Две запрещëнные девочки

Да, я знаю, мне нельзя тебя любить. Понимаю, но я не могу забыть твои руки. Под одеждой горячо, не увидимся ещё. Две недели, счёт пошёл…

Я знаю, мне нельзя тебя любить. Это неправильно. Так нельзя. Это запрещено. Да, да, я всё понимаю. Но… не могу забыть твои руки. Твои тёплые объятия, согревающие, однако не испепеляющие, закрывающие ото всего мира. Твою поддержку. Твои слова. Осталось ждать две недели. Счёт на детонаторе пошёл. Ты вернёшься домой из поездки на море, я пока жду нашей встречи. А там пан или пропал. На небе диск яркого жёлтого солнца. Слепит не щадя, стоит лишь поднять глаза, оторвать от раскалённого до невозможности асфальта, который скоро потечёт лужей, будто дёготь. Лето. Нестерпимая жара и беспощадное пекло. Телефон показывает тридцать градусов с хвостом — петляние в прорехах тени не спасает. Тороплюсь домой после магаза, накупив кучу продуктов, чтобы потом сварганить еду. Заворачиваю в подъезд и облегчённо выдыхаю. Разница температур просто зашкаливает. Здесь гораздо прохладнее, поэтому хочется просто не выползать на улицу и торчать всё время только дома в холодильнике. А чтобы скучно не было, можно найти какие-то дела и провести весь день в более-менее нормальной обстановке, где не палит это бесячее солнце.

Твоя мать ненавидит меня, Говоря, что я ошибка, выгоняет в подъезд. Вылетаю вниз с улыбкой, я чего-то нажрусь, Может быть, не очнусь, но от тебя я никогда не откажусь.

Помнишь, как мы приходили в твою квартиру, и когда там оказывалась твоя мать, она всегда выгоняла меня в подъезд? Говорила, что я ошибка, плохо на тебя влияю, порчу. Вон, и сигаретами всех вокруг травлю, и материться могу, и гуляю по тёмным ночам. Низя же осквернять такого чистого, невинного ангела, каким мы с ней видим тебя. Хотя я перестала нецензурно выражаться. Не только ради тебя, но и ради себя. Я еле сдерживала улыбку, которая всегда больше походила, походит и, видно, будет походить на ухмылку, спускалась ниже. Хлопала дверь, и я затягивалась сигаретой прямо в подъезде, туманила мозг до полного расслабления — чёрт с ними, глупыми правилами. Встречалась тайно с тобой, пока никто не видел. Никогда от тебя не откажусь, и осуждение твоей матери, которая меня прямо-таки ненавидит — жалкая помеха, лужа с грязью на пути. Я же вообще про родителей ничего не помню. Папа помер, нахлеставшись алкоголя, из-за чего теперь не могу выпить ни рюмки. Вообще мне как-то похрен на всё это, но каждый раз в голове встают те картины, и становится невыносимо. Мама ушла сразу после того, как родила, бросила на растерзание судьбы. Только тётя со стороны отца есть, да и она редко навещает не особо любимую сиротку, висящую грузом ответственности на горбу. Но, надо отдать должное, несмотря на нечастые визиты, именно она раньше следила за мной, воспитывала, учила, и не только в плане книг, языков и прочего, но и как хозяйство вести, не умереть с голоду, что работа важна и прочим нужным в современном мире вещам. И жила я именно у тётки. Хотя всё равно отбилась от рук и получила разрушающие привычки — мат и курение, пусть сейчас только одна осталась. Возможно, это играла вина — мол, такой непутёвый брат, надо помочь хотя бы его дочери, кровинушке. Возможно, она просто альтруистка. Всё возможно. Не знаю, что из этого правда, да и копаться лениво.

Хочешь, я имя твоё набью? А сверху еловые веточки.

Помнишь, в шутку, для прэкола, я говорила, что было бы интересно набить твоё имя? А сверху для украшения — еловые веточки, щедро усыпанные тёмными тонкими иглами. И у тебя был бы точно такой рисунок с именем, но уже моим. Ты с улыбкой пожала плечами, значит, прониклась милотой момента. Не ответила заветное «да».

Мир так жесток, если вдруг любовь Чувствуют между две девочки.

