О них

Кацуки прикрывает глаза и медленно вдыхает, пытаясь отвлечься от назойливых размышлений. Да, именно так, как вычитал в интернете в какие-то семнадцать лет. Хотя, ему сейчас всего двадцать пять? Черт возьми, но разница просто огромна. Руку обжигает кружка с чересчур крепким и горячим кофе, и он едко усмехается, стискивая её ладонью ещё сильнее, чтобы помогло прийти в себя после небольшого дневного сна. Ему не привыкать к ожогам на руках. О, да, Кацуки помнит: ему семнадцать, ему с натяжкой разрешают передвигаться по палате после того, как он буквально умер на поле боя, и он сидит на подоконнике в больнице, сдерживая желание взорвать все вокруг. Он думает, что это очень глупая затея, когда начинает искать в интернете статьи о том, как сдерживать гнев, и оказывается чертовски прав, потому что эти советы бесят ещё больше. В результате Кацуки бросает телефон куда-то в сторону и продолжает злобно пялиться в стену, пока в его голове вновь и вновь эхом отдаются слова врачей: ограничить физическую активность и, конечно, прекратить обучение в UA, потому что сердце не выдержит больших нагрузок; купить себе, наконец, слуховой аппарат, потому что годы использования взрывной причуды сказываются на здоровье, записаться к психотерапевту и ещё куча бесполезных, раздражающих предписаний… Все потому, что ему там устроили полное обследование, и выявили все, что нужно и не нужно. Подходит к зеркалу и смотрит на уродливый шрам на половину лица и не знает, как реагировать. Теперь люди постоянно пялятся, хоть и не произносят ни слова. Он герой, этот шрам — доказательство его победы, но Кацуки никогда не думал, что заработает именно такой. Он ещё и не зажил толком, а врачи обещают, что постараются что-то с этим сделать в будущем, но он понимает, что полностью убрать не получится. Глаз чудом не задело, но под подушечками пальцев кожа щеки такая неприятная, что хочется лишь отвернуться игнорировать проблему как можно дольше. Бровь тоже стерта к чертям, выражать эмоции с его активной мимикой все ещё больно. Кацуки кажется, что его сейчас вырвет от мысли о том, что путь героя ему закрыт. Это было все, к чему он стремился всю свою гребаную жизнь. Он даже не пытался думать о том, кем бы он стал, если не героем. Несмотря на его любовь к тому, чтобы все продумать. Что значит, не станет героем? Найдёт, блять, способ. Но в этот конкретный момент, — пока ещё не нашёл, — ему кажется, что он физически ощущает у себя под рёбрами, что его сердце — его новое, слабое сердце, — это пожертвовавший собой герой в расцвете сил, который, очевидно, совершил огромную ошибку, решив оставить вместо себя практически бесполезного мальчишку. Сердце колотится, будто пытается вырваться на свободу, но Кацуки знает, что оно там и останется, продолжая ощущаться так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Что-то липкое оплетает ребра изнутри, заставляет нутро чесаться и гореть. Черт возьми, умирать было страшно, но то, во что это вытекло — просто отвратительно. Теперь он должен как-то заткнуть оседающие на кромках разума мысли о том, чтобы вновь уничтожить себя изнутри. Теперь ради него собой жертвовал не только Изуку, но и другой человек, совершенно ему чужой. Между прочим, второй вариант окончился гораздо хуже, чем любая безрассудная попытка нерда. Кацуки не озвучивает это вслух, как, впрочем, и сотни других мыслей. Как только к нему начинают пускать, Изуку врывается в палату. Идиот ещё сам не полностью оправился, его знатно потрепал Шигараки-или-кто-там-ещё, но задним чувством Кацуки понимает, что тот ждал встречи долго. Синяки под глазами ему не идут. Кацуки тоже ждал. Наверное. Изуку ужасно стыдно, эта эмоция у него отовсюду льётся, но он подбегает к койке. Осторожничает, боится, но бросается ближе и замирает в одном шаге, а затем чертовски неловко обнимает. Первой реакцией у Кацуки почти становится взрыв в лицо придурку, но в районе груди замирает и противно-больно крутится, он теряется, а после обнимает в ответ. Внутри все натянуто, как струна, и каждый вдох причиняет боль. Кацуки чувствует отчаяние Изуку. Ладно, хорошо, Кацуки и сам сходил с ума без него. Они молча обнимаются пару минут, будто пытаясь удостовериться, что один от другого никуда не уйдёт. Когда Изуку отстраняется, он виновато шепчет: — Прости. Кацуки не знает, извиняется ли нерд за объятие, бой или что-то ещё, но ему все равно. А ещё он не делает комментариев по поводу лица, и это немного облегчает ситуацию. — Мне нужно время, — наконец выдавливает Кацуки сквозь ком в горле, придушив гордость. Всего несколько спокойных слов, но так сложно. Боже, он точно мудак. — Но я напишу. — Спасибо. Кацуки опять не понимает, за что его благодарят, но кивает. Кажется, Изуку хочется, но просто не получается находиться рядом, поэтому он пулей вылетает из палаты, оставив только пакет с фруктами на больничной тумбочке. Кацуки вообще не понимает людей, это тоже раздражает. Мать сходит с ума, чертова карга не успокаивается очень долго. Кацуки ненавидит детей, но какой-то частью себя осознает насколько ужасно, должно быть, терять своего ребёнка. Когда он возвращается домой, карга усердно хлопочет над ним. Невозможно понять, в плохом или хорошем смысле, потому что она все ещё постоянно орёт, и если его любимую еду ещё можно проигнорировать, то смягчившуюсю руку не заметить невозможно. Ха-ха, нет, что вы, она никогда не била его по-настоящему — так, подзатыльники. Иногда с причудой. Мицуки его раздражает так же, как и раньше, с её заботой — особенно. Кацуки вообще предпочёл бы, чтобы никто не придавал такого значения его смерти. Отец молча наблюдает за очередной перепалкой в доме, а когда Мицуки не оказывается рядом, только и выдавливает из себя ободряющую улыбку. Кацуки раздражает очевидное сходство Масару и Изуку. Впрочем, возможно, Изуку даже меньше походит на тряпку, чем Масару. Вау. Изуку помогает, как всегда. Возможно, будь они чуточку другими, они бы разговаривали всю ночь. Но это они. Они такие, какие есть. У них бесконечно много вещей, которые нужно обсудить, но они… Избегают? Понимают без слов? Боятся? Кацуки не умеет бояться (ложь). Они находят решение. Ладно, Изуку находит. Кажется, он обеспокоен даже больше, чем сам Кацуки, хотя это абсолютно точно невозможно. Отчаянно цепляется за Кацуки, просит-просит-просит, и тот принимает, и… Нерд приводит его к Кацуми, чтоб его. И, о боже, это помогает. Не полностью, конечно (как вообще можно полагаться на причуду маленького мальчика? Сколько ему? Пять? Семь?), но причуды — это же самая настоящая магия, становится лучше. По крайней мере, так говорят врачи, сам Кацуки не чувствует. В последнее время ему кажется, что он вообще ничего не чувствует, но извечная тревожность Изуку что-то в нем шевелит. Когда Изуку несмело спрашивает его, что он ощутил во время смерти, Кацуки не может дать внятного ответа. Изуку нервно упоминает, что ощутил в те моменты присутствие Кацуки в Один За Всех, и Кацуки думает, что не выдержит интонации, с которой он это сказал. Сердце Изуку определённо было уничтожено в щепки, когда он это все