Seduction

      Колода совершенно новых, глянцевых игральных карт, которые резко пахли типографской краской, лежала рубашкой вверх точно на середине небольшого деревянного столика и поблёскивала под натиском тёплого света стоящей над ней настольной лампы. Расслабленно развалившись в глубоких тёмно-синих креслах, до которых не доходил узкий круг света, пара тёмных фигур застыла каменными изваяниями, изучая обстановку пытливыми, цепкими взглядами. Бледная, изящная рука, оголённая слегка задравшимся рукавом белой рубашки с лиловой каймой, скользила длинными пальцами по мягкой обивке подлокотника, то и дело надавливая на приятную поверхность и оставляя на ней еле заметные вмятины, которые упорно распрямлялись. Тёмный коньячный взгляд оценивающе скользил по каждой складке светлой одежды визави, словно желая заглянуть не только под ткань, но и под тонкую мраморную кожу, натянутую поверх угловатого вороха костей. Почти светящиеся в потёмках аметистовые глаза внимательно проследили за тем, как скованная бинтами ладонь зарылась во вьющиеся каштановые волосы, которые спадали на высокий лоб и периодически заявляли свои права на владение поблёскивающими глазными яблоками. Осаму вальяжно закинул ногу на ногу и слегка оттянул в сторону галстук-боло с аккуратной бирюзовой брошью, с заговорщицкой ухмылкой оголяя глубокую ямку между острыми ключицами. Фёдор в заинтересованном жесте провёл указательным пальцем по пересохшим губам и прищурил окаймлённый чёрными ресницами взгляд, цепляясь им за гибкие пальцы Дазая, слегка оттянувшие вниз опоясывающий шею бинт. Осаму усмехнулся, тут же возвращая повязку на место, и потянулся рукой к колоде:       – Во что играем? – поинтересовался он, лёгкими движениями тасуя поскрипывающие от трения друг о друга карты. Достоевский ответил не сразу, внимательно следя за каждым движением ловких ладоней, в которых карты словно сами норовили превратиться в инструмент для очередного фокуса.       – Блэкджек? – предложил он, неопределённо махнув ладонью куда-то в сторону. – Хотя я не против, если ты хочешь снова сыграть в дурака и проиграть.       – У тебя совсем нет фантазии, – наигранно-расстроенным тоном протянул Дазай, картинно закатывая тёмные глаза к потолку, который совершенно потерялся в тусклом освещении, сгустившемся сверху непроглядным мраком, – давай в техасский холдем?       – И это у меня нет фантазии? – Фёдор усмехнулся, но после слегка кивнул головой, и этот жест мог бы остаться незамеченным, если бы глаза цвета крепко заваренного чая не были намертво прикованы к нему. – Закатай рукава перед раздачей.       – Слушаюсь, – Осаму закончил мешать колоду и временно отложил её в сторону, показательно медленно расстёгивая пуговицу на рукаве светлой рубашки в бледно-голубую полоску и поднимая ткань до локтя, но разматывать слои марлевых бинтов не стал. Достоевских сделал то же самое, оголяя тонкие руки с просвечивающей сквозь кожу паутинкой сине-фиолетовых вен, и это незначительное, бессмысленное действие донельзя сгустило атмосферу душной комнаты, пропитанной запахом краски новых карт, горделиво сверкающих алым орнаментом рубашки.       – Доволен? – усмехнулся вновь взявший колоду Дазай, увлажняя юрким языком потрескавшиеся тонкие губы, и переплёл похрустывающие карты колоды из одной руки в другую, демонстрируя ловкость длинных пальцев, обклеенных лейкопластырями разных оттенков бежевого. Фёдор еле заметно улыбнулся уголками рта мелькнувшим в полумраке картам, которые растянулись от ладони до ладони, а после вновь вернулись в колоду.       – Полностью, – Достоевский под пристальным взглядом Осаму удобнее устроился в кресле, на несколько мгновений скользнув ладонью вниз и надавив на уставшую поясницу, кожа которой ощущалась шершавой даже через ткань рубашки.       – Теперь я могу раздать? – спросил Дазай так, словно действительно хотел получить разрешение, но, не дожидаясь ответа, метнул по столу две карты, которые Фёдор успел прижать к деревянной поверхности до того, как они вылетели бы на пол. – Раз мы играем не на деньги, я сразу открою все карты. Хотя можем и поторговаться, но ведь тебе же хуже.       И, вновь не дожидаясь, пока Достоевский возразит или согласится, взял свои две карты и, даже не взглянув на них, выложил на середину стола пять карт рубашкой с ветвистым алым узором вверх. Не делая ни одного лишнего движения, Осаму аккуратно заглянул под свои карты и, абсолютно не меняя нахального выражения лица, перевёл взгляд на Фёдора, который поверхностно скользил кончиками пальцев по своим картам с выжидающе-заинтересованным видом. Дазай последовательно перевернул три лежащие на середине стола карты: король пик, десятка пик и дама червей.       – Давай поторгуемся. Ты же всё равно уже достал, что хотел, это ничего не решит, – решил Достоевский, не скрывая заигравшей на тонких губах предвкушающей ухмылки, которая тут же была отзеркалена на смазливом лице напротив.       – Отлично, тогда я начну, – Осаму задумчиво скрестил пальцы в замок и начал подыскивать достойную ставку, но уши запросили услышать все подробности спора. – На что там мы играли изначально?       – Ты сказал, что хочешь увидеть меня в красном платье, а в случае проигрыша предложил себя в нижней позиции. Меня предложение устроило, – ответил Фёдор и расслабленно закинул ногу на ногу, небрежно заправляя за ухо выбившуюся чёрную прядь.       – Тогда я повышаю ставку, – горькие коньячные глаза загорелись пламенем азарта, и Дазай слега прикусил нижнюю губу с внутренней стороны, болью отрезвляя мысли, – можешь связать меня.       – Поддерживаю. Ты так прозрачно намекал на туфли в последнее время, – задумчиво проговорил Достоевский, не отрывая пристального лилового взгляда от лежащих на столе карт, – как насчёт красных? Осаму, на удивление, сдержал явно рвущиеся наружу грязные комментарии и молча перевернул четвёртую карту: червонный туз.       – Повышаю. Где-то у нас завалялся вибратор с пультом управления, – Дазай игриво подмигнул Фёдору и скользнул юрким языком между приоткрытых губ.       – Повышаю. Чулки у нас нигде не завалялись, но не думаю, что это станет проблемой, – Достоевский слегка оттянул в сторону воротник белой рубашки, оголяя нежную фарфоровую кожу шеи, но при этом принял совершенно отрешённый и непричастный к соблазняющему действию вид.       – Думаю, тебе всё же следовало испугаться, когда я начал повышать. Мне уже не терпится посмотреть на тебя в образе, – Осаму усмехнулся и поддел было пальцами последнюю карту, но переворачивать не стал.       – Аналогично, – коротко ответил Фёдор, пристально наблюдая за каждым движением Дазая, который, удовлетворившись ответом, медленно перевернул карту: десятка червей.       – Вскрываемся, – провозгласил Осаму, с горящими от предвкушения глазами рассматривая последнюю карту. Достоевский по очереди перевернул свои карты: король бубен и король крести.       – Сет, – для пущей доходчивости объявил Федор название собранной комбинации: три карты одного достоинства. Дазай поднес ладонь к лицу, пряча в ней смешок, и небрежно раскрыл свои карты: червонные король и валет.       – И это флеш-рояль, кто бы мог подумать? – с наигранным удивлением и самодовольной улыбкой от уха до уха проговорил Осаму, переводя жадный взгляд на Достоевского.       – Что ж, ты выиграл, – согласился Фёдор, несмотря на то, что собрать флеш-рояль без короля в колоде заведомо невозможно, если только подставной не припрятан где-то под рубашкой. А настоящий король ещё до игры оказался припрятан в кармане брюк Достоевского, по хитро прищуренному взгляду которого сложно было понять, кто по-настоящему выиграл, а кто проиграл.

