день встречает его в перипетии коридоров поместья и выглядит даже более измождённым, чем сам глава комиссии Ясиро: осунувшийся и бледный, то и дело устало потирающий переносицу, с фонарями под глазами, которыми впору улицы Инадзумы освещать. Но Аято в жалости к нему себя не находит, потому что знает, что это в привычках Мадарамэ. Он предан своей работе и клану Камисато до мозга костей, потому и не примет снисходительного отношения. От того и рапортует так резво до сих пор не продравшему глаза комиссару:       — Камисато-сама, прибыл ответ из Трикомиссии по поводу заявки на выделение дополнительного финансового обеспечения икебанистов. Я оставил письмо в вашем кабинете, — голос у уткнувшегося в свиток Мадарамэ звонкий, сквозящий характерной после бессонницы, повышенной бодростью. — После полудня у вас совещание с Тисато-сама из клана Хийраги насчёт оформления таможенных пропусков для поставки вина из Мондштадта к фестивалю Иродори. На остров Рито нам необходимо прибыть к половине второго. Госпожа Тисато будет ожидать вас в клановом поместье. После этого тут же вернёмся в имение, так как на пять вечера запланирован час аудиенций с жрицами храма Наруками…       — Гудзи Яэ почтит нас своим присутствием? — как бы вскользь интересуется Аято, выправляя воротник хададзюбана из-под плотно запахнутой рубахи. Непроизвольно хмурит брови, когда с губ слетает имя божественной жрицы. От одной мысли о встрече с ней голова начинает болеть, как после полноценного рабочего дня.       — Насколько мне известно вместо неё прибудут Кано-сан и Тода-сан.       Аято удовлетворенно прикрывает веки, расслабляется немного. Стоит им выйти на улицу, как внутренний двор тут же полнится нестройным хором голосов. Слуги кланяются низко, приветствуя молодого господина. Комиссар учтиво кивает в ответ, скользит внимательным взглядом по людскому морю, выискивая нехарактерное для Инадзумы золото волос. Управляющего клана Камисато находит у ико из юмимэру.       — Тома, — Аято здоровается быстро. Не растягивая в громком стоне гласные. Не перекатывая на языке звучание его имени. Вместо этого коротко и с подчеркнутой отстраненностью. Как и всегда на виду у окружающих. — Всё готово?       — Конечно, вака, — Тома снимает с деревянной стойки выглаженное до миллиметра пальто. Прямого зрительного контакта старательно избегает: смотрит не в глаза, а куда-то ниже, чуть опустив голову.       — Глаза подними, — с деланным равнодушием хмыкает Аято.       Пальто опускается на крепкие плечи тяжёлым грузом ответственности. Аято оглаживает парчовые лацканы, украшенные гербом клана Камисато. Сгибает руки в локтях, чтобы не мешались длинные рукава-содэ, в которых можно уместить едва ли не половину чайного дома «Коморэ». Забирает у Томы перчатки, как бы невзначай проводя подушечками пальцев по ладони — чуть дольше, чуть чувственнее, чем дозволено в отношениях господина и подчиненного. Натягивая перчатки, чувствует, как Тома выправляет ему волосы из-под воротника пальто. У Аято перед глазами проскальзывает темнота инадзумской ночи, в ушах — эхо собственных стонов, когда Тома, намотав его волосы на кулак, заставлял сильнее прогнуться в спине. Чтобы глубже и проникновеннее. Чтобы господин получил долгожданное удовольствие.       — Поедешь со мной в комиссию Кандзё, — коротко оповещает управляющего комиссар.       Тома непривычно мнётся несколько секунд. Ничего не говорит, только глаза тупит куда-то в ноги. Кивает даже как-то обречённо, будто бы нехотя. Аято его молчанием не столько удивлён, сколько заинтригован. Но виду, конечно, не показывает, только наблюдает исподтишка. Пост главы комиссии Ясиро обязывает к насмотренности и терпению. Аято в этом хорош до безумия. Потому выжидает, изучает, то и дело пытаясь поймать ласковый майский взгляд. Тома же старательно его избегает — то следует покорно сзади, то голову опускает, прикрываясь рамками этикета. Знает, что Аято читает его по глазам.       