Я знаю, как всё было на самом деле

«Ты последнюю ставишь точку, выткав сказку при лунном свете. Ты счастливо ее окончил, чтоб не плакали ночью дети. Только кто-то свечу уронит и десяток страниц забелит. Есть такие, кто точно помнит, как все было на самом деле» Канцлер Ги «Страшная сказка» Если вы спросите меня, что случилось после войны, задолго после, то... я вам отвечу. Я знаю, как всё было на самом деле. Я всё помню. От начала и до конца. Сразу после всего этого ада, я уехал на Материк. Габи и Фалько заботились обо мне. Хорошие ребята. Я уехал не потому, что хотел «повидать мир» или из-за ещё какой-то чепухи. Я уехал, чтобы не видеть её. Потому что я любил её. Любил долго, молчаливо и безнадёжно. Нет, я знал, что никогда её не забуду, глупо было даже об этом думать. Но мне просто было невыносимо находится рядом с ней, видеть ледяные, безжизненные глаза, полные безразличия. Или так мне только казалось?.. В любом случае это не важно. Она вышла замуж. Удивительная чертовка. Столько страданий на могиле Эрена, а по итогу вышла за Жана не минуло и положенного траурного года. Тогда я был расстроен. И это слабо сказано. У меня, конечно, покалечено тело, но даже одной рукой я способен проломить деревянную панель разделяющую комнаты в номере нашего отеля. Я подумал о ней плохо. Сейчас я готов удавить себя за те паскудные мысли. Первый раз я испытал такой гнев. Он в один миг превратил все мои внутренности в пепел. Я был расстроен. Меня душила бессильная ярость, вопрос: «почему?!». Почему, почему, почему? Ну разве не логичный вопрос? Почему он, а не я? Да, звучит эгоистично, но... поймите меня правильно. Я любил её. Я оставил её в покое, потому что она хотела остаться одна. Она хотела быть птицей и умереть от тоски и горя на могиле своего любимого. Я знал это, я чувствовал, я уважал её выбор. Но всё пошло в бездну. Свадьбу я пропустил. Не по своей воле, просто паром задержался. Однако, это была лучшая новость за все те долгие дни ожидания этого цирка. Я вернулся на Парадиз. Хотел посмотреть ей в глаза. Хотел просто узнать, понять её. Понять, почему она оттолкнула меня и приблизила Жана. Что такого было в этом мальчишке? Что не так было во мне? Я горько усмехнулся, оглядывая собственное переломанное и искромсанное тело. М-да, наверное ответ лежал на поверхности. Просто где-то внутри щекотало горькое осознание банальной истины — она его не любила. Конечно, звучит пафосно и претенциозно. Но она его не любила. Никогда. И мне не застилали глаза собственные чувства. Я привык мыслить здраво и смотреть правде в глаза, какой бы сукой эта правда не была. Эрен — да. По крайней мере, она была к нему привязана, влюблена. Это мог отрицать лишь слепой. Возможно, когда она подросла, то это просто вошло в привычку, но факт оставался фактом, она не была к нему равнодушна. Что же было между нами? Ничего. Между нами ничего не было. Мрачная девочка постепенно оттаяла. Она доверяла мне, я доверял ей. Но ни на что не надеялся даже тогда. Понимал, какая я неудачная партия, а уж тем более после всей этой кутерьмы ещё и в неполном комплекте. Да и счастья я ей дать не мог. Я так тогда думал. Поэтому отошёл в сторону, не мешая её горю и отчаянию. Я просто не знал, что делать. Не знал, а поэтому испугался и уехал, как последняя мразь. Да-да, я испугался. Трусливо поджал хвост и убежал за море. Подальше от той, без которой не смыслил своей жизни. Теперь же я наконец-то решил с ней поговорить. Узнать о том, что она чувствует ко мне. Ведь... я соврал, что между нами совсем ничего не было. Иногда я ловил на себе её взгляды. Долгие, задумчивые, тёплые. Я складывал их в своём сердце, запоминал. Но никогда не пытался узнать правду. Опять же, слишком боялся. Чего? Не знаю. Может, её? Иногда она ни с того, ни с сего обнимала меня. Плакала. Молчала. Это было, когда Эрен исчез, уплыл