чувствовал. Кацуки говорит, что ему тоже на пару секунд виделись какие-то люди — вероятно, предыдущие владельцы. Интересно, когда он по-настоящему умрёт, вновь окажется там? Он восстанавливается долго. Пропускает половину учебного года в UA. Какого черта Изуку и остальные вообще продолжили там учиться? Они же теперь гребаные ветераны, нет? Изуку самый сильный. Конечно, Кацуки его не догнать. Это раздражает чуть меньше, чем раньше. Их отношения… Другие. Изуку ослепительно улыбается, он тоже медленно восстанавливается, только ментально. Кто знает, что вообще творится в его голове. У Кацуки есть предположения. Несмотря на то, что они долго друг друга знают, он уверен, что предположения неверны. Он знает общее и целое об Изуку больше, чем об остальных, но натуру его понять не получается. Внутри что-то опять противно жмётся от редких и вечно безуспешных попыток думать о людях, так что Кацуки перестаёт. Он стискивает зубы, собирает все дерьмо в голове и с неизменной наглостью (и предписаниями врачей) требует у Айзавы, чтобы тот дал разрешение на одиночные тренировки на территории UA. Обещает, что будет сдерживаться. Возможно, даже попросит помощи у Изуку (не очень вежливо). Айзава отказывает, Кацуки бесится, но он знал, чем это окончится. Он вообще заметил какое-то особое отношение Айзавы к здоровью учеников. Конечно, любой учитель заботится о подопечных, но этот… Неважно. Главное, что Кацуки вспоминает о спортивном комплексе рядом с домом, в который ходил несколько лет до поступления в UA, и проходит по старому пропуску. Краем глаза замечает, как на экране у турникета высвечивается его старая фотография. Кацуки морщится, замечая надменное выражение на собственном лице. Лицо это все же чуть более детское, но и характер тоже. Он раздражённо цыкает, пихает рукой палку турникета и мысленно обещает себе сделать новое фото. То, на котором не будут абсолютно ясно видны все его эмоции. Эмоция. «Хочу стать номером один, а ещё в очередной раз побить никчемного Деку, потому что на самом деле я боюсь, что он меня обгонит». Теперь будет «Хочу стать номером один, а ещё в очередной раз побить Изуку, потому что на самом деле я, блять, не понимаю, хочу ли я его просто избегать или пригласить на тупое свидание, потому что он, очевидно, заслужил хоть что-то хорошее после войны. А ещё мне похуй, что он меня обогнал, потому что это ненадолго. Да, я вру сам себе». За время своего «отпуска» Кацуки делает то, чем толком не мог заняться в череде геройской рутины — пытается разобраться в себе. Блять, как же это неприятно. Невыносимо больно и мерзко ковырять криво зажившие, гноящиеся раны. Но это лучше, чем — ха, о чем только доктора думали, когда советовали это ему? — ходить к психотерапевту или какая-то другая подобная чушь. Кацуки вспоминает, о чем он думал перед смертью, и думает, что с Изуку он разберётся потом. Слишком много ворошить. Поэтому он пишет Всемогущему, что хочет встретиться, и надеется, что старик не занят. Старик подписывает ему ту самую карточку. На мгновение Кацуки надеется, что у Изуку она тоже подписана. Ох, как же ему нравится разрушать себя своей причудой. Она настолько классная, что отвратительная, прямо как он сам. Бам-бам-бам, руки в ожогах, просека в лесу в клочья, на душе сомнительное облегчение. Черт, все не то. Как бы тупо это не звучало, его душе никогда не найти покоя. Кацуки не помнит, когда в последний раз нормально разговаривал, даже с родителями перекидывается лишь парой слов. Хочется просто копить это дальше, а потом взорваться ещё раз, по полной. Хочется в настоящую битву, хочется чтобы Изуку занёс их задницы в полный пиздец, чтобы у Кацуки была хоть одно весомое оправдание для срыва на него. Хватит. Думать. Особенно о нем. Он пишет Изуку этим вечером коротко и угрожающе: «Через полчаса около леса. Ты, я, тренировка. Возможно, разговор о нашем дерьме.» Место не уточняется, но Кацуки уверен, что тот понял, о чем речь. Они проводят какое-то время вместе, выпуская пар. Параллельно не разговаривают, и Кацуки этому рад. Он боится, что сорвётся или даже расплачется, если они начнут говорить в процессе. Эмоции на пределе, и с каждым ударом все тяжелее. В конце не становится легче, но они оба тяжело дышат и с небольшой улыбкой смотрят друг на друга. Сейчас никто никого не прижимает к земле. Изуку выпивает воды из бутылки в своём нелепо жёлтом рюкзаке, присев на землю, а потом предлагает Кацуки. Тот мешкается, будто бы принятие даже такой помощи делает его слабым, но в итоге выхватывает бутылку и беззастенчиво допивает все, что осталось. Изуку не комментирует. У обоих горят глаза. Чудо, что в итоге получается спокойно разойтись по домам с условием, что Кацуки потом напишет ещё. Он не понимает, что творилось с ним в тот момент, но он ожидал чего угодно, кроме спокойного завершения: ссоры, травм, поцелуя, разговора. А в итоге они оба сдерживали себя на полную, все ещё не выносящие нахождения вместе. Причины меняются, а следствие остаётся. В следующий раз точно что-то случится. В общем, Кацуки все ещё занимается, потому что Незу пообещал ему, что скоро он сможет вернуться, если достаточно восстановится и сможет нагнать остальных в учёбе, потому что даже после смерти он обязан делать домашку. Поблажки лучшему ученику в классе и герою войны, бла-бла-бла. И он возвращается, конечно. Одноклассники встречают его тепло, даже слишком, так что приходится напомнить, с кем они имеют дело, но в остальном все хорошо. Кажется, все заметили изменения в Кацуки. Его комната в общежитии не тронута, и это успокаивает. Придурки вечно норовили заглянуть туда, пока он все ещё учился с ними, но, по всей видимости, обрели к его личному пространству больше уважения во время его отсутствия. На самом деле, он не показывал комнату лишь из принципа. Нечего глазеть, в своих надо жить. Однажды к нему ночью приходит Изуку, и, несмотря на принцип, Кацуки не отказывает; несмотря на привычный ранний отбой, у него в последнее время тоже проблемы со сном, поэтому он тихо и недовольно рычит, но открывает дверь. Вроде как, они теперь встречаются, поэтому дискомфорта он не испытывает. Сразу говорит Изуку, чтобы близко не лез, и засыпает на другом краю кровати. Изуку рад и такому. После нескольких подобных ночёвок он несмело обнимает Кацуки сзади, но это происходит во сне, и тот спускает это ему с рук. Когда Изуку дрожит от очередного кошмара и Кацуки не спит, он осторожно обнимает его и тянет ближе, утыкаясь носом в зелёные кудри. Дрожь утихает, и Кацуки мысленно, хоть и раздражённо отмечает, что ему тоже нравится больше, когда Изуку рядом. В одну из подобных ночевок они долго разговаривают, а потом Кацуки выдаёт что-то, за что очень хочется дать себе пощёчину. Он определённо чувствует, что тыкает палкой в осиное гнездо, когда внезапно даже для самого себя произносит эту фразу вслух, но… Изуку даёт ему потрогать шрамы от селфхарма, и Кацуки не знает, хуже ему сейчас или если бы он отказал. Внутренности переворачиваются, а руки у него дрожат больше, чем у Изуку, и это чертовски отвратительно. Не шрамы, а вся ситуация. Кацуки ужасно