Плохие сны

Капля крови чертит чувства На твоих губах. Дар любви — это искусство, Победи свой страх. -1- *** — Мммм... — сонно мычит Ваня, утыкаясь носом в чёрные локоны любимого, разметавшиеся по алой шёлковой подушке. Они пахнут нагретым на солнце железом. Уже не кровью. *** — ...что же ты, царевич, невесел? Али любиться тебе не по нраву? Миром правит любовь, так отчего ты кривишь губы, мой свет? — издевательский шёпот темноволосого демона, кажется, окутывает со всех сторон. Сердце стучит пойманным в силки зайцем, пуская неровную дрожь по телу. Не подчиниться, не сдаться, как бы ни было тошно от самого себя. Спрятаться за маской, острой, едкой, такой, что разъест все кругом, лишь бы Он не добрался до души. Цепь на ноге, золотая клетка. Разорванная в порыве чужой страсти шелковая рубаха. Сегодня лицом к лицу, синие васильковые глаза в фиолетовые, каких у людей быть не может. Одни полные ненависти и отчаяния, другие — насмешки и похоти. Показалось, что промелькнула грусть, да вот только в чьих? Чёрные волосы щекочут лицо, ловят в свои путы, лезут в душу, переплетаются с золотом кудрей. Прикусить губу, чтобы позорный стон удовольствия не проскользнул прочь, не порадовал Его слух. Толчок, ещё один... Не пропустить стон. *** Ваня ворочается, пытаясь лечь поудобнее, пока худая, но сильная рука не притягивает его ближе, даря защиту и покой, заставляя чувствовать умиротворение... *** Его рука заставляет прогнуться ниже, блядски выставив зад. Длинные пальцы пробегают по выступающим рёбрам, чуть задевая когтями под конец, так, что тёмные тягучие капельки редкими альмандинами* падают на белые простыни. Пальцы спускаются, чуть надавливают, заставляя раскрыться, пропустить, подчиниться. Собственные же, с обкусанными ногтями, царапают ткань, как будто им не за что уцепиться. Этим они похожи на мечущийся разум — ему тоже не за что зацепиться, он тоже ускользает, гонимый потоком грядущего чувства, столь же жгучего, что и прежде, но неверного, неправильного, не того. *** Ваня дёргается во сне, вздрагивая всем телом, но крепче вжать в себя его не получится. Некуда. Спустя пару мгновений длинная мускулистая нога находит своё место на ванином бедре. Так ближе. *** Нога в вычурном сапоге опускается на лицо, задевая тонким каблуком льняные кудри. Вдавливает в пол, растаптывает любой шанс на сопротивление. "Покорись, сдайся, отдайся..." Взгляд старается остановиться на чём-то, выделяет пару трещинок на полу, куда закатились несколько песчинок. Сапог давит сильнее, уже причиняя боль, взгляд испуганно мечется по горнице. Перед глазами начинают плясать чёрные и красные мошки, их все больше, пока они не перекрывают все, погружая в темноту. В темноте нет боли. Только страх. Голове становится легче, затем лёгкость переносится и на все тело, будто летишь над землёй, над страхами, над отчаянием. Вдалеке, словно сквозь серую дымку, твердые, размеренные, слышны шаги. -2- *** ... слышны шаги. Скрип двери. От Его фиолетовых глаз не укрыться. Даже сквозь закрытые глаза Его взгляд находит что-то в душе, задевает те нити, которые хотелось оставить нетронутыми вовек. Те, о которых даже не подозревал. Каждый Его приход приносил боль. И благо ещё, если только телесную. Все сложнее становилось удержаться, не сломаться. На то, чтобы жалить словами в ответ, как в начале плена, сил уже не осталось. Скоро не останется сил и на внутреннюю крепость. Тогда он сломается. Станет просто бездушной игрушкой, без воли и разума. Лучше бы смерть, но над ней властен вовсе не он. Проводить взглядом, надеясь, что в нём не отражается страх. Приглашение за стол, должно быть, издёвка, как и всë здесь. Всë его существование. — Откушай, свет мой, а то очи больше лица стали. А исчезать из дворца, пусть и так хитро, я не позволю тебе, — речи Его кажутся вновь полными яда, но отвечать им в тон не хочется. На тарелке что попалось под руку, на вкус все равно. Под взглядом этой ехидны** тяжко проглотить хоть кусочек, но если постараться, справиться можно. Давиться едой, когда прислужники кормят насильно, желания нет. *** ...