Мир против радуги. Мир против нетрадиционного. Мир против нас. Я всё прекрасно понимаю и не собираюсь злиться, потому что не желаю тратить силы на бесполезный выброс эмоций. Пустое сотрясание воздуха. Пустые слова, тонущие в информационном шуме. Как говорится, «Зло надо искоренять».

***

Сердца взрываются в унисон, В парке завяжем две ленточки. Будут сильней, чем закон и зло, Две запрещённые девочки.

Сидим вместе в парке на скамейке. Болтаем. Подставляем лицо порывистому осеннему ветру, освежающему, бодрящему, а не леденящему душу предстоящими морозами. Отколупцываем с досок блёклые чешуйки краски ногтями. Любуемся ярко-жёлтыми, солнечными листьями на деревьях. Следим за полётом грязно-коричневых, увядших. Собираем букет алых, как твои щёки, когда смущаешься. Пьём горячий кофе. Ты — латте макиато, а я — американо. В груди от такого тепло разливается бирюзовыми высокими волнами с пенистыми гребнями. Не жара июльская, не собачий холод, а тепло, уют, радость. Корицы не хватает для полноты картины, жаль, обе пряность не переносим. Завязываем две огненно-рыжие ленточки, как мех лисицы, на тонкую изогнутую ветку, и те безвольно повисают. Но дует ветер, и они начинают развеваться пламенными всполохами. Настоящий пожар, как в сердцах. Клянёмся в любви с трепетом в душе, мизинцами крепим обещание. Кладёшь голову на плечо, тяжесть приятно давит. Нежный, лёгкий аромат персика щекочет нос, возвращает в лето, отматывает назад ленту времени. Закрываешь глаза, и я тоже, наслаждаясь моментом. Живя в нём, как в петле. Надеюсь, не мёртвой. Надеюсь, не висельника. Не замечая течения часов и минут. Кажется, их просто нет. И мы в пустоте, где часы не отсчитывают секунды, тихо-назойливо тикая, нету ничего. Небо блёкнет, собираются тучи над головой. Но мы никуда не торопимся, не спешим спасаться от приближающейся непогоды, не ищем торопливо зонт или укрытие, не несёмся сломя голову прятаться. И грянул дождь, бесконечно-длинными серыми нитями шелестит, шуршит, журчит. Но мне впервые всё равно, я не обращаю внимания на любимую погоду, хотя с детства обожаю ливни. Ведь рядом ты. А ты не спасаешься от барабанных капель. Помню тайные встречи, которые будут ещё не один раз. Поцелуи среди деревьев, вкус губ, помутнённый взгляд, когда пытались слиться с тёмными толстыми стволами, в укромных закоулках между домами, в подъездах и у меня на съёмной квартире. Прогулки, искренний смех и счастливые улыбки. Твоя рука в моей. Шутки и приколы, подколы и «обиды», когда ты притворно надувала губы, хотя сама через секунду заливалась звонко колокольчиком. Секреты, шёпотом рассказанные, кои никому больше не откроем.

***

Снег на окнах и наш ледяной балкон. «Что на завтрак будешь: колу или ром?» Стекленеют вечно пьяные глаза, Нам осталось полчаса, знаю, ты придёшь назад.

Зима. Все окна заледенели, и ничего не видно от слова совсем. Мороз проложил затейливые узоры на тонком стекле, и дома холодрыга. Пробирает до костей, собака. Отопление ни на йоту не работает, хотя вообще-то должно, но, конечно, это по традиции никого не волнует, особенно коммунальщиков. Поджимаем ноги, укутавшись в плед. Толстая, даже тяжёлая шерстяная ткань на двоих, но не чувствую давления. Не замечаю. На плите плещется в железном чайнике вода. Когда начинает кипеть, встаю, отчего ты вздрагиваешь, словно выныривая из омута грёз, и завариваю чай. Обжигает, согревает. В шутку спрашиваю «Что будешь: колу или ром?» Ты, хихикнув — поняла шутку, мотаешь головой. Достаёшь нож, готовишь тосты с авокадо на двоих. После завтрака мою посуду, одновременно рассказывая тебе ту отборную чушь, которую угораздило увидеть во сне. Смеёшься заливистым бубенчиком, запрокидывая назад голову, на щеках расцветают очаровательные ямочки, глаза довольно щуришь карими щёлками. Лучи солнца озорно проскакивают в комнату, сияющим нимбом над коричнево-золотистой макушкой собираются. Ты ж мой ангелочек. Телефон запевает «In my life everything is alright», отчего вздрагиваешь, дёргаешься и сразу принимаешь вызов. Улыбка спадает с лица, невольно поджимаешь губы, мрачнеешь. — Со мной всё хорошо, — отвечаешь незримому собеседнику. — Да, поняла, приду домой. Не волнуйся, мам. Нет, я не с ней, конечно нет. — Оказывается, тебе звонит твоя мать. А под «ней» сто проц подразумеваюсь я. — Всё, пока. Скоро буду. Да. Конечно. Целую. — Выключаешь телефон, направляясь ко мне. Грустно сообщаешь, что нам осталось полчаса. Извиняешься. Изучаешь взглядом пол, переминаешься, скользишь по носкам, как провинившееся дитя, я же в ответ шепчу, что ничего страшного. Мы проведём это время так, что потом не захочется жалеть. Оторвёмся, пока возможно.