стыдно. Он касается порезов безмерно нежно. Изуку неловко улыбается и уверяет, что они уже зажили и ему не больно, но Кацуки не верит. Он никогда не оставлял на Изуку отметин, которые не зажили бы. Кацуки заботился о своём личном деле и не мог допустить, чтобы у кого-то были доказательства даже малейших его провинностей. Часто его бесило то, как он обязан сдерживаться, но сейчас он благодарен себе за это. Точнее, ха-ха, что-? Кацуки никогда не сможет испытывать ничего положительного в сторону прошлого себя, но он просто очень рад, что не заходил далеко. Он не представляет, как бы жил дальше, если бы тело Изуку было покрыто ещё и ожогами по его вине. Он не представляет, как живёт сейчас, когда тело Изуку покрыто порезами по его вине. Слова застревают в горле, но он тихо выдавливает: — Ты можешь об этом говорить? Изуку смотрит на него с неприкрытым удивлением и смущением. — Н-ну, э-э-э… Я имею в виду, да? Наверное. Пальцы Кацуки осторожно проходятся по рубцам. Шрамы от причуды перекрывают их кое-где, и эта смесь выглядит ещё более печально. Он смотрит с невыносимым сожалением. — Ты часто?.. — Не очень. Просто я копил, а потом сильно срывался. Может, раз в пару месяцев. — На протяжении многих лет? — уточняет тихо. — Да. Я… Мне жаль. — Блять, Изуку, замолчи, почему ты извиняешься, я-! — он чуть запинается, разочарованно рычит и слегка сжимает чужие руки в своих, продолжая неотрывно сверлить их взглядом. — Я так херово с тобой поступил, это не подлежит прощению, но ты сам извиняешься передо мной, и это так—… Господи, Изуку. Пожалуйста… Кацуки прикрывает глаза и откидывается на подушки, больше не держа его. Изуку нервно сидит рядом, потирая запястья. — Каччан, это в прошлом. Нынешний ты никогда бы такого не допустил. — Да просто убей меня, если когда-нибудь допущу, серьёзно. Изуку неловко молчит. Кацуки думает, что сойдёт с ума. Изуку — это сложно. Он всегда вызывал ворох эмоций, сейчас они другие, но столь же яркие. Кацуки не уверен, но думает, что и правда любит. Чтобы любить, нужно быть храбрым. Чтобы показывать это — ещё храбрее. Показывать не только в критических ситуациях. Когда Кацуки думает о любви, раздражение ворочается в глубине души, но он не знает, почему. Не хочется разбираться в этом всем, а любить ему действительно неприятно. Физически больно ощущать что-то такое за рёбрами. Однако это то, чего он хочет, поэтому прекращать не собирается. Однажды они говорят и об этом. Кацуки вообще знает, что с ним невероятно сложно, и не понимает объёмы терпения у Изуку. Они оба друг к другу привязаны, да, но Кацуки колючий такой, и привыкает очень долго. Когда после пары недель отношений Изуку неловко решается приблизиться для поцелуя, Кацуки замирает. Он не стесняется, ему вообще стыд почти неизвестен, но он намеренно избегал этого события. Ощущение чего-то на своих губах заставляет отдернуться, и пусть ему предельно понятно, что нерд ничего плохого не сделает, в голове вновь невольно всплывают воспоминания об инциденте с грязевым злодеем. Он с силой отпихивает Изуку, дышит часто и смотрит с частичкой такого же ужаса, как в тот момент. Изуку напуган не меньше. Остаётся сидеть на полу, глядя снизу вверх на Кацуки, и осторожно протягивает руку, сразу одергивая самого себя. — Каччан? Я… Что-то не так? Прости! После парочки глубоких вдохов Кацуки раздражённо цыкает, сжимая кулаки до побелевших костяшек и отворачиваясь в сторону на секунду. Потом остывает чуть и бросает взгляд обратно. В горле ком. Черт возьми, и как он это должен объяснять? Травма, серьёзно? Это просто жалко. — Заткнись! — Кацуки чуть ли не кричит в ответ, а потом притягивает его за футболку ближе к кровати и целует настойчиво. Когда отстраняется, то смотрит Изуку прямо в глаза с непоколебимым вызовом. — Подожди, так нельзя! Что случилось? Тебе… Об этом напомнило? — осторожничает, шепчет почти. Кацуки рад, что объяснять не надо, потому что идиот слишком за ним наблюдать любит. — Да. Но это глупо. Я не стану тормозить отношения из-за такой хуйни, — он наконец отпускает Изуку, и тот садится рядом, совершенно не боясь. Смотрит с (о боже) сочувствием, и это отвратительно, но злиться смысла уже нет. И вообще, эта ситуация становится странной на его взгляд. — Я не хочу делать тебе неприятно. Кацуки хочет убить себя прямо здесь и сейчас. — Я знаю. Но ты не должен постоянно идти на уступки. Типа, ха-ха, да, конечно, мне очень тяжело терпеть твои тупые выходки—… Нет. Ты здесь терпила. Как ты вообще выдерживаешь меня? — Неправда. Я тебя люблю. И если ты испытываешь хоть что-то отдалённо похожее ко мне, я сделаю все, чтобы тебе было хорошо со мной. — О, ты хочешь знать, что я испытываю? — Кацуки срывается, злится неприкрыто и краем сознания понимает, что зашёл слишком далеко, но останавливаться поздно. — Однажды я из-за тренировки весь день не жрал, а потом на пустой желудок закинулся перцем. Эта хуйня так пиздецки болела, я думал, что сдохну. Вот я то же самое чувствую насчёт тебя. — Тебе больно любить? — только и спрашивает в ответ Изуку. Кацуки думает, что он сейчас задохнется. Он думал, что любой после таких слов как минимум обидится, но этот придурок все ещё сидит здесь. И смотрит на него такими преданными глазами. В голосе ни нотки боли, только обеспокоенность. — Да как ты… Блять, Изуку. Да, наверное? Как вообще можно оставаться спокойным после подобных слов? — Я надеюсь, в будущем тебе станет легче. Это не звучит эгоистично? Я, ну, имел в виду… Если ты хочешь, то я, конечно, могу просто перестать тебе мешать. Может, тебе не стоит заставлять себя, и… — Кацуки выдыхает, становясь свидетелем очередного тревожного бормотания Изуку. — Нет. Я не могу сказать ничего слащавого: буквально, мне кажется, у меня горло взорвётся, если я произнесу что-то в ответ, но я хочу тебя рядом. Не смей снова убегать. Кацуки вспоминает свои размышления о том, что меж ними точно есть какая-то извращенная связь судьбы. Не может такого быть, чтобы они всегда оставались рядом, несмотря на бурю внутри и снаружи. Их притягивает, как бы сильно они не старались отдалиться. Раньше это пугало. Сейчас… Возможно, это сыграет на руку. То, что он чувствует по отношению к Изуку, не описать ни одной тупой фразой. Кацуки надеется, что его, как всегда, поймут без слов. Они тренируются работать в дуэте, но поначалу выходит не очень. Оба привыкли быть лидерами в команде и оба привыкли сражаться лишь друг против друга. Бок о бок ощущается просто неправильно, но Изуку старается наладить контакт изо всех сил, да и Кацуки теперь взрослее, он пытается принять, что иногда без командной работы не обойтись. Он все ещё чётко знает, что в будущем будет работать в одиночку, а в большинстве случаев попадания в команду занимать основную роль, но давно знает о том, что использовать чужие сильные стороны тоже может быть выгодно ему. Самую малость ему интересно узнать больше о причудах и стиле боя одноклассников, так что меж уроков он незаметно выуживает из рюкзака Изуку тетрадку с подобными записями, всего на одну перемену, чтобы нерд не заметил. Кацуки фоткает все страницы. Обречённо