***

      Фёдор лежал на прохладных тёмно-синих простынях, поджимая губы от ощущения ладоней Осаму, которые настойчиво скользили по длинным ногам, обтянутым развратными чёрными чулками в крупную сетку. Кроваво-красное шёлковое платье на бретельках собиралось в крупные складки на плоской груди, обнажало изящные плечи и едва ли доходило до середины бедра, открывая вид на пережимающие кожу ремешки с креплениями для чулков. Дазай по-хозяйски устроил одну ногу на своём плече и с нескрываемым удовольствием оглаживал худую голень, забирался длинными пальцами под чёрную сетку, прикусывал нежную кожу и поцелуями медленно спускался вниз, к стопе. Заставив Достоевского упереться острым каблуком ярко-красных лакированных туфель себе в грудь, Осаму оттянул ремешок на бедре и ловко расстегнул его, бережно растирая оставшийся от него сине-фиолетовый след. Дазай аккуратно стянул чулок с фарфоровой кожи и слегка прикусил обнажившуюся острую коленку, оставляя на ней красноватую отметину. Фёдор почти не двигался, а лишь заинтересованно наблюдал за тем, как Осаму с рвением голодного зверя снимал с него туфли и окончательно обнажал гладкие ноги, чтобы вцепиться настойчивыми поцелуями в чувствительную кожу на ступне. Горячий язык медленно мазнул по коже над пяткой, и Достоевский мелко вздрогнул от внезапной щекотки, которая лишь усилила постепенно нарастающее возбуждение, отражаясь в лёгком румянце, тронувшем впалые щёки. Дазай грязно ухмыльнулся и скользнул влажным языком между пальцами, крепко удерживая попытавшегося было отдёрнуть ногу Фёдора за худую лодыжку с резко выпирающими боковыми косточками и следами ношения туфель в виде вдавленных красных полос. Короткое платье задралось ещё выше и теперь едва прикрывало край чёрного кружевного белья, которое при каждом незначительном движении болезненно впивалось в промежность. Достоевский снова попытался вырвать ногу из стальной хватки, но тут же получил предупреждающий шлепок широкой ладонью по внутренней стороне бедра. Оставивший попытки вернуть себе власть над захваченной конечностью Фёдор усмехнулся и заинтересованно прикусил нижнюю губу, чувствуя, как кожа на месте неслабого удара начинает гореть и постепенно наливаться алым. Осаму обдал горячим дыханием большой палец, погружая его в рот, и начал размеренно выводить на нём витиеватые узоры кончиком языка, заставляя Достоевского прогнуться в пояснице и вжаться затылком в постель, спутывая разметавшиеся вокруг головы чёрные волосы, сохранившие в себе мятный запах шампуня после душа. Фёдор прикрыл лицо рукой, пряча в сгибе локтя хитрую усмешку, а после свободной ногой упёрся в солнечное сплетение Дазая и оттолкнул его, заставляя ослабить хватку на лодыжке, на которой уже закрасовался сине-фиолетовый браслет. Восстанавливающий сбитое дыхание Достоевский приподнялся на локтях и сдвинул бёдра, одной рукой поправляя задравшееся платье и отодвигаясь к спинке кровати. Осаму рвано усмехнулся и, оправившись от отнюдь не слабого удара, вновь навис над с неподдельным интересом наблюдающим за его действиями растрёпанным Фёдором, силой заставляя того снова раздвинуть длинные ноги. Удобно устроившись между худых бёдер, Дазай склонился над спокойным лицом и мягко провёл ладонью по гладкой коже щеки, убирая назад спавшие на лоб смольно-чёрные пряди.       – И как тебе удаётся играть в недотрогу, когда на тебе такой развратный наряд, м? – проговорил он прямо в бледные губы, с наслаждением ловя каждый неровный выдох, срывающийся с них. Свободная ладонь скользнула вниз по бедру и на несколько мгновений забралась под поясницу, чтобы огладить невидимые иероглифы.       – Хочешь, чтобы моё поведение соответствовало тому, что вырезано на спине? – Фёдор слегка приподнял чёрную бровь, пытливо заглядывая в горькие коньячные глаза.       – Хочу, чтобы ты выглядел ещё развратнее, – широко улыбнулся Осаму, запуская руку в карман бежевых брюк, – и я даже знаю, как это сделать.       Дазай с загадочным видом достал из кармана небольшой чёрный флакончик с золотой каймой и со щелчком снял крышку, выкручивая кроваво-красную матовую помаду. Достоевский усмехнулся, глядя на Осаму с открытым пренебрежением, но позволил длинным пальцам плотнее обхватить своё лицо, крепко удерживая за подбородок.       – Этого не было в условиях, – еле успел вставить Фёдор до того, как Дазай плотно зажал ему рот горячей ладонью и придвинулся так близко, что соприкоснулся с Достоевским кончиками носа.       – Не двигайся, а то получится неровно, – твёрдо сказал он, спустя несколько секунд соизволив убрать руку, и максимально сосредоточенно склонился над лицом напротив, прикасаясь размягчившейся от тепла тела помадой к тонким губам. Осаму окрашивал губы аккуратными мазками, честно стараясь не выходить за их контур, и, закончив, отодвинулся от Фёдора, придирчиво рассматривая своё творение. Алые губы сделали мраморную кожу ещё более бледной и выглядели, как пятна свежей, горячей крови на сибирском снегу, а угольно-чёрные брови и ресницы будто ещё ярче выделили слегка прищуренный демонически-лиловый взгляд. Достоевский хотел было что-то сказать, но успел только слегка приоткрыть рот перед тем, как в него настойчиво вжались тёплые губы Дазая, без всякого сожаления пробираясь языком внутрь и размазывая не успевшую подсохнуть помаду. Фёдор недовольно свёл брови к переносице и упёрся ладонями в плечи Осаму, делая слабую попытку оттолкнуть нависшее над ним тело, но Дазай с ещё большим рвением обхватил тонкие запястья и пригвоздил их к кровати по обе стороны от головы Достоевского. Фёдор, не желая отступать, стиснул зубы на нижней губе Осаму, с усилием прокусывая её до крови, чем вызвал болезненное мычание, но не заставил Дазая отстраниться. Осаму прекратил сжимать посиневшие запястья и скользнул ладонями по стройному телу, наслаждаясь гладкостью шёлковой ткани совсем задравшегося платья и тем, как крепко сжались вокруг него худые бёдра. Достоевский сменил тактику и обвил длинные руки вокруг шеи Дазая, сильнее притягивая его к себе с вполне читаемым намерением перекрыть ему доступ к кислороду, но через несколько секунд Осаму с причмокивающим звуком оторвался от влажных губ. Размазавшаяся по подбородку и щекам помада смешалась с кровью из прокушенной губы Дазая, из-за чего Фёдор казался недавно пообедавшим вампиром, который, насытившись, временно спрятал острые клыки, и Осаму не волновало, что он сам выглядел ничуть не лучше. Достоевский распластался по кровати, даже не пытаясь двигаться и всё внимание уделяя попыткам восстановить сбитое дыхание, поэтому даже никак не отреагировал, когда Дазай легко перевернул его на живот и засунул подушку под бёдра. Осаму коленом как можно шире раздвинул расслабленные ноги и с блаженным стоном вжался донельзя возбуждённым членом между ягодиц Достоевского, сквозь ткань брюк имитируя фрикции. Кружевное бельё нещадно натирало возбуждение Фёдора, заставляя его невольно вздрагивать от каждого движения Дазая и раздражённо поджимать губы от желания снять неудобную ткань. Осаму повыше задрал платье, чтобы оголить прогнувшуюся поясницу, на которой большими, угловатыми иероглифами с особым наслаждением было вырезано слово "шлюха", выглядевшее ещё более пошло над краем чёрного кружева женского белья. Дазай настойчиво огладил ладонью поджившие шрамы, и Фёдор мелко вздрогнул от внезапных прикосновений к чувствительному месту.       – Знаешь, теперь слово стало прочитать ещё легче, – усмехнулся Осаму и стянул ажурную ткань вниз настолько, насколько позволяли бесстыдно раздвинутые ноги, а после с наслаждением сжал обеими руками худые ягодицы, раздвигая их в стороны и впиваясь в кожу отросшими ногтями, – может, будешь соответствовать приобретённому статусу и растянешь себя сам?       – А я думал, тебе нравится работать пальцами, – насмешливо проговорил Достоевский и прикоснулся прохладными кончиками двух пальцев к губам, проникая ими в горячий рот и смазывая слюной.       – Ради такого зрелища я готов пойти на уступки, – парировал отстранившийся Дазай, с нескрываемым удовольствием пристально наблюдая за тем, как Фёдор завёл руку за спину и с усилием протолкнул в себя первый палец, утыкаясь носом в подушку. Не став долго ждать, сквозь дискомфорт от тугого проникновения Достоевский вставил и второй палец, как можно глубже вдавливая их внутрь, и аккуратно надавил на простату, еле заметно сжимаясь от крепче затянувших узел возбуждения внизу живота приятных ощущений. Вязкая слюна быстро высохла и перестала облегчать скольжение, поэтому через полминуты Фёдор услышал позади щелчок открывшегося тюбика с лубрикантом. Осаму, ехидно посмеиваясь, щедро вылил почти половину содержимого на ложбинку между ягодиц, и