на Материк. И я молчал. А ей слова и не были нужны. Наверное, поэтому она и льнула именно ко мне. Так вот. Они поженились. Когда я вернулся, то нашёл Жана в Митросе. Всё изменилось за год пока меня не было. Казалось бы, всего лишь год, а город почти отстроили заново. Возвели из руин. Вдохнули жизнь... Жан светился от счастья. Честно сказать, тогда я очень хотел его ударить. Странное чувство. Можно назвать это ревностью? Наверно. Глупо. Очень глупо для такого старого пса как ты, Леви. Они жили в центре столицы. Жан показал мне квартиру. На шестом этаже, большую, с богатой отделкой и толстыми бархатными портьерами. Жан всегда любил жить на широкую ногу, ну а теперь появились и возможности. Сейчас он занимал пост главнокомандующего Военной Полиции. У него были привилегии. Достаточно много, чтобы воплотить самые смелые его мечты. Микаса оказалась дома. Но только завидев меня скрылась в комнате, ничего так и не сказав. Я хотел побежать за ней, но... не смог. Да даже физически это было проблематично. А морально меня выворачивало наизнанку. Она не хотела меня видеть. А я больше не хотел узнавать причин. На следующий день я уехал. Поселился в Шиганшине, неподалёку от старого большого ветвистого ясеня. Я ходил по улочкам города, представляя, как когда-то Микаса ходила по ним. Пытался вспомнить, воспроизвести звук её тихого, мягкого смеха. Ничего не вышло. Перед глазами стояло её вытянутое от удивления и испуга лицо, только она увидела меня. Много дней я провёл у каменной плиты. Эрен молчал, когда я с ним разговаривал. Первый раз он был таким молчаливым. Мальчишка больше нравился мне неугомонным, разговорчивым баламутом, чем земляной насыпью с плиткой сбоку. Я вглядывался в небо, в которое вглядывалась Микаса. Хорошо ли ей сейчас? Если вы тоже задавались вопросом была ли счастлива Микаса Аккерман, то теперь я могу с уверенностью сказать вам — нет. Мне было важно знать, что ей хорошо. Тогда бы и мне полегчало. Но сердце было не на месте. Отчего-то мне не давало покоя её испуганное лицо. Вот так я провёл в гостях у Эрена почти всё лето. Мы оба гадали, что случилось с Микасой. Он — молча, я — вслух. Довольно мило, когда тебя никто не перебивает. Тогда я и не думал, что был настолько прав в своих чувствах. Ей было плохо. Ещё примерно через год непрекращающихся укоров собственной совести, что опять удрал поджав хвост словно побитая псина, я вернулся в Митрос. Микаса была беременна. Я увидел её на рынке. Она была красива. Но я не мог не заметить, как осунулись черты её прекрасного лица. Микаса не улыбалась. Я не видел её улыбки ни разу за эти девять месяцев, что провёл рядом. Рядом, но не совсем. Я был лишь наблюдателем, следил издалека, словно какой-нибудь маньяк. Сейчас смешно, но тогда я боялся причинить ей боль своим присутствием. А единственное, что я хотел видеть — её. Время шло. Подрастал третий ребёнок. Мальчик. Я любил её детей. Они все сохранили черты матери и не взяли ничего у отца. Я любил их как своих. Да, через три года после того как она родила первенца мне всё же хватило мужества согласиться на уговоры Жана. Я пришёл к ним в гости. Он сразу же отвёл меня на просторный балкон, где по обыкновению играли в преферанс за большим круглым столом. Мы разговаривали. В основном о ерунде. Я всё пытался перевести тему на его семью, но Жана не особо интересовали ни Микаса, ни её ребёнок. Их ребёнок, Леви — поправил я сам себя. У ребёнка всегда есть отец. Я горько и с толикой скептичного ехидства усмехнулся. У меня отца не было. У меня была только мать. Поэтому у ребёнка может не быть отца. Что ещё больше вывело меня из себя, так это его пренебрежение. Как только Микаса принесла нам выпить (мне чай, а ему виски), Жан сразу прикрыл стеклянную дверь, словно отделяясь от жены и детской возни. Пил алкоголь он жадно, большими глотками. Тогда я подумал, что