закатывает глаза, замечая что про него есть целых три. Он уверен, что в других тетрадях есть ещё. Возвращая тетрадь на место, он на миг заглядывается на её обложку — такая же, как были в средней школе. Помнится, одну подобную он взорвал. Не хочется помнить. Может, купить Изуку такую же? Изучая причуды, он вновь вспоминает о своей и о том, как сильно она поменяла его жизнь во всех аспектах. На самом деле, вся эта чушь с причудами и их последствиями чертовски утомительна. У Кацуки и раньше были некоторые проблемы с сердцем из-за нитроглицерина в его причуде, так что его выбросы агрессии как-то снижали риски. Он не дурак, давно все изучил. Хорошо вышло, что его характер и желательное поведение совпадали. Плохо, что, как бы ни хотелось этого признавать, он стал взрослеть. И взрослея, стал немногим спокойнее. Ха, прошлый Кацуки бы посмеялся с того, как он спускает с рук многие вещи его окружению. Иногда Кацуки думал о том далёком прошлом, когда причуды ещё не появились. Безусловно, в учебниках истории сохранилась информация о этих временах, и учёные давно провели множество исследований на тему влияния причуд на человечество, но у всех было разное мнение о том, стало ли лучше после их появления. Краем сознания Кацуки все же надеялся, что через пару поколений причуды начнут исчезать. Да, работа героя крутая, но то, почему она вообще появилась — полное дерьмо. Причуды влияли на здоровье людей, безопасность жизни, трудоустройство, положение в обществе и многое другое. Когда Кацуки думает об этом далёком прошлом, на пару секунд ему становится легче дышать. Он не верит в теорию сингулярности причуд, но она в этом вопросе тоже играет свою роль. Хотя, идея исчезновения причуд пугает. Общество слишком привыкло к ним, да и сам Кацуки не может себе представить дальнейший прогресс человечества без них. Должно быть, первые люди новой эры были очень вдохновлены появлением «магии». Иногда Кацуки тоже вдохновлялся. Причуда была такой неотъемлимой частью его сущности, что её потеря, как бы ни было стыдно признавать, оставила бы на нем чертовски большой след. Она показывает его эмоции и доказывает превосходство. Когда Кацуки думает мире без причуд, он думает о себе без причуды. А потом его мысли неизменно переключаются на Изуку. Было бы меж ними все так же плохо, если бы не причуды? «Да.» Мозг всегда автоматически выдает одно и то же, и Кацуки не знает, хорошо это или плохо. Он уже ничего не знает. Неужели лучше сейчас, когда он осознал свои ошибки, но пожертвовал идеалами? Раньше он чётко знал, что делает и кем является. Сейчас все разбито вдребезги, но ощущается правильнее. Его тошнит от себя, и от Изуку, и от их прошлого, а главное — от того, что он понимает, как трусливо бегает от собственных мыслей день за днем. Блять, какой же он трус. Даже якобы приняв их и извинившись, кажется, ничего не поменялось. Кажется, что-то неизменно ускользает раз за разом. Его разум заперт и в то же время внутренности взрываются, взрываются, взрываются… Причуда помогает избегать мысли, напугать их, выиграть жалкие пару часов. Он будет наедине с этим бесконечно, и… И Изуку будет. И он бы очень хотел что-то с этим сделать, но можно только жить дальше. Этим он и занимается. Кацуки выныривает из воспоминаний и рассеянно отводит взгляд от кружки, убирая руку, когда чувствует, что металл на руке слишком нагрелся. Толстая кожа не чувствительна к высоким температурам, но кольцо задевает где-то меж пальцев, так что приходится снять и потерпеть несколько секунд. Теперь он смотрит на холодильник и вспоминает, что готовой еды осталось немного. Надо бы выделить немного времени завтра на готовку. Они оба думали о том, чтобы нанять приходящую домработницу, но сошлись на том, что и сами справятся. Изуку успокаивала уборка. Кацуки не противился — понимал, что всем нужна некая рутина после того, что происходит на поле боя. Особенно Изуку, нуждающемся в зацикленных действиях, чтобы справляться с тревогой. А насчёт еды — Кацуки больше любил ту, которую сам готовил, да и боялся отчасти, что человек может попасться ненадежный, отравит ещё. У двух самых востребованных героев страны много врагов. Кацуки вздохнул, вспоминая, что Изуку, возможно, придёт только поздно ночью. Работы у него даже больше, чем врагов: может, сегодня его задержат для написания отчёта или дурацкого интервью. Быть героем номер один отвратительно сложно. Да, Кацуки второй в рейтинге, и сам иногда на первом месте бывает, но ощущается все же по-другому — в топе популярности среди мирных жителей строчка у него ниже, — обычно пятая после Деку, Ястреба, Лемиллиона и Шото, — а Изуку неизменно занимает первую во всех рейтингах. Кацуки вообще популярен в основном у парней-подростков или взрослых мужчин, у которых пыл через край, как у него самого (бывает, конечно, и девчонки фанатеют, даже слишком много, и от женского внимания его кривит чуток сильнее), но его это не волнует. Фанаты — приятно, конечно, но главное — сколько он спасает людей. Он не обязан никому нравиться. Ни другим, ни самому себе. Хорошая установка. Вечернее время тянется, оставляет за собой какие-то неприятные ощущения после воспоминаний. А, может, ощущения действительно есть — за время геройства Кацуки столько травм нажил, что теперь может что угодно болеть и иметь на это все основания. Как вообще живут герои после тридцати?

***

Изуку тихо подходит к нему и аккуратно трогает за плечо — дома Каччан ходит без слухового аппарата и точно не слышал, как тот пришёл, а видеть не получится — сидит спиной к двери. Каччан вздрагивает и поднимает на него взгляд, но обнять со спины даёт. Изуку устало выдыхает и в этом объятии слегка облокачивается на мужа. Изуку все ещё ниже, совсем не вырос со времен академии из-за множественных переломов, поэтому на Каччана опираться удобно. С любопытством он смотрит на то, что Каччан кольцо снял и положил на столе. — Что случилось? — тихо спрашивает Изуку, взглядом намекая на кольцо. Каччан пару секунд молчит, читая по губам, а потом отвечает: — Нагрелось от кружки. Изуку глядит на совсем холодный кофе в кружке и тихо усмехается. Кажется, Каччан долго ждал. И вообще сейчас где-то не здесь. С слабой улыбкой Изуку берет кольцо и, аккуратно так, за руку берет того и надевает обратно на палец, будто на церемонии. Каччан нежно фыркает, но лениво поворачивается и коротко целует в уголок губ. — О чём-то задумался? — Вспоминал. — Конкретное? — Всё. Тебя долго не было. — Прости, сегодня заставили закончить всю бумажную работу за месяц. Мог бы пойти спать без меня. Кацуки промолчал. Задумчиво встал и направился к холодильнику, разогрел на плите еду, что-то добавил и поставил на стол. Изуку знал, что тот вернулся сегодня домой раньше, но, видимо, вечером отдыхал вместо готовки. — Ты в порядке? — Изуку спрашивает заботливо, распуская хвост. В домашнее уже успел переодеться. Смотрит на Каччана с нежностью из-под отросших кудрей. Они ему теперь почти по плечи. Каччан как-то предлагал отстричь, но ему комфортнее так. Сам Каччан уже много причёсок пробовал, и отращивать пытался, но сейчас остановился