***

Через день ни звонка, ни письма, проверяю все соцсети. Я как будто одна, как без мамы плачут дети. Чую, что-то не так, что беда и скандал, Чую, надо спасать тебя.

Проходит день. С утра после всех дел по привычке проверяю соцсети, как бы это вредным не считалось по меркам всех учёных умников. Но в ответ пустота. В ВК и Телеге пустота, тишь, безмолвие. Никаких смс-ок, никакой весточки. А обычно ты пишешь первая, сама. Нет, не обычно. Всегда. Отправляю первая, но ты не отвечаешь. Ни спустя час, ни ближе к концу дня. За окном уже темнеет, пусть и только шесть вечера — зима. Нет сил терпеть. Я будто одна. Как малыш без мамы. Сложно признавать, но без тебя хреново. Где ты? Пропал мой солнечный яд. Улетел ангел на небеса, оставив своего — а своего ли? — мрачного циника-шизика. Весь мир где-то там, за мутной серой пеленой, за беловатым непроглядным туманом, за панельной стеной. Схожу с ума, как псих. Не могу так. Ощущение, что души нет. Хотя я и так бездушная вредина. Вместо сердца пустота, беспощадно вырвали, но несмотря на это, не умираю, а живу, вернее, существую. Что-то отчаянно-гулко стучит, воет под рёбрами одиноким волком, назойливо скребётся, как голодная кошка, тонко пищит, как серая мышь или крыса. Не помешала бы сейчас сигарета, чтобы успокоиться. Но, вот засада, ни одной в пачке не осталось. Ты любишь меня такой, какая есть, не прося измениться в лучшую сторону. Разрешаешь быть собой. Ты приняла и принимаешь меня такую — угрюмую эгоистичную сволочь и ту ещё занозу в заднице. Да, я сама так называю себя, и мне не стыдно, лишь горжусь. Ради тебя я захотела стараться стать добрее. По отношению к тебе уж точно. Ты завоевала сердце интроверта, не пыталась изменить, не осудила готку, и тебе я доверяю. С тобой, и только с тобой так уютно, по-домашнему тепло. Раньше я спокойно жила во тьме, но когда в жизни появилось солнце, стала зависима от его света. И без моего ангела мне плохо. Пропал наркотик — началась ломка. Чую, что-то не так. Что надо спасать тебя. Хотя раньше я бы спасалась сама, честно. Интуиция всерьёз бьёт тревогу гонгом, гудит в голове, паника накрывает тяжёлым ватным одеялом, отдаётся в ушах. Одеваюсь, словно конец света, лишь в самое необходимое. Хотя если бы наступила глобальная катастрофа, в сущности как-то плевать, не так и страшно, как отсутствие тебя. Бегу по улице, увязая в снегу и выводя пируэты на особо скользких местах. За открытые участки кожи зло кусает мороз, ветер под тонкой курткой гуляет, заглядывая в каждый уголок. Зато в лёгких огонь, сжигающий изнутри, во всём скорость и никотин виноваты. Один раз даже чуть не падаю, и встречи носом со льдом чуть не происходит. Когда стала такой неуклюжей? Позорище. Сомнения крепкой хваткой вцепились, буравят душу, трясут за шкирку, как шкодливого котёнка. Шею сжимают, перекрывая доступ к кислороду. Щёки горят, а в глазах поволокой пелена стоит. Ничего не вижу, лишь муть. Моргаю лихорадочно, и всё яснеет, линии становятся чётче.