не долго тебе до алкоголизма, парень. Как показали годы — не ошибся. Жан, конечно, не спился, но напиваться стал часто. Мы сидели, а ветерок перебирал волосы. С балкона было видно многие улицы города и крыши домов. Жан вальяжно закинул ногу на ногу. Ему нравилось чувствовать своё превосходство. Нравилось тешить тщеславие и честолюбие. Он ничуть не изменился. Так и остался избалованным мальчишкой, которому жизнь преподносила слишком большие подарки. А я всё время поглядывал в стекло дверной рамы. Микаса сидела на диване и играла с ребёнком. Подкидывала его аккуратно вверх-вниз, вверх-вниз. Он смеялся. Только вот за эту толстую стеклянную ограду не проникало ни звука. Смех умирал, столкнувшись с препятствием. Становилось паршиво и тошно. Я хотелось спросить тогда Жана: кто она для тебя? Неужели просто красивая фарфоровая статуэтка, которая удачно вписалась в интерьер? Но я не спросил. Скорее всего, тогда бы я больше не увидел Микасу. А она была мне нужна. Нужна как воздух. Такая же неосязаемая, неуловимая, но необходимая часть моей жизни. Если её не будет — я задохнусь. Как же дерьмово, что ты не понял этого раньше, долбанный ублюдок! Останься ты с ней, как бы сложилась жизнь? Никогда мне этого не узнать. Возможно лучше, а может и хуже. Когда Микаса была беременна в третий раз и живот уже немного проглядывал под тонким слоем фланелевой ткани, она пришла ко мне. В слезах. Обняла меня, прижалась. Я чуть не потерял равновесие, пришлось даже опереться на больную ногу. Тёплая, мягкая. От неё пахло молоком. Это был первый раз за долгое время наших молчаливых встреч, когда она не уводила взгляд и не сторонилась меня. Прошло десять лет. Десять лет, чтобы она решилась прийти, заговорить, да просто посмотреть на меня! Сейчас я понимаю, каким дураком был тогда. Нужно было сразу же высказать Жану всё, что я думаю о нём и о его вшивом виски. Она выплакала, мне тогда показалось, целый тазик слёз. У меня промокла вся левая часть рубашки. Потом она отпрянула и посмотрела на меня серыми испуганными глазами. Прямо как тогда. В первый раз. Теперь то до меня дошло, что на самом деле означал этот взгляд. Я усадил её, напоил чаем, укутал одеялом. Её бил жуткий озноб, глаза оставались красными, а веки ужасно распухли. Она рассказала мне, что на предложение назвать сына Эреном, Жан посмеялся, а потом лицо его сделалось таким жёстким, что Микаса испугалась удара. Нет, он не ударил её. Но она сказала, что даже похолодела от страха тогда. Жан наказал ей больше даже не вспоминать этого имени. И ушёл, напугав детей хлопком двери. Рассказывая это Микаса не плакала. Наверное, у неё просто не осталось слёз. Я тогда смотрел в её лицо и губы мои сжимались в тонкую злую линию. Я хотел его ударить. Избить до полусмерти. А желательно убить. Она положила руку мне на кулак. Я взглянул ей в глаза. Такие тусклые, потерявшие всякий блеск глаза... Мне стало почти физически больно. Но ещё больше жёг стыд. Как я мог её оставить? Как мог бросить ей? Как... А потом мы поцеловались. Да, я целовал замужнюю женщину, которая носила под сердцем совсем не моего ребёнка. И мне нравилось её целовать. Я никогда не представлял себе вкус её губ. Не желал упиться её любовью. Но получил и то, и другое. Спустя много лет. Жаль, что тогда я не понимал, к чему всё это приведёт. Мы сидели на диване. Я обнимал её со спины, а она облокотилась на моё плечо. По щеке её вновь сбежала слеза. Крупная, одинокая и блестящая как алмаз. — Ты жалеешь? — глухо спросил я. — Да, — хрипло и сдавлено отозвалась Микаса, смотря в потолок, который пополам делила трещина. Я нахмурился, опустил взгляд. По всей видимости, я отстранился, сам не помню, но Микаса тут же прильнула ко мне, сильнее вжимаясь спиной в мою грудь. — Я жалею, что вышла замуж, Леви. Она повернулась, заглянула мне в глаза. Ещё два кристаллика