на небрежной, не очень короткой, с выбритыми висками. Он говорил, что волосы мешают в бою и постоянно подпаливаются, и Изуку соглашался. Его нынешняя прическа открывала вид на проколотые уши, так что Изуку точно не жаловался. Каччан поменялся. Такой красивый. В глазах пелена от ужасной усталости, но Изуку все равно пялится на него. Сколько бы лет ни прошло, не перестанет. — Да нормально всё. Успокойся и ешь, — нотки заботы. Изуку не успокаивается, но голова сама уже не работает, так что он и правда замолкает и начинает есть. Когда тарелка почти пуста, Каччан отвечает. — Не хотел без тебя спать. У обоих ещё в академии выработалась неудобная привычка спать вместе. Наверное, очередное последствие ПТСР. Изуку кивает и убирает тарелку в посудомойку. — Тогда спасибо, что подождал. И за еду. Каччан цыкает. Наверное, хочет буркнуть что-то вроде «опять ты за все благодаришь», но сдерживается. Когда они вместе оказываются в постели, Изуку прикрывает болящие глаза и прижимается ближе, переплетая руки и ноги. Каччан терпеть не может быть «маленькой ложкой», поэтому Изуку привык ощущать тепло со спины. Это в любом случае приятно. Занавески тихо шелестят, развеваясь по комнате от ветра, залетающего через окно. Многочисленные тихие звуки успокаивают, как и любимый человек под боком. Да и вообще сегодня день выдался неплохой. Напряжённые плечи понемногу обмякают, и ноющие мышцы предпринимают попытку расслабиться. Изуку застревает где-то между возможностью мгновенно заснуть и мысленно погрузиться в прошлое. Загадывать будущее с их работой смысла нет, хотя скоро Изуку планировал отпуск впервые за долгое время и очень хотел, чтобы Каччан тоже его получил. Шансы, что их отпустят вместе просто мизерные, но дома Изуку лишь уставший семейный человек, который хочет спрятаться на недельку на каком-нибудь гавайском курорте и курсировать лишь по маршруту спальня-пляж-ресторан-СПА. О боже, кто-нибудь, помилуйте его бедную душу. Они не отдыхали вместе уже года три, даже после свадьбы нигде не были. Смогли позволить отпуск только по истечению первого года полноценной работы после выпуска, когда ещё не попали в пятёрку героев и имели право дать слабину. Теперь же Изуку даже не знает, сможет ли он отдохнуть хоть где-то. После войны с Лигой и многочисленных командировок в Америку с неизменным успехом на каждой миссии его лицо знает каждый человек на планете. О, война. Какой далёкой и нереальной она кажется, и в то же время будто вчера. Как клишированно звучит. Изуку морщится, сегодня хороший день и портить его плохими воспоминаниями он не хочет, потому гонит их прочь. Будь он сейчас в чуть более адекватном состоянии, тревожные мысли давно успели бы окутать каждый уголок подсознания, но он ощущает себя полуживым, и сейчас это отчасти хорошо. Изуку чувствует, как Каччан чуть сильнее утыкается ему в шею, и на него накатывает волна нежности. Безумно глупо чувствовать такое после многих лет совместной жизни, но он ничего не может с этим поделать — все еще тает от любого проявления внимания. — Каччан, спишь? — шепчет на выдохе, заранее чуть сжимая руку, чтобы тот заметил и глянул на него. Комната чуть освещается лунным светом, так что обычно у Каччана нет проблем с пониманием. — Нет. — Ты спрашивал секретаря насчёт отпуска? Они работают в разных агенствах, как ни странно. Хотели бы вместе, но, поразмыслив, решили что слишком известны даже по отдельности, так что завели свои. Плюс, несмотря на их профессиональность, порой опасались, что их отношения окажут влияние на сражения, где по большей части курировать должен лишь холодный расчёт. Изуку старался во всем помогать в своём агентстве, но Каччана эта суета раздражала неимоверно, так что он все свалил на подчинённых, в основном занимаясь лишь практической работой. Со временем так сделал и Изуку, но их работники получали хорошие зарплаты и отнюдь не жаловались. Секретарь Кацуки был божьим посланником, не иначе, потому что являлся в том числе его агентом по маркетингу и ещё кучей других должностей, потому что Каччану, опять-таки, было лень во всем разбираться, и тем более — общаться с большим количеством людей. Так что этот человек занимался и руководством агентства, и его имиджем в глазах населения, и товарами для фанатов, и внешним видом, и при этом не ломался под натиском характера героя номер два. Когда Изуку об этом думает, он с ноткой стыда полагает, что никогда бы не смог таким заниматься, даже будь он все ещё в отношениях с Каччаном. В общем, контакт с Геройской Комиссией, а значит и налаживание графика отпусков и выходных, поддерживал тот же секретарь. Комиссию, к слову, после войны переформировали. Да вообще старую систему почти полностью снесли. Теперь все было лучше, но это, к сожалению, все ещё не означало безграничное сострадание к усталости героев. — Да. Он сказал, сделает все возможное, чтобы у нас совпали хотя бы на 2-3 дня. Позвонил твоему, они что-то обсуждали, — сонно пробормотал Каччан. Изуку слегка улыбнулся. — Ты хочешь куда-нибудь полететь, если получится? — Изуку мысленно радуется, что технологии за последние несколько лет тоже стали на уровень выше. Даже если они захотят на другой конец земного шара, лететь всего пару часов. Даже если у них будет лишь два дня, он бы хотел провести их в другой обстановке. — Я… Давай. Уже что-то есть на уме, да? Нерд, как всегда. Думаешь об отпуске вместо работы. В этом месяце буду первым заместо тебя. Изуку тихо смеётся. Он всегда Символ Мира и первый по симпатиям у населения, но это совсем не значит, что всегда первый по пресеченным преступлениям. Они все ещё соперничают, и им это нравится. — Посмотрим. Насчёт места — давай какую-нибудь банальную чепуху? Рванем на Гавайи, — мечтательно протягивает Изуку. Потом чуть смущённо добавляет. — Я соскучился. Он чувствует плечом тихий и тёплый вздох, когда Каччан утыкается в него. — Точно чепуха. Но я тоже. — Люблю тебя, — вырывается неосознанно, но Изуку не жалеет. — Я тоже. Спи, Изуку. Завтра поговорим об этом. Глаза у него все ещё закрыты, а сон словно паутинкой оплетает голову, так что Изуку послушно поддаётся. Лежит несколько минут, только ему все ещё неспокойно. Ворочается немного и надеется, что не разбудит мужа. — Ты чего нервный такой сегодня, — ворчит Каччан. — А? М-м-м, ничего. Правда, не знаю что на меня нашло. Извини. — Давай сюда, ближе, ложись на живот, — он приглашает жестом, и Изуку пододвигается. Слышит усталый хрип на выдохе у Каччана и чувствует укол вины. — Не надо. Отдыхай. — Заткнись и лежи. Как только Изуку оказывается ближе и поворачивается, сильные руки забираются под футболку и аккуратно, но настойчиво двигаются вверх по позвоночнику, останавливаясь на плечах. Когда Каччан ему впервые предложил сделать массаж, Изуку думал, что расплавится. Да, он нигде этому не обучался, но это же Каччан — у него всегда все с первого раза выходит. И, о Всемогущий, Изуку готов ставить памятник его рукам даже в обычное время, не говоря о подобных случаях. Если бы сейчас его лицо не было спрятано в подушке, он бы непременно любовался. У Каччана руки всегда были