желания нет. Смотреть как ему плохо, почему-то, почти физически больно, рвёт на части то, чего у Него быть, вроде бы, уже не должно. Он смотрит на пленника, наслаждаясь его голубыми глазами, но при этом тоскуя по ярости в них, что некогда горела так живо. Сейчас там тлеют угольки ненависти, все больше утопая в волнах страха. Ему бы радоваться свершившейся мести, да только кажется, будто если Его свет сломается, то и самому будет легче Иглу сломать себе на погибель, а не видеть потухшие, мёртвые глаза такого отчаянного, безрассудного, дерзкого, смелого и глупого Его человечка. День за днём Он приходит и просто смотрит. Не берёт силой, не оставляет истекать кровью, не избивает до полусмерти. Уже нет. Даже ехидное "свет мой" перестало сочиться ядом, став просто обращением к тому, о ком все мысли, к кому тянется душа, вырываясь из цепких лап Чернобога. Но страх посеян, его не вырвать из чужого сердца так просто. *** ...так просто. Просто посидеть вдвоём. Просто поесть при Нём. Он выгнал всех слуг, запер двери. Кусок в горло не лезет, но Он приказывает успокоиться. Встаёт, наливает вина. Сам. Ужин проходит в тишине. После Он не отпирает двери, не встаёт с места. Молчание. — Что тебе ещё, ирод проклятый? Али не довольно мучил ты меня? Новую пытку придумал, окаянный. Ожидание боли и впрямь, подчас, суровее самой боли. Так что же, когда? Недоумение в глазах напротив. В сводящих с ума фиолетовых глазах. — Вот как, свет мой... Томит тебя ожидание хуже смерти? Так я тебе прямо скажу: довольно, натешился я, сыт я местью, боле не трону. Но и назад пустить не пущу. — Так исчезни, сгинь, нечисть, прекрати хоть на день ходить за мной! Душу воротит от очей твоих колдовских, век бы их не видать! Закушенная до крови губа. Как же, не тронет больше. А зачем он ещё нужен? Истерический смех защитной стеной встаёт меж ними, не давая разуму покинуть его окончательно. *** ...окончательно, бесповоротно, безрассудно потерял голову от человечка, смертного, сына врага. Да только чертовому князю плевать на младшего нелюбимого сына. Месть, такая долгожданная, выверенная, точная, развернулась и ударила не того. И больно не тем. Пленника Он больше не трогает, не попадается тому на глаза. Но не может Себе отказать в такой мелочи, как тайно смотреть на его передвижения по комнате, длинные пальцы, листающие страницы книги или берущие алую ягоду, полуобнаженные ноги, на которых более не звенела золотая цепь. Отпускать его не хочется. Кажется, что, если он уйдёт прочь, если их пути разойдутся сейчас, погибнут оба. И Себя не жаль. Себя Он похоронил ещё тогда, вырезая сердце калёным железом, вручая душу Чернобогу. Жаль зря потраченной жизни юного княжича, которого не ждут дома, который вздрагивает от шагов в гулких коридорах, который заставляет замолчать Тьму в душе, который... *** ...который перестал приходить. Его фиолетовые глаза преследуют его в кошмарах, но с утра и до вечера, до того, как от усталости закрываются сами глаза, до провала в кошмары, заставляющие его вскидываться в холодном поту, Его нет. Страх постепенно забывался, оставаясь в ночных тенях, прячась в глубине души, израненной и усталой. На смену страху пришла скука и апатия. Молчащие слуги приходили и уходили, принося еду, чистую одежду, книги и украшения. И ни слова. На крики никто не отзывался, на просьбы, слезы — ни звука. И пришла тишина. *** ...