сверкали в уголках её глаз. Она не была счастлива. Она была глубоко несчастна. Я не стал задавать свой прошедший сквозь года вопрос: почему? Это было бы кощунственно и жестоко. Я просто обнял её. Сильно прижал к сердцу и выдохнул слова ей в макушку. — Я люблю тебя. После этого случая наши встречи участились. Микаса была молчалива, но иногда от избытка сердца слова ложились ей на уста. Она считала Жана отвратительным отцом. Он не любил детей. В любом случае ей так казалось. Он видел их пару раз в неделю и абсолютно не стремился проводить больше времени. Собственному сыну и дочери предпочитая бутылку горячительного и шлюх. Да. То, что Микаса пришла ко мне, было результатом прорыва плотины. Жан уже давно охладел к ней. Они давно не делили постель. Его пылкая влюблённость прошла, разбилась о скалы рутинного быта. Он нашёл себя в развлечениях, коими пестрил уже разжиревший и пьяный Митрос. Когда настало время появится на свет третьему ребёнку, я был рядом. Я был рядом с ней в часы родильной горячки. Я. Я держал её за руку, я вытирал ей слёзы. Я первый, после акушерки и врача, видел это маленькое чудесное создание с тёмным пушком на макушке. Жан был на службе. Конечно. А потом припёрся под утро с перегаром и разбитой губой. Какой полиция была, такой и осталась. На место дракона приходит новый дракон и тут ничего не попишешь. Конечно, мы скрывали наши отношения. Её дети называли меня дядей, неизвестно по каким причинам. А однажды маленький Эрен (Микаса назло Жану всё-таки дала ему это имя) назвал меня... отцом. Микаса говорила, что хочет от меня ребёнка. Это было странно слышать. Ужасно странно. Настолько, что я даже переспросил от удивления. С того дня мы не были аккуратными. Сейчас я не могу сказать наверняка, просто ли она хотела от меня ребёнка или же мечтала уязвить фактом своей новой беременности нерадивого мужа. Ведь они не были близки уже много лет, а непорочное зачатие могло существовать только на страницах религиозных трактатов. Может быть, роди она от меня ребёнка всё закончилось бы не так... Но я был бесплоден. Возможно от природы, возможно из-за возраста или травм. Я не знаю. Ничего не вышло. Микаса много переживала из-за этого, говорила, что проблема в ней, что она виновата, что всё это потому что она изменяет мужу. Говорила, что она плохая мать. Но я знал... проблема была во мне. Матерью Микаса была замечательной. Если на её губах и можно было увидеть улыбку, то только тогда, когда она ворковала с детьми. Я мог часами смотреть, как она занимается с ними, читает сказки или просто играет. В такие мгновения она становилась ещё более прекрасной, словно светилась изнутри. Тогда я думал, какой же Жан идиот, что предпочёл ей кого-то другого. Для меня она была солнцем. А её дети маленькими, далёкими звёздочками. Я любил их. Когда приходил погостить, то почти всегда Жана не было дома, и тогда мы дружно пили чай. Я садил на колени маленького Эрена и обнимал его, играя. Он был самым обделённым ребёнком из всех троих. Его Жан будто вовсе не замечал, а как-то раз оттолкнул протянутые к нему детские ручки. В этом Микаса тоже винила себя. Корила за то, что наперекор Жану назвала малыша Эреном. Я негодовал: как можно относиться к ребёнку плохо из-за имени? Оказалось — можно. Ещё как можно. Не случайно же, я ни разу не слышал, чтобы отец назвал его по имени. Дни, проведённые в кругу её большой семьи нравились мне больше прочих. Иногда я представлял, что это моя семья. Мои дети. Моя... жена. Вздор, конечно, но помечтать мне нравилось. Да, Микаса была моей. Она вся была моей. Но между нами всё равно была преграда. Тайна, которая съедала нас обоих изнутри. Скрывать отношения, скрывать свою ревность, когда к ней не с того, ни с сего лезет целоваться Жан. Но, впрочем, он имел право, официально имел на неё право. Это раздражало ещё больше. Жан