Аято правила этой игры принимает с удовольствием. Ему нравится узнавать Тому новыми способами. Комиссар прислушивается к его походке, пока они идут к кораблю до острова Рито. Неестественно прямой шаг. Шаркающая временами поступь. Тихие на грани сипа вздохи. Как будто ему тяжело. Интересно.       На борту небольшого корабля глава клана Камисато садится напротив своего управляющего, рассматривает в открытую, потому что скрываться уже не от кого — Мадарамэ и сопровождающие их самураи расселись на верхней палубе. Тома упрямо стоит, не присаживается. Губы все искусал. Пальцы нервно заламывает. Утирает со лба капли пота, хотя день, на удивление, погожий. Смотрит куда угодно, но только не на него, не на Аято. Как если бы ему было неловко в присутствии комиссара. Забавно.       Пристань Рито встречает их привычным портовым шумом: споры рыбаков, гомон грузчиков и звонкие голоса новоприбывших торговцев. Аято оставляет самураев с капитаном, взяв на встречу с главой клана Хийраги только Тому и Мадарамэ. По привычке заходит к Рёко-сан за порцией яичного рулета для себя и вяленой рыбы на углях — для Томы. До встречи с госпожой Тисато остаётся ещё немного времени, так что успевает навестить и магазинчик Карпильи. Она как раз обещала утвердить с ним новый коктейль к фестивалю Иродори.       — Славно-славно, госпожа Карпилья. Чем, говорите, вы вдохновлялись? — горло смачивается молочным напитком, раскрываясь на языке мятно-сливовой сладостью.       — Романом «Пожалуйста, Кицунэ Гудзи» от издательского дома Яэ, Камисато-сама.       — Вот оно как, — скулы произвольно сводит не от горьковатого послевкусия лилий калла, а от упоминания имени этой хитрой лисицы. Аято прячет нарастающее раздражение за вежливой улыбкой и поворачивается к Томе. Наконец встречается глазами с управляющим. — Тебе тоже стоит попробовать «Радужную астру», Тома. Мне было бы интересно узнать твоё мнение.       — Возможно… кхм, позже. Я бы предпочел насладиться им в атмосфере праздника Иродори или даже при прочтении романа про Кицунэ Гудзи. Как никак, интересно узнать, чем вдохновлялись госпожа Карпилья.       Хозяйка «Ветра дальнего плавания» пунцовеет на глазах. Аято теперь и самому любопытно содержание романа, раз уж женщина не может сдержать смущения.       — Я возьму три «Радужные астры» с собой. Хочу, чтобы и Тисато-сама, и имото-чан с Томой попробовали. Всё же, Аяка принимает огромное участие в организации фестиваля, а без поддержки комисси Кандзё нам придётся нелегко.       Госпожа Карпилья согласно кивает и с хлопотностью наседки упаковывает свежеприготовленные напитки. Тома действует на опережение: забирает пакет из рук хозяйки, рассыпается в благодарностях и улыбчивой тенью следует за господином к выходу. Музыка ветра прощально бренчит им вслед на лад стеклянных колокольчиков из Ли Юэ. Мадарамэ находится у дверей, нервно сверяющийся с графиком. Советник всегда волнуется больше необходимого, когда Аято заглядывает к торговцам. Наверное, ещё и молится каждый раз, чтобы они не натолкнулись на сумасбродного óни, иначе все планы оникабуто под хвост пойдут.       Тисато Хийраги встречает их почти у самого входа в клановое поместье, сидя на энгаве в окружении пары личных прислужниц. Стихает негромкий девичий смех, дозволенный в кругу близких. От заботливой улыбки, адресованной преданным кенин не остаётся и следа. Только светская учтивость теперь сковывает её ни радостное, ни грустное лицо. Аято такое выражение лица знакомо вполне — он и сам чувствует на собственном лице маску почтенного равнодушия изо дня в день.       Аято в диалогах, основанных исключительно на работе, забывается легко: абстрагируется от внутренних размышлений моментально, в дела полностью погружается, пытливые взгляды на Тому уже не кидает. Потому что сосредоточен. Потому что не время.       Так продолжается, пока комиссар не улавливает краем уха тихий скрип дзабутона по татами, да напряжённую поступь удаляющихся шагов. Обернуться он себе не позволяет, только продолжает согласно кивать, хотя нить разговора уже ускользнула.       