сильные, но иногда ему кажется, что с каждым годом мышц нарастает все больше, и- ох, как же это горячо выглядит. Изуку обожает, что ему можно смотреть, и можно касаться, и вообще много чего можно с Каччаном. У него руки все в шрамах, а Изуку тает от этого, целует каждый и знает все-все наперечёт. У самого даже больше шрамов, но это другое. И ладони у Каччана грубые, иногда не очень приятно держаться за руки, ещё и нитроглицерин создаёт опасения, но Каччан и сам этого не любит, так что проблемы нет. Так, что там… А, массаж. Замечтавшись о Каччане (а ведь он пока лишь о руках вспоминал!), Изуку совсем упустил, что тот начал неторопливо растирать ему спину, останавливаясь на особо проблемных местах. Изуку издал тихий стон, когда почувствовал массирующие движения на плечах. Напряжение было так велико, что когда к нему касались, поначалу ощущалась только боль. Потом — все ещё была, но скорее боль приятная, ноющая. — Изуку, тебе бы в отпуске к нормальному массажисту. Или даже к врачу, — тихо произносит Каччан. Сейчас ночь, и голова болит, так что обоим и правда приятнее общаться почти шёпотом. Изуку чувствует эту звенящую тишину, пропитанную заботой, и словно все внутри разбивается, ломаются все неприятные корочки и растекается что-то очень тёплое. Они так сильно любят. Изуку поворачивает голову. — Наверное. Спасибо, Каччан. Это очень приятно. Хочешь, я тебе тоже?.. — Нет. Я нормально. Изуку не спорит и продолжает растворяться в чужих руках. Пальцы проводят вниз вдоль лопаток и бездумно массируют где-то в районе поясницы. Изуку вздрагивает, когда чувствует лёгкий поцелуй на шее, а потом сдавленно хихикает. — У тебя веснушек меньше стало. Хочу, чтобы на курорте вернулись, — ровным голосом комментирует Каччан, но Изуку чувствует, что тот слегка улыбается. Каччан опускает ему футболку на место и ложится, но теперь Изуку приподнимается и кладёт голову на руку в локте, смотря тому на лицо с глупой ухмылкой. — Я рад, что они тебе нравятся. Каччан молча усмехается и смотрит в ответ, прямо в зелёные глаза. — Ты не меняешься. И не взрослеешь. — Неправда. Я тоже могу сказать, что ты все ещё импульсивный и раздражительный, а значит, ведёшь себя как подросток. Но я уважаю твой личностный рост и восхищаюсь твоим «становлением персонажа». Каччан смеётся над нердовской шуткой. — Хорошо, да, ты поменялся. Но у меня нет проблем с тем, что я импульсивный и раздражительный. Обычно люди в конце добавляют, что я чертовски горяч. — Я решил не говорить совсем очевидное, — улыбается Изуку. Он может поклясться, что во взгляде Каччана столько любви, сколько он ничем не заслужил, особенно от этого человека. — Сама невинность. На этот Изуку не отвечает — в каком-то неизведанном желании наклоняется поближе и целует, задерживаясь на несколько секунд. Разморенный умиротворенной обстановкой, Каччан отвечает, а потом и вовсе тянет за руку, после устраивая ладони на чужой талии и притягивая ближе. Изуку теперь лежит на нем, и он абсолютно доволен. Они лениво целуются, и Изуку пытается думать о том, как сильно он любит такие моменты, но голова отказывается думать. Хочется только спать и целоваться, и он не знает, какое желание сильнее, поэтому даёт Каччану вести. Это приятно — ощущать его напор. Значит, нужен. Они изредка прерываются, чтобы вдохнуть, а потом смазанные прикосновения губ продолжаются, и это говорит о столь многих вещах, что, хоть в мозгу нет ни единой мысли, сердце трепещет. Изуку и правда чувствует где-то в груди, как все сжимается в один большой тревожно-восторженный комок, и он беспорядочно оставляет много мелких поцелуев на лице у Каччана: рассыпает их по щекам, лбу, носу и, наконец, в губы. Тот морщится, закатывая глаза, но не отстраняется. Поцелуи — что-то особенное. Вот они целуются в первый раз, Каччану неприятно, но они об этом говорят. А вот — во время первого секса. Уже горячее и менее зажато, но простить можно — они совсем замучились друг без друга, так долго ждали и так сильно находятся под влиянием возраста. Неопытность компенсируется дерзким желанием, и Изуку слегка улыбается, вспоминая, как нетерпеливы и несдержанны они были в начале отношений. Потом он помнит поцелуи на свадьбе, отдельная категория. Изуку любит вспоминать этот день, и хотя впечатления слегка притупились после частного прокручивания в голове, он не думает, что когда-либо прекратит. Привычные, мимолетые поцелуи перед миссиями или меж ними тоже греют душу — Изуку думает о том, что наверняка странно рассуждает, но ему очень приятно, что он имеет возможность так обыденно выражать привязанность к кому-то. Особенно к Каччану. И получать то же самое в ответ, а иногда даже не держать инициативу. О, он опять задумался об этом. Ну, ничего. Каччан смотрит в глаза внимательно, а потом расслабляет взор и скользит руками чуть ниже, хватая Изуку за ляжки и подтягивая выше. Грубая кожа немного царапается, но после долгого патруля Изуку почти не чувствует ног. — У тебя ноги худее стали. Буду в отпуске откармливать, — твёрдо говорит Каччан. — И ничего не худее, просто в норму пришли, — защищается Изуку. Он вообще не понимает, почему Каччану не нравится, когда у него только мышцы. От матери у Изуку была небольшая склонность к полноте, но проявляться стала только в последнее время — подростком был всегда худой. Так что когда он это заметил, был несколько разочарован. Каччан… Отреагировал иначе. — Прекращай, тебе было хорошо. Мне нравятся твои мягкие бока. И ноги, — медленно отвечает. Не упоминает щеки, но порой беззастенчиво тискает их с очень довольным лицом. — Каччан, ты меня только за тело любишь? Веснушки, бока… — Изуку наигранно вздыхает и обмякает, ложась поверх его тела и утыкаясь носом в плечо. — Да, конечно. Ведь твоего смазливого личика достаточно, чтобы я терпел все твои тупые выходки, — дразнит беззлобно. Изуку усмехается, он бы ответил, но мысли вновь уносят в другую сторону. Он думает о том, что ещё надо успеть в отпуске, и обречённо находит себя размышляющим не только о многочасовом сне. Все же придётся закончить кое-какие дела в агенстве, а после он вспоминает о стажёрах из UA и делает мысленную пометку написать им. Если бы это были обычные студенты, он бы не придал большого значения даже во время отпуска, но они были особенными для него. Изуку спас несчетное количество детей, но Эри, Кота и Кацуми заняли отдельное место в его сердце, и когда он узнал, что все они теперь обучаются в его бывшей академии, пусть и на разных годах, был жутко взволнован. В итоге вся троица показала неплохие результаты на Спортивном Фестивале, и Изуку с превеликим удовольствием лично распорядился прислать им приглашения на стажировку. Слава новой Комиссии, они упросили Незу изменить как вступительные экзамены, так и фестиваль в UA, и теперь появилось множество новых восходящий звёзд в геройской области, удивляющих нетипичными причудами. Кацуми как раз стал одним из тех, кто не прошёл бы раньше, но смог сейчас. Итак, Изуку бы действительно хотел пригласить их на совместную тренировку или просто прогулку. Смотря на них, он думает о том, что никогда не хотел