пришла тишина, которая напугала Его. Сам Он давно позабыл, что такое страх, и не сразу узнал это чувство. Страх за чужую жизнь грыз нутро, требовал идти и действовать. Да что же такое? Он дал пленнику покой, а тот кричит, Он избавил княжича от Своего общества, а тот страдает. А затем молчит. Это его молчание после метаний и слëз вывело Его из Себя. Он не выдержал и ворвался в покои княжича. -3- *** Кощей ворвался в покои Ивана, сына князя Ярослава, не понимая до конца Сам, почему Ему так важно исправить то, что поначалу не вызывало сомнений, а потом терзало душу. Тьма внутри бесновалась, сопротивляясь сонму чувств Кощея, противоречивых, забытых, столь стремительно ворвавшихся в душу нежити, что совладать с ними не выйдет. — Чего тебе ещё, Ваня? Я тебя оставил, как ты и просил! Так отчего ж вновь ты убиваешься? Иван поднял взгляд, не верящий в то, что раздалось на всю горницу. Покрасневшие от усталости и недосыпа глаза проморгались, а затем их залило яростью. — Ты! Сначала мучишь и пытаешь, затем глядишь просто зенками*** своими фиолетовыми, а затем и вовсе бросаешь, как кутëнка**** слепого, в лесу из немтырей***** своих колдовских, ни живых ни мёртвых! И я во всём том и виновен? Да я удавиться уж готов за пару слов речи живой! Кощей отстранился от ярящегося княжича и вздохнул тяжко. Неужто, будучи сам человеком, он был столь же сложным? Нет, Он сам подстраивался под людей, выживал, стараясь не упираться лбом, обходить, где надо, лишь бы сберечь жизнь... Пока не оступился, не поверил тому, кому не следовало. — Не ты виновен в пытках да побоях, не ты их и заслуживал. Горько меня обидел князь Ярослав, отец твой, да мстил ему Я через тебя. Глядел Я на тебя оттого, что живость твоя гаснуть стала, а и ненависть Моя к роду вашему угасла. Не смог Я боле казнить сына за грехи отца. Ярослав в смерти Моей виновен, не ты, не сестра твоя, не народ ваш. А один ты остался по просьбе твоей, не захотел ты видеть Меня, Я в тень ушёл, чтоб покорностью в такой малости утишить боль твою, Мной причинëнную, скрасить несвободу тебе. Одного не пойму, свет мой, в речи твоей гневной: зачем бросать щенка слепого в лесу? Кто ж на жестокость такую пойдёт? — Отец мой так делал, коли кутëнок ему не по нраву приходился... — Ну и дурак твой отец! Ваня всхлипнул, неожиданно для самого себя, будто эта человечность случайная, Кощеем обронëнная, отпустила что-то в душе, и зарыдал, изливая в слезах боль заточения и пыток, страх, уныние последних дней, необходимость прятать все чувства чтобы не проиграть в духовной схватке и не сломаться. В его душе начала зарождаться надежда, пока хрупкий её росток, но впереди уже не маячило безрадостное существование в плену, душу начал отпускать ужас стать тенью самого себя без мысли и воли. Ещё не исцеление, но первый к нему шаг... -4- *** — Мммм... — сонно мычит Ваня, утыкаясь носом в смоляные локоны любимого. Худая, но сильная рука притягивает его ближе, даря защиту и покой, умиротворение. Длинная мускулистая нога находит своё законное место на ванином бедре. Ваня просыпается, обвитый руками и ногами Кощея будто защитным коконом от ночных кошмаров. Их все меньше, но порой они такие яркие, будто и не было всех изменений. Утро отгоняет их снова в тень, чтобы какой-то из ночей снова спустить их с поводка. Лицом к лицу, синие васильковые глаза в фиолетовые, каких у людей быть не может. Ваня улыбается, потягиваясь спросонок, прогоняя улыбкой остатки тяжёлого сна, как утро, вступая в свои права, прогоняет остатки ночного тумана. И получает улыбку в ответ. Сердце пускает неровную дрожь по телу. Длинные пальцы пробегают по телу, чуть задевая когтями. Ваня поëживается, ему щекотно, и хихикает, наслаждаясь тёплым летним утром. Голове, ещё тяжёлой после страшного сна, становится легче, затем лёгкость переносится и на все тело, будто летишь над землёй, над страхами, оставшимися в далёком прошлом. Тогда он прошёл через многое, о чëм лучше было бы позабыть, чего лучше бы не было. Но глядя в уже родные фиолетовые глаза, с затаëнной тревогой ищущие отголоски кошмара, чтобы постараться прогнать окончательно, Ваня понимает, что они со всем справятся. Взгляд Кощея находит что-то в душе, задевает те чувственные нити, о которых Ваня даже не подозревал. И Ваня готов ещё пару раз увидеть те кошмары, если после них он будет снова просыпаться в крепких объятиях любимого, что прогоняют плохие сны.