Аято склонен думать, что по воле занимаемых им должностей является человеком с крепкой выдержкой. Однако когда управляющий не возвращается спустя несколько минут, глава клана Камисато, рассыпаясь в долгих извинениях перед хозяйкой дома, предлагает госпоже Тисато насладиться вкусом «Радужной астры» в его отсутствие. Служанки при виде него смолкают, складываются едва ли не напополам в глубоких поклонах и указывают в сторону одного из многочисленных коридоров поместья, когда Аято интересуется, не встречали ли они недавно Тому.       После залитых светом коридоров тусклое, притупленно-тёплое освещение андонов режет глаза. Аято находит Тому в самом углу уборной. Он не видит его. Определяет по громкому сбившемуся дыханию на грани сипов. Впрочем, глаза ему не нужны — Аято узнает Тому из тысячи. По походке. По дыханию. По запаху.       Глаза постепенно привыкают к полумраку, и Аято наконец видит Тому. Точнее, его напряженную спину.       — Тома?       — Камисато-сан? — голос у него не то, что удивлённый, а едва ли не испуганный.       Аято плотно закрывает дверь, щелкает задвижкой, подходит ближе. Тома разворачивается без особого желания, словно заставляет себя подчиниться нормам этикета. На господина своего упорно не смотрит, хотя знает, что ему нет нужды соблюдать светские приличия, когда они остаются наедине.       — Глаза подними.       У Томы взгляд затуманен, почти что стеклянный. На щеках румянец предательский. Губы то и дело подрагивают, с уст ни слова не срывается — только слышно дыхание тяжёлое, лихорадочно-рваное. Аято нежно проводит ладонью по щеке, и управляющий тычется так отчаянно в холодную кожаную перчатку.       — Мой господин, нам нужно вернуться в зал совещаний… Вас буду искать…       — Думал, я не замечу твоего взволнованного лица? Что ты так упорно скрываешь от меня весь день, Тома? — Аято цепляет пальцами его острый подбородок, заставляя не прерывать зрительный контакт.       Глава клана Камисато в естественной для него самого манере общения — властной, подавляющей, не дающей и единого шанса на неподчинение. Он задает вопросы не с любовной нежностью, как пару дней назад в томной темноте своих просторных покоев. В его голосе — железо, в его глазах — сталь. Ему нужны ответы. Что ж, выбора у Томы всё равно нет. Даже если он не ответит сам, Аято если не поймёт, то догадается по его глазам. Тома никогда не умел врать своему господину.       Пытливое любопытство сменяется жадным предвкушением, пока Аято наблюдает, как Тома, его дорогой Тома, выпутавшись из крепкой хватки, начинает раздеваться. Как спускает до колен брюки. Как мучительно медленно разворачивается. И смотрит на него смущенно из-за плеча. Архонты всемогущие, эти изумрудные омуты сведут его с ума.       — Это что… моя игрушка?       Когда Аято в прошлом году на свой день Рождения распаковал скромную подарочную коробку, которую ему преподнесли служительницы храма Наруками «от самой гудзи Яэ», первой его мыслью было, что эта старая облезлая лисица откровенно над ним глумится. Внутри его встретил целый набор для сладострастных утех: анальная пробка из закалённого стекла с кристаллом кор-ляписа, смазка из масла лепестков сакуры, кожаный стек и самый развратный ажурный комплект для связывания. Однако добил его тогда даже не столько подарок, сколько сопроводительное письмо.

Выражаю своё почтение к комиссару Камисато. Прошу примите мои поздравления, а также сей скромный дар. Я слышала, что у камней кор-ляписа успокаивающая энергетика, а масло из лепестков сакуры используют при расслабляющей ароматерапии. Служительницы храма нередко используют его для окуривания в храме Наруками. Поэтому, от всего сердца надеюсь, что мой подарок станет Вам хорошим помощником в снятии напряжения после изнурительных рабочих будней. А если не сможете найти ему достойное применение, то попросите совета у своего талантливого и изобретательного управляющего.