своих детей, но очень рад возможности стать наставником. Раньше он бы никогда не подумал, что сможет достичь даже уровня своих учеников. А теперь он чувствует что-то очень тёплое в осознании того, что может поделиться опытом и даже быть человеком, на которого равняются. Это ощущение для него безмерно важное и видится чем-то великим. Изуку знает, что прерывает цепь владельцев Один За Всех и более не сможет передать причуду следующему поколению, и это немного удручает. Да, причуда уже слишком сильна для одного человека, да и к тому же уже завершила свое предназначение, победив Все За Одного, но эта уникальная связь меж владельцами ему нравилась. Он бы хотел иметь преемника. Он верит, что найдёт его и без передачи причуды, хоть в глубине души всегда надеялся, что сможет осчастливить такого же беспричудного, каким был он и каким был Всемогущий. Говоря о Всемогущем… Надо бы навестить его и маму. Кажется, они сблизились за последние несколько лет. Всемогущий предлагал переехать в красивый домик в спальном районе, что был бы посимпатичнее небольшой квартиры семьи Мидория, но Инко съезжать с места где вырос её сын отказалась, так что теперь Всемогущий, вроде как, обосновался в их квартире. Изуку, конечно, заходит к ним иногда, но это не полноценное общение, а семья для него важна. К чете Бакуго он и Каччан тоже давно не заглядывали — Каччан это любит гораздо меньше. Несмотря на то, что с годами его отношения с родителями слегка выровнялись, они с Мицуки все равно ссорятся по любому поводу. Изуку пару раз моргает, приходя в реальность, когда получает небольшой поцелуй в щеку. Мысли так беспорядочно бежали одна за другой, что он забыл про реальность. Тепло улыбнувшись, Изуку шепчет: — Давай после поездки устроим семейный ужин? Со всеми. Я знаю, что у тебя отпуск раньше, но я все организую сам с родителями, ты просто постарайся выделить время вечером после работы. Что скажешь? — Тьфу ты. Надо было тебе заговорить про родителей, когда я тебя целую. — Ты всегда очень странно реагируешь на любые упоминания семьи, Каччан, — Изуку усмехается. — Мне нравится та, что я выбрал сам, — закатывает глаза и наклоняет голову в бок. Каччан явно намекает на него. — А когда ты упоминаешь наших родителей, это просто противно. Типа, ты на себя в зеркало смотрел? Особенно в темноте. Да у тебя волосы и лицо прям как у тётушки Инко в молодости. Теперь мне это не развидеть. Изуку взрывается от смеха. — Каччан, ты же понимаешь, что сам очень похож на свою маму? Помнишь все те моменты, когда тебе в школе об этом говорили? — Поэтому я и остановился на короткой стрижке. Лучше сдохну, чем буду выглядеть как карга. — Боже, Каччан. Теперь я тоже не могу перестать думать об этом. Фу, отодвинься, — Изуку шутливо отпихивает его и перекатывается на свою сторону кровати. В конце концов, они попадают на заслуженный отдых. В аэропорту, как всегда, очень неловко. Они привлекают слишком много внимания, и Изуку вспоминает, как летал с про-героями ещё в студенческие годы и сам видел подобный ажиотаж вокруг них. Тогда он не сильно задумывался о том, насколько это утомительно. В самом начале карьеры и когда он уже стал набирать популярность, Изуку все ещё был невероятно стеснительным, и чрезмерное внимание вызывало у него панику. Низкая самооценка била тревогу, да и привычки из средней школы давали о себе знать. Сейчас он чуть увереннее в своей популярности, но она откровенно досаждает больше, чем радует. Ведь, если разбирать его желания досконально, то он никогда не мечтал о большом количестве фанатов. Это приятно, но он лишь хотел спасать людей с улыбкой на лице. Сейчас же он, даже спрятавшийся под кепкой и маской, предпринимает жалкие попытки сбежать ото всех. Обычно с Каччаном легче — тот резкий и устрашающий, но, видно, толпа слишком велика, чтобы его бояться. Бесконечный поток брани и убийственных взглядов теряется в скоплении людей, а причуду здесь использовать они не рискуют. Даже Парение Изуку может принести проблемы. Изуку рассеянно смотрит на билеты, и взгляд его цепляется за фамилии на них. Он не испытывает разочарования, когда думает о том, что они разные — в конце концов, смена фамилии принесла бы много проблем. В героике невероятно много документов, и заполнять заново их все из-за такого он не хотел. Изуку, вообще-то, знает, что всего несколько десятилетий назад однополые браки даже не были разрешены в Японии, поэтому он рад самой возможности официально быть вместе с Каччаном. С появлением причуд предрассудки людей в некоторых областях чуть поубавились, и дышать стало легче. А с теми предрассудками, что остались, как и со многими другими проблемами — например, экологическими, — Изуку активно боролся, пользуясь своей известность и финансами на полную. Благотворительные фонды его очень радовали. Давать интервью с раскрытием проблемы дискриминации беспричудных и персон с мутациями тоже. Он вообще все темы затронуть пытался, но некоторые ему лично были ближе. Возвращаясь к личному… Если бы его спросили, Изуку бы честно признался, что не смог бы скрывать отношения с Каччаном, если бы должен был. Он стыдливо думает об этом, вспоминая, как позволяет себе лишний раз коснуться на работе или бросить неосторожную фразу. Их обман бы легко раскрыли. Поначалу Изуку побаивался того, какие последствия могут наступить, если общество будет осведомлено о их связи, но они оба достаточно сильны, чтобы защитить друг друга и самих себя. Наверное, он будет бояться всегда, но по-другому они не смогли бы. Каччан никогда не настаивал на том, чтобы оставлять все в секрете, но и много не болтал. Ему было просто все равно. Ещё на третьем курсе UA были выпущены десятки громких статей (интерес к этим двоим возрос неприлично после событий войны), и пусть юный Изуку был на тот момент в ужасе, сейчас он полагает, что столь раннее раскрытие пошло на пользу. Когда они переместились на верхушку геройского топа, скандал постепенно утихал. Интерес фанатов, конечно, не остыл, но жуткой катастрофы не вызывал. Все соцсети Изуку и Каччана всего лишь взрывались после каждого мимолётного намека, пойманного на камеру. Через какое-то время они наконец попадают на самолёт и выдыхают. Любые попытки людей приблизиться к ним пресекает стюардесса, угрожающе улыбаясь и предлагая оставаться на своих местах. Изуку сидит у окошка. В окошке небо невероятно синее, а облака будто акварельные. Выглядит так нереально, будто в детстве. Точно, в детстве и трава казалась зеленее. В итоге Изуку засыпает на плече у Каччана, и синее небо, напоминающее о детстве, оставляет свой отпечаток, поэтому теперь ему снится детство в ярких-ярких цветах. Ему снится детство, и он чувствует карамельный запах — Каччан где-то рядом, он ведёт вперёд, а Изуку восхищённо смотрит, хлопая большими глазами. Ветер забавно играет с зелёными кудряшками, и Изуку чувствует лишь беззаботное чувство лёгкости. На душе так невыносимо тепло, что сон будто плавится, перемешивая некоторые моменты и прикрывая их пеленой. Детские голоса на фоне завлекают, голос Каччана самый громкий. Он звенит как колокольчик, и собственный