misteria

      В носу внезапно становится щекотно от высокой концентрации пыли в воздухе, я сдерживаю позыв чихнуть, так как на тяжелых бордовых портьерах висит листок стандартного формата с красноречивой надписью, сделанной убористым почерком холерика: «Идёт спектакль»       Еще где-то в глубине кулис, возможно, даже где-то еще очень далеко за ними, когда я шарилась в бесконечных желтых коридорах, извивающихся подобно кишкам, то и дело шарахаясь от угрожающе журчащих труб на потолке и стенах, мне язвительно заявили о том, что на сцене никто не выступает — на сцене «играют», на сцене всегда идет «игра». Я с пониманием отнеслась к замечанию настоящих профессионалов своего дела, хотя и, давайте говорить честно, почувствовала ненадолго накатившее раздражение.       Увы, точно в памяти воспроизвести то, как я все же достигла грандиозного вида штор перед самим местом театрального действа я не могу и даже не собираюсь стараться. Опишу все спутанно — проверим теорию о том, что нарративам это добавляет реалистичности.       Я — Никто, звать меня — Никак, отражения у меня нет, говорить я тоже не умею, и вообще в целом удивляюсь тому, что до сих пор осязаема и не лишена тетрадки с капиллярной ручкой, которая, наверное, в глубине своего стержневого мозга и сама не понимает, для чего была дана в мои руки. Оказалась я здесь случайно, целей у меня никаких нет — ну, разве что, кроме цели выбраться отсюда наконец на своих двоих, желательно, запечатлев перед этим премьеру.       Холод пробирает меня до мурашек, как спрут обвивает меня своими склизкими щупальцами, то вытягивающимися из темноты, то мирно удаляющимися в нее, ожидая нового момента для нападения — но я не из простых, я поражу их непривычным для здешних обитателей умением рассуждать, и тогда черная, гнилая гема стечет с обрубленных конечностей гадины и зальет навощенный темно-синий пол.       Я измеряю шагами пространство, огороженное от многочисленных батарей и прочих технических настенных и внутристенных приблуд металлической сеткой. Шаги мои отдаются звоном в ушах, стуком пульсирующей крови в висках, равнодушным отстуком по камню в тишине ночной пустыни — я расхаживаю босиком. Калорифер странно подвывает и подвизгивает мне в такт, хотя не имеет права слова де-факто. А кто имеет?       Вот, началось. На самом деле, начало было положено еще задолго до этого, но по меркам здешних мест нужно всегда откладывать как минимум полчаса. Время здесь маломерит и большемерит подобно китайским балеткам, примеряемым на картонной подстилке районного приезжего рынка. К этому я еще могу привыкнуть, и хочу даже, наверное, потому что это бесполезно. Зрители рукоплещут. Конферансье лопочет в микрофон что-то невнятное, но такое, что можно предсказать, особо не вслушиваясь в его речь. Его обещания и слова о любви к публике вызывают лишь ухмылку. Он тоже в маске, как и все они — отдавшие десятую часть зарплаты за билет на никчемное по своей сути шоу. Только материал масок различается — а иначе смысла глазеть друг на друга было бы меньше, чем заливать воду в дуршлаг.       Здесь есть золотые, которые сидят очень близко к сцене. У них есть все: уважение, роскошь, в которой захлебывается их последняя очеловеченная клетка, господа, решающие все и стоящие у штурвала в любой ситуации — деньги. Деньги, шелест которых замещает золотомасочникам звон тибетских чаш в минуты медитаций на веранде трехэтажного коттеджа.       Их лица я даже пытаюсь сейчас зарисовать на полях, хотя бы одно — но, почему-то, ручка в такие моменты начинает противиться и становится жадна на чернила. Увы, но никак не ах.       Чуть неприметнее, будто бы выглядывая из-за спин золотых, подают себя серебряные. Их видно сразу — даже я сейчас, украдкой, одним глазом выглядывая в зал через узкую щель между тяжелыми бархатными полотнами, могу с легкостью выцепить их из толпы. «Аты-баты»       Некоторые из них выглядят даже увереннее носителей золота — возможно, именно потому, что на них не давит бремя размышлений о скоротечности жизни. Они вроде как и стремятся успеть больше, но в то же время боготворят досуг, вроде любят деньги, но за «тэйбл-токами» не упустят шанса облить словесным мазутом тех, кто уж чересчур легкомысленен в тратах на жизнь. Возможно, что они даже знают, каково это: любить. Они любят любовь, любят быть любимыми, любят думать, что любят сами, любят саму мысль о любви, но в то же время обесценивают ее, платят за нее, получая сдачу в виде регулярных осмотров в венерологическом центре, затаптывают ее в грязь, за то, что она способна наглеть и становиться навязчивой.       В общем, эти люди мне нравятся. Они честны, хотя бывают и до ужаса отвратительны. Смягчает все в них лишь безмерная баранья тупость, примитивизм, пуленепробиваемым колпаком возвышающийся над их головами.       