he

семнадцать

сатору гниет изнутри. его легкие, с каждым вздохом и выдохом уныло свистят, будто вот-вот перестанут функционировать. и сатору не знает, виной этому жара или гнетущее чувство в его груди, не менее жаркое, чем до ужаса неприятная погода. тупое солнце будто издевается, и светит все ярче. белоснежные волосы уже насквозь промокли, прилипая ко лбу. мерзко. только вот это его не так уж и волнует, боль берет над сатору верх. и надеясь, что никто не заметит, делает вид что плохо ему от жары, а не чувств, от которых никуда не деться. оно абсолютно беспощадно пожирает его внутренности, и не оставляет ничего, кроме душащей пустоты. оно давит все сильнее с каждым днем, приступы становятся регулярными и сатору бьется в конвульсиях гораздо дольше и чаще, чем ему бы хотелось. а ему бы не хотелось вообще. остается лишь звать сугуру постепенно затухающим голосом, прекрасно зная, что никто не придет и не поможет. ведь это происходит из-за него в первую очередь. и может быть, все могло бы сложиться по-другому, если бы сатору сказал то, что у него на душе. только вот эта глупая гордость всегда была выше него. ведь показывать слабость он просто не может, он же сильнейший (раньше это были мы). ведь это мерзко – быть слабым. к (не)счастью сатору, он не замечает. возможно, он бы хотел быть замеченным; возможно, он бы хотел заполучить внимания; возможно, он бы хотел чтобы хоть кто-то увидел, что он не справляется; возможно, он бы хотел чтобы сугуру понял, что тот не сильнейший вовсе, лишь бы тот не потерял себя впоследствии их разрыва. чтобы все не закончилось трагедией из-за одной лишь недосказанности. и кажется, в голове сатору что-то ломается (а может быть, где-то под ребрами). противоречий становится больше в давно помутневшем разуме, и, если честно, он перестает понимать что-либо вообще. он идет к сугуру. наплевав на все те ночи, проведенные в муках, зовя лишь его и думая лишь о нем. какая уже разница? он скоро сломается, и его будет не собрать и не склеить, эта боль разойдется по телу а потом уже не будет чувств, и не будет никаких понятий как боль, будет лишь пустота, которой сатору заполнен доверху; казалось бы, уже некуда ее девать. и он звонит в обшарпанную дверь его квартиры, параллельно чувствуя привычный запах османтуса, под которым они всегда сидели вместе. только вот теперь он остался один (по крайней мере, он так считает). сугуру открывает, и смотрит с слишком мягким взглядом на это уродливое тело, что покрыто бесконечными шрамами, видные только ему. и он понимает, смотря прямо в глаза, в которых отражалась полная луна – голубая. и гето соврет, если скажет что он не готов утонуть в них, потому что точно готов, и даже больше чем это. становится больно от того, что он не замечал такого сатору раньше, благо еще не поздно. и сатору говорит. говорит много и бессвязно, никто бы и не понял наверное, но это сугуру, он точно поймет. жаль, что годжо напрочь забыл об этом. главное ведь, что вспомнил, верно? сугуру рядом, и он никогда не отпустит, он здесь и останется с ним. это то, что тому так необходимо. он впутывает длинные пальцы в отросшие белоснежные волосы, – "сатору." и годжо, кажется, готов слушать это слишком нежное "сатору" целую вечность. он движется ближе к его телу. тепло. больше не жарко. они засыпают под легкий аромат сирени, цветущей под раскрытым окном. – "все наладится." – и оба верят в это. – "мы ведь сильнейшие." точно. может быть, годжо сатору никогда и не был проклят любовью.