смех Изуку почти не отдаётся в ушах. Вот он бежит за непрерывными искорками из ладошек лучшего друга, и кажется, что вот-вот догонит, но никак не получается. Но это ничего, Изуку ещё всему научится! Не помнит точно, почему он так в этом уверен, но у него обязательно все получится, только потом, а сейчас надо немного потерпеть… Каччан падает в речку. Ребята вокруг напуганы, а Изуку бросается к берегу, спускаясь вниз. Шорты намокли, зато речка совсем неглубокая, как ручеёк, и это хорошо. Кажется, Каччан не поранился. Изуку протягивает руку. Ослепительная улыбка на миг спадает с каччановского лица, и он замирает, но совсем не хмурится, и почти сразу даёт помочь. Почему-то от этого становится настолько приятно, что они оба начинают неловко смеяться. Когда Изуку просыпается от толчка в бок, он самую малость расстроен. Но его Каччан, уже взрослый, напоминает о том, что скоро посадка, и Изуку слегка улыбается, пропуская мимо ушей замечания. Не убирает голову с чужого плеча, лишь расслабленно вздыхая. У него уже давно не было сна без кошмаров, и он позволяет себе отпраздновать это небольшой наглостью, вновь закрывая глаза. Каччан не злится, завидев улыбку на полусонном лице. Он знает, как сложно действительно отдохнуть во время сна. Они оба вообще медленно, но верно пытаются жить нормально. То, через что они сейчас проходят — ещё далеко не исцеление, однако уже очень ценно. Есть ощущение, что постоянно чего-то не хватает, но они усердно ищут. Они заселились туда, куда направили их секретари. О боже, каждый шаг отслеживается Комиссией. Что ж, лучше так, чем никак. Изуку настаивал на том, чтобы найти какой-нибудь уединенный домик поближе к берегу, однако его, конечно, не послушали. Но, сидя в чем-то отдалённо похожем на бунгало, он думает, что все не так плохо. Домик расположен действительно на берегу, и хоть он относится к комплексу отеля — стоит далеко от остальных построек. Изуку сомневается, хорошая ли идея жить в соломенной конструкции вместе с Каччаном, но надеется, что тот будет в хорошем настроении эти несколько дней. Пока Каччан разбирает вещи, Изуку успевает переодеться в летнее и выйти наружу, и через ровно восемь шагов его ноги встречают слабую океанскую волну. Он садится на песок и смотрит на линию горизонта. Под закатными лучами солнца вода очень красиво выглядит, и он совсем не художник, но сейчас ему очень хотелось бы зарисовать этот момент. — Уже расслабляешься? А вещи кто разбирать будет? — Изуку слышит громкий голос со ступенек, и тихо смеётся, неопределённо отмахиваясь рукой. — Иди сюда, Каччан. Забудь про вещи. Изуку не видит, но уверен, что Каччан хмурится. Тем не менее, позади слышны шуршащие шаги на песке, а потом рядом плюхается тело, скрестив ноги. — Выглядишь глупо в этой рубашке, — только присев, констатирует Каччан. Изуку опять смеётся. Да, возможно он смотрится нелепо, но он подумал, что будет забавно купить гавайскую рубашку, чтобы ходить в ней именно здесь. — А по-моему, она прекрасна. Рубашка яркая и несуразная, но когда Изуку ловит себя на том, что все больше углубляется в анализ своей одежды, то смешно морщится и прогоняет мысли прочь. Жаркий, влажный воздух лепит их в один большой клубок, и думать не хочется совершенно. Что там рубашка, если сейчас Изуку чувствует себя совершенно свободно. В этот момент все хорошо. Он переплетает пальцы руки с каччановскими, и они остаются сидеть так. Они долго отсыпаются, но позже обеда Каччан спать все равно не даёт, поэтому они выдвигаются в сторону пляжного кафе. У обоих нет настроения есть в вычурном здании отеля, а непонятную еду в этом сомнительном заведении Изуку находит по-своему очаровательной. Мысленно благодарит Мика за хорошие уроки английского, когда пытается объяснить официантке заказ, а после со смешком наблюдает, как Каччан нюхает каждый принесенный кусок. — Когда отравишься, весело не будет, — фыркает Каччан. — Знаю. Спасибо, — нервно улыбается и отпивает от своего коктейля. Скорее с ним что-то случится из-за дешёвого алкоголя в его составе, чем из-за еды, но отступать поздно. В этой точке пляжа людей не очень много, но все столики в кафе заняты. Поэтому когда они заканчивают есть, то возвращаются по мелководью к их месту. Переодеваются, и Каччан сразу заходит в воду, заплывая далеко. Они не знают, есть ли здесь опасные рыбы, но Каччан, как и в детстве, ничего не боится. От этого снова в животе бабочки. Изуку выходит из домика и замечает сбоку старика. Тот, по всей видимости, собирает на пляже мусор. Изуку замечает, что глаз цепляется на берегу только за что-то природное: ветки, листья. То, что принесла вода. Хорошо, что никто не мусорит, но все равно хочется помочь. Наверное, Каччан разозлится, но Изуку заводит со стариком разговор, и тот, к счастью, отвечает на английском. Отказывает, правда, предложению помочь, но пока они идут вдоль воды, он отчего-то начинает вспоминать истории из своей молодости, и отойти становится уже невозможно — это было бы жутко невежливо, так что Изуку лишь старается незаметно помогать, скидываю ветки в большой мусорный пакет. Изуку думает, что, наверное, к старости всех тянет рассказать о своей жизни — будто желание оставить после себя кусочек в надежде, что люди ещё вспомнят. Или просто поделиться опытом. Будучи уже наставником, он и сам порой, забывая о скромности на пару минут, может упомянуть былое. Старик рассказывает чуть ли не о всей своей жизни, и Изуку неловко слушает, со стыдом замечая, что рад сокращенному варианту. Тот тихо смеётся и говорит, что не будет задерживать, зная, как много энергии у молодых ребят. Изуку неопределённо улыбается, давно чувствуя в себе меньше энергии, чем в подростковый период. Старик даёт какие-то жизненные наставления, и это опять уносит Изуку к воспоминаниям. Кажется, все пожилые люди во многом между собой похожи, потому что эти нравоучения слишком напоминают те, что ему в свое время давал (да и сейчас продолжает, но Изуку только рад!) Всемогущий и даже мама. Мама не пыталась привить свои взгляды, лишь старалась направить его на путь хорошего человека. У неё получилось. Старик часто сбивается, забывая свою мысль, но в целом его посыл позитивный. Когда краем глаза Изуку замечает, что Каччан плывёт обратно, то придумывает глупое оправдание и осторожно ускользает из-под пристального взгляда. Слушать помыслы старших всегда приятно, но голова и так забита всякой чепухой, а Изуку приехал сюда отдыхать. В конце концов, он помог с мусором, поэтому позволяет себе зайти в океан. Рой тревожных мыслей чуть утихает, когда он ныряет с головой в соленую воду. Мысленные пометки о будущих отчётах, настороженность насчет нескольких новых злодеев, неприятные воспоминания, голоса предыдущих владельцев Один За Всех — отходят на задний план. Он подплывает к Каччану, и тот высказывает свое недовольство по поводу задержки, но несильно. Они плавают долго, пусть и в основном проводят время ближе к берегу. Все время цепляются друг за друга под водой, тяжело дыша целуются, окатывают друг друга брызгами, впервые за долгое время используя причуды не в боевых целях.