Но есть еще и носители бумажных масок. Нет, есть и платина, и железо, и пластик, но они все не столь интересны, — отличаются друг от друга еле устойчивыми на подушечке мизинца чертами. А вот те, лица которых стыдливо прикрывают куски тщательно переработанного дерева, достаточно колоритны. Хотя бы лишь из-за того, что вечно молчат. Молчат не потому, что так надо, не потому, что сказать им нечего, а потому, что не знают ни единого слова, которое способны понять их сородичи в иных масках.       Архиинтересно наблюдать за тем, как стыдливо они вращают глазами, пытаясь понять, что о них подумают, как тихо, с согбенными спинами они перемещаются в проходах, точно опасаясь получить по сопатке за свое существование, за тем, как скромно они улыбаются, протягивая последние гроши попрошайкам на вокзале, как мило буровят они разные нежности себе под нос, подкармливая хлебом бродячих собак.       Но и про них долго говорить не хочется. Ничего уже не хочется, если уж откровенно. Вот сцена выплевывает ко мне какую-то дамочку в парике, в одной туфле со сломанным каблучком, облаченную в безвкусное, убранное шершавыми лентами платье, которое она кокетливо подобрала чуть выше колен, чтобы то не мешалось под ногами при беге. Здорово, что она меня не заметила — иначе в труппе стало бы на одного актера меньше, ведь сумасшедших сцена не любит. У нее от них несварение.       Девушка, легко и часто перебирая ногами, резко завернула за угол в конце нескончаемого, как казалось, коридора, и исчезла. Я даже подошла посмотреть, куда она скрылась, но там, в месте, куда она свернула, я увидела лишь тяжелую чугунную дверь, на которой золотыми буквами искусно было выгравировано «Обочина». Исчезла на обочине. Дама обочины. Боковая, побочная мадам. Противно. Дверь, к слову, подалась сразу же, но открыла вид лишь на стену красного кирпича, надежно перекрывающую ход в любящее «никуда».       Вот я снова на своем прежнем наблюдательном пункте. Зрители выливают густую жижу аплодисментов в последний раз и, под возгласы об их непременной обязанности вернуться через месяц, официально подчеркнутой в программках, которые можно будет приобрести совсем скоро, удаляются в серую, суровую реальность. А может, наоборот, на красочный склад циркового реквизита — кто куда. Но почему не видно актёров?       Я осторожно раздвигаю портьеры, выбираюсь на просторную сцену — в первую секунду она кажется мне живым существом, искалеченным, с перемолотыми костями, закрученными в студенистую, чавкающую плоть. Я отгоняю видение с извивающимся у меня под ногами монстром-калекой и осматриваю пустой, мертвый зал, словно струпьями пораженный рядами бордовых велюровых кресел с деревянными подлокотниками. Лампы, заливающие пространство уничтожающим белым светом, все еще живут своей жизнью, пока заботливая рука никем не видимого светового дирижера не пройдется по панели управления в каморке, заботливо сокрытой от искушенных зрительских взглядов.       Меня вдруг начинает поглощать чувство того, что я здесь чужая. Но ведь и «никем» я являюсь именно потому, что я чужая везде, даже в собственном доме, в глазах прохожих, в следах моих босых ног, в шуме ветра в лоне природы — везде все пахнет моей неуместностью. Но сцена почему-то не выплевывает меня, хотя и не смакует. Возможно, ей следует спровоцировать рвотный позыв принудительно, надавить ногами, облаченными в тяжелые осенние ботинки, на корешок субпродукта, позволяющего ей произносить клокочущие речи. Вот только на это, к сожалению, у меня недостаточно смелости и сил.       Она аккуратно касается меня теплым, слюнявым языком, щекотно проводит его кончиком меж оголенных лопаток, и я не чувствую отвращения. Я не чувствую к ней любви, воспаляющей жгучую боль внизу живота. Я ничего к ней не чувствую. Сцена, старая распутница, хочет меня растлить, подкупить напускной нежностью, просит надеть маску, ведь это ее главный фетиш. Ей неизвестно, что дохлые бабочки в моем нутре отзываются лишь на грубость, а маски у меня не было с рождения, и я с удовольствием раскрываю ей карты, заставляю продажную потаскуху срыгнуть меня в вязкую темноту, как и было предначертано по сценарию.       И вот я вновь застреваю в этом бесконечном промежутке между оскорбленной мною сценой и робкой обочиной из-за того, что мой туз снова пал ниц перед их джокером. Медленно, с неким облегчением сползаю по грязной стене, поджимаю ноги и до отказа втягиваю ноздрями пыльный воздух, смеюсь, печально, чуть задумчиво постукивая ручкой по истасканной тетради. Когда-нибудь я точно укрощу гордость, попробую еще раз, обещаю. Но пока я только повторно, не произнося ни слова, спрошу у милосердной пустоты: почему же всё-таки не видно актеров? И тогда мы с тобой встретимся взглядами.