      Тогда Аято думал лишь о том, как бы ему не придушить Яэ Мико при ближайшей встрече, а позже, оставив коробку в глубине шкафа, уже почти не думал о ней. Вспоминал периодически о существовании подарка, даже думал предложить Томе, но понимал, что ему вполне хватает удовольствия, полученного непосредственно умелым языком мондштадтца. Его управляющий и впрямь талантлив. Особенно в искусстве наслаждения. И никакие вспомогательные аксессуары тут не нужны. Так Аято думал до сегодняшнего дня. Сейчас же он стоит, оглаживая чужие ягодицы, раздвигая их шире, и думает о том, как хочется стянуть эти чёртовы перчатки, прикоснуться голыми руками.       Тома смотрит внимательно в отражение господина в зеркале, вглядывается, пытаясь распознать истинную реакцию на застывшем в нечитаемом выражении лице. Ему читать своего господина удаётся с трудом. Вот и сейчас, когда эмоций не проследить в ровных дугах бровей и чуть приоткрытых губах, он может ориентироваться только на глаза, Слегка прищуренный взгляд обращён не на самого Тому, а куда-то дальше, будто сквозь него, затянут невидимой пеленой. Аято явно где-то не здесь. В мыслях своих находится, отдельно от движений тела.       — Вы как-то сказали, что не будете против, если мы поменяемся, мой господин, — неуверенно заговаривает управляющий, когда Камисато подталкивает его ближе к умывальникам, надавливает одной рукой на поясницу, заставляя сильнее прогнуться и руками упереться в стенку для мало-мальского удобства. — А я ведь никогда не был снизу до этого… Поэтому… Поэтому я решил подготовить себя для Вас…       Тома замечает, как отмирают глаза у его господина, как проясняется взгляд после его последнего обращения. Но Аято всё ещё непредсказуем, его сложно прочитать. В голову не залезешь, мысли в складках нахмуренных бровей не проследишь.       — Простите, что взял ваши игрушки без разрешения, — тихим шёпотом, рваным вздохом, потому что тело изнывает от тянущей истомы там, где так чутко касаются чужие родные пальцы, затянутые кожей перчаток.       Аято скользит руками выше. Едва ощутимо проводит по спине. Потом чуть в сторону. Сжимает сильнее талию. И снова наверх.       — Тебе не нужно моё разрешение, — Тома чувствует, как горят уши. То ли от вкрадчивого голоса Камисато и его горячего дыхания у лица, то ли от всепоглотившего стыда. Их отсутствие не останется незамеченным. Их будут искать. Их обязательно обнаружат… — Ты волен брать не только меня, но и мои вещи, когда тебе заблагорассудится, итоши.       Длинные пальцы комиссара беззастенчиво петляют по груди, вырисовывают замысловатые узоры, обводят затвердевшие соски, явственно проступающие сквозь ткань футболки. У управляющего голова кругом от его развязных манипуляций. Дыхание рвётся из груди короткими судорожными придыханиями. В паху нестерпимо ноет от желания. Возбуждение накатывает страстно-подлыми волнами. Нет, так нельзя. Это не покои господина, это даже не укромные уголки резиденции Камисато, где, Тома уверен, их не застукают. Это всё так неправильно, но вместе с тем так соблазнительно и притягательно, что сопротивляться становится всё сложнее.       — Ты слишком громко думаешь, любовь моя, и совершенно не о том, о чём нужно, — Аято поцелуями влажными мажет по напряжённой шее. Прикусывает не больно, но ощутимо. — Лучше думай обо мне. Позволь мне позаботиться о тебе.       Аято Камисато — настоящий змей-искуситель, а Тома всегда готов попробовать запретный плод. Особенно из рук своего господина. Но сегодня, пожалуйста, только сегодня, пусть это всё случится позже…       — Как думаешь, сколько Тисато-сама сможет игнорировать наше отсутствие? — зачем он дразнит его? Измывается намеренно. — Думаю, минут десять у нас точно есть.       — Это очень рискованно… — собирая рациональность по крупицам, пытается воспротивиться управляющий. Им нужно остановиться. Да, определённо нужно. — Мне так стыдно. Пожалуйста, давайте не будем заниматься любовью здесь…       — Конечно, мы не будем заниматься любовью здесь, — Аято звучно расставляет акценты, полностью переиначивая смысл его слов. Настоящий мастер своего дела. — Я возьму тебя. Грубо и жёстко…       — Аято-сан! — Тома вскидывается в несдержанном восклицании. — Не говорите так…       — Разве это не то, чего ты изначально хотел? — усмехается комиссар. — Ты всегда ходишь на встречи со мной и всё равно сделал это. Знал, что я замечу. Понимал, чем это может закончиться, но решил действовать. Твоё тело куда честнее, чем твои слова, итоши.       