заболел. Подхватил заразу от какой-то шлюхи — как выразилась Микаса. Долго лечился. Пока врач не подтвердил, что Микаса здорова — она не подпускала меня к себе. Я и не настаивал. Была ли она со мной счастлива? Думаю могла бы быть. Если бы её не глодала совесть. Она страдала и угасала. Любила ли она меня? Любила. Я видел это в её глазах. И наверное поэтому страдала ещё больше. Когда Эрену исполнилось пять лет Микаса потребовала у Жана развода. Первый раз он ударил её. Пощёчина — ничего серьёзного. А я сломал ему руку. Тогда он понял, кто любовник его жены. И очень удивился. Жан кричал, что никогда не даст ей развода, что она не посмеет запятнать его репутацию своей грязной выходкой. Называл её шлюхой. Сказал, что если продолжит со мной общаться (он приставил к Микасе прислугу), то увезёт детей на Материк и Микаса больше никогда в жизни их не увидит. Она поделилась со мной за два дня до своей смерти. Тогда, я обнимал её, молчал, отмерял удары любимого сердца. А она плакала, трепетала. Удивительно, откуда у неё было столько слёз — от горя и нервов Микаса совсем исхудала, побледнела. Последний раз мы были вместе. Я никогда не забуду эти часы. Я понял, что она пришла попрощаться. Я понял это сразу, как только она шагнула через мой порог. Какой же я был идиот, что не остановил, когда она уходила. Но тогда я думал, что не имею права отбирать у детей мать. А на деле именно я отобрал её у них. Если бы только я не появился в её жизни, всё могло сложиться иначе... Впрочем, в этом нет никакого смысла. Дождь моросил, небо стянули пасмурные осенние тучи, ни единого лучика не увидела сегодня земля. Я стою поодаль, у широкого ясеня и прошу прощения у Эрена, что не уберёг его Микасу. Касаюсь шершавой коры и наблюдаю за процессией. «Любящий» муж первым подходит к неподвижной Микасе, целует её в лоб, точнее едва касается сомкнутыми губами. Моё лицо перекашивает от отвращения к нему. На бледной шее, там, где не напудрили достаточно хорошо, или же пудра осыпалась, виднеется полоская ярко багрового синяка. Следом к ней подходят дети. Взрослый сын целует её в щёки, задерживается и, не проронивший ни одной слезы до этого, заходится в рыданиях. Его уводит от гроба матери Жан, буквально оттаскивает, плотно стискивая руку. Маленькая девочка — вылитая Микаса — сжимает омертвевшую ледяную руку крохотными детскими пальчиками и что-то шепчет, плечики её содрогаются, но она не задерживается — отходит. Маленького Эрена подхватывает Армин и подносит его к лицу матери, чтобы он поцеловал её в последний раз. Лицо Армина мокрое и блестящее, но серьёзное, невозмутимое. Малыш, кажется, не понимает, что к чему и желает маме «спокойной ночи». Я этого не слышу, но не трудно прочесть слова по его наивно открывающимся губкам. Дождь усиливается и всё заканчивается быстро, спешно и скомкано. Уже никого нет, но я продолжаю стоять, опираясь о ясень. Ощущение, что меня поддерживает рука доброго друга не отпускает. Эрен, это ты? Я улыбаюсь. Надеюсь, Микасе там хорошо. Теперь она с Эреном. Теперь для неё всё кончилось. Я хочу думать, хочу верить, что она наконец-то счастлива. Вчера Микаса отправила детей к Армину на несколько дней. Наутро Жан нашёл её мёртвой. На столе, придавленная маленьким фарфоровым слоником лежала записка, всего лишь одна фраза, выведенная аккуратным, витиеватым подчерком. Я видел её. Жан показал мне. Он принёс её мне, развернул, протянул. В глазах у него стояли слёзы. «Я не смогла выбрать» Если вы спросите меня, была ли Микаса Аккерман когда-нибудь счастлива, я вам отвечу — нет. В этой жизни она была глубоко несчастна и внушительная часть её бед лежит на моих плечах тяжёлым неумолимым грузом. Когда я возвратился домой, то нашёл у себя в квартире ласточку. Она сидела на косяке двери в гостиной. Окна были плотно закрыты и тогда я подумал: странно, ласточка ведь... к весне.