Возле дома лишь тяжёлые шаги. Косо смотрят: кто-то наш секрет спалил. Мне нет дела, эти сплетни ни о чём! В смысле, ты тут ни при чём? Против всех с тобой вдвоём…

Добежав до дома твоего, перевожу дыхание. Встревоженно смотрю в окна на третьем этаже. Тускло мерцает свет, вот-вот — и погаснет. На меня косо, с осуждением смотрят соседи. Какая-то особенно напыщенная дама, измазанная так, что хоть соскребай и крась стены (кстати, отличная идея), фыркает и скрещивает руки на груди. Наш секрет спалили? В лифте считаю секунды до твоего этажа, пялясь на выход. Почему он едет так медленно? Тихо подхожу к родной двери, осматриваюсь. Рукой тянусь к звонку, но в глаза ударяет белая надпись «Дом лесбухи». Касаюсь пальцами, и на них остаётся россыпь крошек мела. Неверяще мотаю головой, моргаю. Но это до сих пор выделяется, призывно крупно начертанное.

Оттолкнула и слилась с тупой толпой, Обманула и прикинулась чужой… В чём же дело? Нашей радуги цвета вдруг померкли навсегда. Лучше бы ты умерла, ха-ха!

Открываешь дверь, вижу твоё безразличное лицо. Губы сжаты, а в глазах пустота. Говоришь «Уйди». Отталкиваешь. Цвета нашей радуги резко померкли. Навсегда? Я тихо язвлю. И с какого чёрта приспичило? Крыса внутри всё-таки активировалась и врубила режим защиты. «От меня цинизма набралась?» повисает в воздухе, как лезвие гильотины. Как дамоклов меч. Атмосферка так ещё — хоть сейчас режь маслом воздух и намазывай на хлеб неровными блёкло-жëлтыми холмами да горами. Отличная закуска, ты так не считаешь? Да, я, нежная роза, снова обрастаю шипами. Прилетает ответка «Ты ни при чём». Отрезвев, выпав из оболочки сволочи, внезапно осматриваюсь и осознаю. «Бля, я не это хотела сказать», — выдыхаю я, изучая родные глаза. Пытаясь понять, какие черти пляшут в твоей душе и что шепчут, какие тараканы скачут в голове, какие там мысли. Твоя мама орёт что-то, судя по всему, с кухни. Вроде бы «Кто там?». Ты в ответ кричишь, что перепутали квартиру. Отталкиваешь с порога. Я цепляюсь, оскаливаясь. Хотя душа в этот момент разлетается на осколки, сотни, тысячи грёбаных стекляшек. Но моя любимая маска на лице, и ты ничего не заподозришь. Хотя смогу ли я закрыться от тебя? После того, как наивно выложила всё сокровенное на картах, вручила всю душу на коленях. — Доченька-а, иди сюда! Надо стол подвинуть! Ты почему не идё-ёшь? Если там опять она… — доносится с кухни разъярённый крик мегеры, как про себя окрестила твою мать. Я впадаю в ступор. Ч-что? Ля, что… Твоя мать узнала. Узнала. Узнала, что мы никакие не лп-шки, никакие не подружки-ромашки-веснушки, а влюблённые друг в друга души. Будто соулмейты. Зашибись. То есть и ту надпись она видела, и вправду все соседи обо всём узнали. Чёрт. Случилось то, чего мы так опасались, чего боялись, о чём старались молчать. Громом прогремел приговор, сердце остановилось на миг. Шестерёнки в голове начинают крутиться только тогда, когда ты уносишься к матери, не закрыв дверь. Злость всё-таки накатывает, но вместе с отчаянием, грустью и ещё кучей эмоций. Забираюсь с ногами на подоконник — у тебя нормальные, большие окна в коридоре, повезло. Прокручиваю всё произошедшее, и в голове яркой картинкой в увеличенном масштабе отпечатываются твои глаза. Пустой истерзанный взгляд, на дне которого плещется что-то. Но я в упор не осознаю, что же именно. Понимание эмоций собеседников никогда не значилось моей сильной стороной. Жду. Быть может, что-то произойдёт, быть может, спасёмся, быть может… Быть может, вернёшься. Вдруг телефон вибрирует, вспыхивает от уведомления в темноте коридора — лампочку до сих пор никто не захотел поставить. «Больше ничего не пиши мне. Не звони. И не приходи». Пользователь добавил Вас в чёрный список. Вы не можете отправлять ему сообщения. Цвета нашей радуги вдруг померкли. Навсегда?.. Не против всех с тобой вдвоём, и я тут явно ни при чём.