смазка потекла по внутренней стороне бедра, капая на постель и пачкая кружевное бельё. Постепенно растягивающие податливые стенки пальцы стали входить гораздо легче, при каждом проникновении создавая развратные хлюпающие звуки, которые вскоре с лихвой наполнили комнату, но странное ощущение не давало покоя, заставляя возиться бёдрами по подушке в попытках устроиться поудобнее, которые, на удивление, никак не были прокомментированы. Через несколько секунд Достоевский почувствовал внезапное жжение и противный зуд, и тут пазл окончательно собрался:       – Ты серьёзно? – Фёдор повернул голову и кинул на Осаму злобный взгляд исподлобья, на что Дазай умело сделал максимально непонимающий вид.       – Что? Не понимаю, о чём ты говоришь, – протянул он, тогда как жжение от смазки с перцовым эффектом лишь усилилось, заставив Достоевского снова вжаться лицом в подушку и крепко зажать ткань наволочки между зубами, чтобы заглушить тяжёлые вздохи. – Что-то не так? Фёдор вытащил из себя влажные пальцы и брезгливо обтёр их об одеяло, молча проклиная Дазая на всех языках, которые знал, пока тот нетерпеливыми движениями раскатывал презерватив на собственном члене. Достоевский невольно заёрзал, чувствуя, как чувствительные стенки всё сильнее начинает печь, и пытаясь избавиться от надоедливого ощущения, которое, вопреки ожиданиям, только усилило возбуждение, полыхающее на впалых щеках Фёдора.       – Я ведь вижу, что тебе нравится, – Осаму всем телом навалился на Достоевского, животом чувствуя приятную алую ткань собравшегося складками платья, и надавил крупной головкой на покрасневший вход, дразняще медленно толкаясь внутрь.       – А ты резинку сними, тебе тоже очень понравится, – язвительно прошипел Фёдор и пошире расставил ноги, прижимаясь прогнувшейся спиной к телу Дазая.       – Поверю на слово, – усмехнулся Осаму, поудобнее устроивший одну ладонь над выпирающей тазовой косточкой, и дёрнул Достоевского на себя, заставляя его вжаться ягодицами в свои бёдра и насадиться на твёрдый член до самого основания. Фёдор рвано выдохнул, прикусив нижнюю губу, на которой всё ещё остался восковой привкус размазанной багровой помады, сильнее сжал костлявыми пальцами запачканное одеяло. Дазай протяжно простонал прямо на ухо Достоевскому и начал нетерпеливо толкаться в узкое, влажное тело, стремительно набирая темп и амплитуду движений. Не снятое до конца бельё продолжало натирать промежность, лёгкой болью только приближая разрядку, уже через пару минут глубоких фрикций, настойчиво стимулирующих простату, Фёдор задержал дыхание и забился в предоргазменной судороге, окропляя белёсой спермой ткань платья и подложенную под бёдра подушку. Осаму, чувствуя, как сильно сжалось тело под ним, сделал ещё несколько рваных толчков, прежде чем с коротким стоном излиться в презерватив, вжавшись в подрагивающего Фёдора так глубоко, как только было возможно, и оставаясь в таком положении ещё некоторое время. Достоевский ударил Дазая локтём под рёбра, когда тот перестал удерживать свой вес на одной руке и просто лёг на и без того тяжёло дышащее тело, и не без усилия слез с обмякшего члена. Осаму обиженно айкнул, но покорно перекатился на другую сторону кровати и хотел было снять использованный презерватив, чтобы завязать и временно выкинуть куда-то на пол, но на месте его не оказалось. Дазай удивлённо посмотрел на не понимающего его замешательства Достоевского, а после закрыл алый от помады рот руками, тщетно пытаясь сдержать приступ истерического смеха, и вопросительное выражение лица Фёдора не способствовало этому абсолютно.       – Господи, – Достоевский обречённо закатил глаза и, не обращая внимания на содрогающегося от немого смеха Осаму, перевернулся на спину. Кинув грязную подушку куда-то в сторону катающегося по поскрипывающей кровати Дазая, Фёдор прижал колени к животу и с максимально брезгливым видом, который только мог изобразить на своём лице, проник двумя пальцами в растянутое отверстие, подцепляя презерватив ногтём и с хлюпающим звуком вытаскивая его наружу. Перцовая смазка всё ещё не переставала жечь, и Достоевский, объятый желанием поскорее от неё избавиться, наконец окончательно стянул с себя неудобное бельё и донельзя задравшееся платье. Не став даже пытаться вытирать размазанную по щекам и подбородку помаду, Фёдор свесил ватные ноги с кровати и уже настраивался на то, чтобы подняться, когда Осаму наконец нашёл в себе силы говорить.       – Я, конечно, польщён, что тебе так нравится мой член и ты не хочешь его отпускать, но я не думал, что всё настолько серьёзно, – посмеиваясь, проговорил Дазай и поднялся с кровати, чтобы обойти её и помочь Достоевскому подняться, схватив за предплечье.       – Ты слишком большого о себе мнения, – ответил Фёдор и встал на подрагивающие ноги, машинально опираясь на подставленную руку, которая весьма резво потянула его к коридору, – и это была твоя ошибка.       – Да ладно тебе, ты выглядел очень мило, когда вытаскивал его, – лучезарно улыбнулся Осаму, буквально дотаскивая недовольного Достоевского до ванной. – В качестве извинения я сам тебя помою.       – Нет уж, сегодня мне тебя хватило, – Фёдор слабо попытался оттолкнуть Дазая, но тот уже затащил его в небольшую комнату и принялся настраивать воду в душевой, наспех скинув с себя не до конца снятые брюки.       – Ничего не хватило. Такие вещи надо очень тщательно смывать, – Достоевский усмехнулся в ответ на нравоучительный тон Осаму и уже не стал возражать, когда его затолкнули в душевую, заставляя прижаться грудью к запотевшей стенке и подставить спину под тёплые струи. – Тебе же и самому хочется поскорее избавиться от этого ощущения, я прав? Дазай тесно прижался к обнажённому Фёдору, длинными руками обхватывая его за талию, и уткнулся носом в изгиб между плечом и шеей, оставляя небольшой краснеющий засос. – Если взялся мыть, то мой, а не мешай, – проговорил Достоевский и расслабился в руках Осаму, потому что пытаться их от себя оторвать было более, чем бессмысленно. – Так точно! – усмехнулся Дазай и потянулся к полке со всяческими принадлежностями для душа, кое-как выуживая оттуда гель и мочалку, а упавший шампунь он успешно проигнорировал. Фёдор только пренебрежительно глянул на валяющийся на полу мокнущий тюбик, но не стал даже пытаться на него указывать или поднимать, а взял с полки другой. Пока Достоевский тщательно массировал кожу головы, промывая чёрные волосы вспенившимся шампунем, Осаму методично растирал бледную кожу намыленной мочалкой, не пропуская ни одного уголка костлявого тела. Добравшись до худых ягодиц, Дазай опустился на колени и провёл мочалкой по ложбинке между ними, а после проник внутрь двумя мыльными пальцами, вычищая остатки смазки. Фёдор опёрся одной рукой о влажную стенку, чувствуя, что жжение на миг усилилось от проникновения и постепенно начало сходить, давая отдохнуть от неприятного ощущения, на котором невольно сосредотачивались все мысли. Достоевский вслепую попытался оттереть шампунем остатки помады с подбородка и с негодованием поглядел на покрасневшие кончики пальцев, но не перестал беспощадно растирать бледную кожу, пока не удостоверился, что полностью избавился от рубиновых разводов на щеках. Осаму, по-видимому, увлёкся своим занятием и через полминуты вставил третий палец, начиная более настойчиво гладить мягкие, растянутые стенки. Когда жжение окончательно прошло, а Дазай, казалось, и не думал останавливаться, Фёдор, успевший смыть с волос шампунь, завёл руку назад и обхватил его запястье. – Ты увлёкся, – проговорил он и настойчиво оттащил от себя пальцы Осаму, который, на удивление, покорно поддался и выпрямился во весь рост, но от спины Достоевского отлипать наотрез отказался. – И кто в этом, по твоему, виноват? – игриво поинтересовался Дазай, оставляя мокрый поцелуй на костлявом плече. – Твоя несдержанность, подкреплённая чувством безнаказанности, – ответил Фёдор и повернулся к Осаму лицом, оценивающе рассматривая алые губы. – И умойся уже, пока намертво не въелось. – А тебе, между прочим, было очень к лицу. Может, начнёшь краситься на постоянной основе? – бросил Дазай уже выскользнувшему из душевой кабины Достоевскому и подставил лицо под бьющие струи воды, мыльной рукой начиная растирать подбородок и поджатые губы. – Только когда ты начнёшь работать на постоянной основе, – сказал завернувшийся в светлый махровый халат Фёдор и вышел из ванной, шлёпая босыми ногами по холодному полу. – Это значит "никогда"? – прокричал ему в ответ Осаму, которого заглушали льющаяся вода и стены, но настолько громкий голос трудно чем-то перебить, поэтому Достоевский услышал и рвано усмехнулся, продолжая методично растирать длинные волосы полотенцем.