Тома шумно втягивает воздух — Аято вытащил пробку. Громкий стон, который он так старательно пытался подавить, вырывается из груди жалобным поскуливанием.       — Моё поведение недопустимо, мой господин, — Тома продолжает цепляться за здравый смысл, ускользающий с каждым новым движением, поцелуем, укусом. Понимает, что если сейчас не остановит Аято, то и сам уже сказать «нет» не сможет. — И я готов принять наказанием. Позже. Но сейчас, прошу, прекратите дразнить меня.       — Дразнить тебя, да? — Тома слышит, как рвётся упаковка презерватива, брякает приглушённо пряжка ремня. Аято слушает его, но словно не слышит. — По-моему, это ты первый начал дразниться, Тома. Ты весь день игрался со мной. Мучил. И теперь должен ответить за свои действия. Тихо принять меня. Иначе нас могут услышать. Ты же не хочешь, чтобы все поняли, чем мы тут занимаемся?       — Я… я буду вести себя тихо.       Аято аккуратно пристраивается. Вводит медленно внутрь, оценивая и прикидывая, не нужно ли подготовить любимого получше. Но Тома принимает его покорно: член входит глубже, плавно скользит в тесную узость. Тома принимает его с готовностью: сжимает, стимулирует напряжение стенками, стоит комиссару погрузиться наполовину.       Камисато, придерживая его одной рукой за талию, сильнее стискивает руку и плавно подаётся бёдрами вперёд. Такой открытый и услужливый. Толкается глубже. Такой красивый в своём вожделеющем забвении. Резко и размашисто. Такой потрясающе узкий. До упора.       Тома дрожит всем телом от всеохватывающего удовольствия. Лбом в прохладный мрамор умывальника тычется в попытке прийти в себя. У него сейчас чувствительность на максимум: тело горит в пламенной лихорадке, перед глазами пятна цветные пляшут огненными всполохами, в ушах трещит снопами искр. Словно пиро элемент уже не в Глазе Бога концентрируется, а его изнутри наполняет. Его не хватает. Тома теряется, распадается на частицы, когда рука Аято обхватывает его член.       Глава комиссии Ясиро — человек выдержки. Со стальным стержнем и недюжинным терпением. Но всё, что касается Томы, находится далеко за пределами железного самообладания. Он едва сдерживается, чтобы не сорваться, не причинить боль.       Аято Камисато — человек слова. И он обещал управляющему отыметь того прямо здесь.       Тома давится вскриком под хлёсткое столкновение бёдер. Руки бьёт мелкой дрожью. Он наваливается на умывальник, соскальзывая с члена, но Аято ловко дёргает его назад, насаживая до упора. Накрывает рукой губы, заглушая громкий стон. Улавливает краем уха весёлое щебетание служанок за дверью уборной.       — Столько лет вместе, и ты ни разу не говорил мне, что тебя возбуждает секс в людных местах? — жаркие слова опаляют горячим дыханием.       — Мой господин! — собственный голос слышится Томе сиплым и сдавленным, но на деле звучит гораздо громче.       Аято окончательно сносит крышу: от его умоляющего тона, от его разморённого страстной пыткой вида. Он срывается. Толкается бездумно во внутрь. Без размеренного, намеренно изнуряющего темпа. До побелевших костяшек сжимает оголённое бедро. Слепо. Старательно сдерживает рвущиеся наружу чужие стоны. Неконтролируемо. Потому что в голове бурлит, закипает одно-единственное — «глубже».       Тома не чувствует ничего — оргазм ослепляющей вспышкой отпечатывается на внутренней стороне век, судорогой и онемением прокатывается по телу, скапливается мелкими слезами в уголках глаз. Он изливается в руку господина, бесстыдно пачкая дорогую кожу перчаток. Аято останавливается, любовно убирает за ухо волосы, высказывает аккуратно.       — Вака, вы же ещё не… — Тома смотрит на него из-за плеча немного потерянно, пытается насадиться обратно, но комиссар отстраняет его, разворачивает лицом к себе, придерживая, чтобы не упал.       — Тебе будет больно, — невесомое касание губ по взмокшему лбу. — Остановимся на этом.       — Тогда вам следует вернуться к госпоже Хийраги, как можно скорее, — управляющий глаза прячет, взгляд опустив в пол. Туда, где растеклись стыдливым напоминанием белесые капли. — И перчатки мне свои оставьте. Я приберусь тут.       — Тогда тебе стоит поторопиться, — Аято берёт его за подбородок, заставляя поднять голову. — Я планирую поскорее закончить с делами и вернуться в поместье, чтобы ты трахал меня, пока ноги не откажут.       — Прекратите говорить такие вульгарные вещи!       — Как же я тогда смогу привлечь твоё внимание? — усмехается Камисато. — Ведь ты глаза постоянно прячешь, а я хочу, чтобы ты всегда смотрел только на меня.