Имя твоё я уже не набью, И сверху еловых веточек нет. Мир жесток, и с этим не спорю, Нельзя «Влюблённые» говорить про девочек.

Сердца не взрываются в унисон.

***

В парке завяжем две ленточки. Будут сильней, чем закон и зло, Две запрещённые девочки.

В парке сижу одна на той скамейке, где ровно год назад сидели с тобой вдвоём. Помнишь? Болтали, подставляли лицо порывистому осеннему ветру, освежающему, бодрящему, отколупцывали с досок блёклые чешуйки краски ногтями. Любовались ярко-жёлтыми, солнечными листьями на деревьях, следили за полётом грязно-коричневых, увядших. Собирали букет алых, как твои щёки, когда смущалась. Пили горячий кофе. Ты — латте макиато, я — американо. Помнишь? Сейчас уже не против ненавистной корицы… Сижу без тебя и пью американо одна, закрыв глаза. Делаю глотки. Накрапывает серый дождь, шелестит нитями. Поскрипывают недалеко на площадке старые качели. Год назад мы завязали две ярко-рыжие ленточки, как мех лисицы, на тонкую изогнутую ветку, и те развивались — с ними игрался ветер. Клялись в любви с трепетом в душе, мизинцами крепили обещание. Твоя голова лежала на моём плече, тяжесть приятно давила, нежный, лёгкий аромат персика щекотал нос, возвращал в лето, отматывая назад ленту времени. Закрывали мы глаза, наслаждаясь моментом, по-настоящему живя в нём. Не замечая течения часов и минут, казалось, их просто нет. И мы были в пустоте, где часы не отсчитывают секунды, тихо-назойливо тикая. Сейчас же я одна слежу за коричневыми листьями. Они падают с деревьев, кружатся в танце и приземляются прямо в лужи, скользят по водной глади, плывут, как корабли. А потом кто-нибудь проходит мимо и случайно, а, быть может, намеренно, топчет грязными подошвами. Голую ветку не украшают рыжие ленточки, не взлетают на ветру, не повисают безвольно.

***

Две запрещённые девочки слабее закона. Две запрещённые девочки слабее зла. Две запрещённые девочки не должны были друг друга любить.

Как ты там? Теперь уже прошёл год с нашего расставания. В городе ничего не изменилось. Всё так же поскрипывают старые качели в заброшенных дворах, визжат и орут дети, снуют туда-сюда взрослые, бегут в школу подростки и младшеклассники. Всё так же рычат машины и мотоциклы. Всё так же проходят дни, да и ночи, впрочем, тоже. Всё так же всюду бурлит и кипит жизнь. Несмотря на то, что сердце или его муляж разбито, выброшено на свалку, валяется, не трепыхаясь, среди битых бутылок, фантиков, чёрных мешков, бумажек и отходов, я не плачу. Слёзы высохли до этого, твёрдой иссушающей солью остались. Но в глазах иногда бывает так колко, будто насыпали щедро песка. Разрезали душу, раскромсали, разорвали, отдали на съедение собакам. Утопили тело в чёрном, в смоли, омуте тьмы и воды. Но я ностальгирую, предаваясь воспоминаниям о тех моментах, которые запечатлелись в памяти яркими картинками в увеличенном масштабе и отпечатались на сетчатке. И я не сожалею о прошлом. Не могу забыть твои руки. Твои тёплые объятия, согревающие, словно закрывающие ото всего мира. Твою поддержку. Твои слова. Вкус твоих губ. Твои поцелуи. Твои тёпло-карие, словно растопленный молочный шоколад, глаза. Твою коричнево-золотистую макушку. То, как поднималась на носочки для поцелуя, чтобы до меня достать. То, как утягивала в водоворот любви — а любви ли? — с головой, топила в омуте. То, как заплетала смешные детские хвостики-косички из моих волос. То, как любила. А ты?..