В бездну всё!

Раздутые свинцовые тучи, накрывшие Мондштадт, казалось, наложили запрет на его функционирование: полки торговых лавок предусмотрительно опустели; редкие прохожие спешили по своим уютным и не очень, но тёплым и сухим домам; крестьяне покинули огороды и виноградники, моля Архонтов не посылать град, а ограничиться дождём. Тишина и неподвижность. Мондштат на время стал внушающим суеверный страх местом, где не дует ветер. Ночь наступила на пару часов раньше положенного, и свинец обратился чёрной бездной, взирающей на сцену для предстоящей феерии. Далёкий раскат возвестил о скором начале представления. Неожиданно воздух пришёл в движение, и его ледяные порывы из приоткрытого окна раздражающе начали терзать огоньки свечей в массивном канделябре. Вот-вот начнётся. Небо пронзительно взорвалось: вспышка света на мгновение запечатлела силуэт на аккуратно исписанном листе бумаги, а оглушающий резкий раскат наложил на документ свою резолюцию в виде жирной чернильной кляксы, что сорвалась с кончика пера, когда Дилюк непроизвольно дёрнулся. А потом, чтобы скрыть своё злодеяние, гроза со звоном ударила оконную раму об откос и сдула пламя с фитилей. Дом погрузился во тьму. Досадно. По-хорошему это письмо нужно было бы отправить ещё вчера, а он только сегодня к вечеру уговорил себя сесть за его написание. Теперь же ещё и переписывать. А хотелось удобно устроиться в кровати и лежать пластом, не двигаясь пару дней, в надежде, что боль отступит и можно будет заниматься делами, не боясь, что люди заметят неестественность его движений. Он не был неженкой, просто раны злили. Не давали нормально двигаться, требовали ухода. Расстраивали Аделинду. Они были слабостью, которую нельзя показывать. Её проявление видели только эти стены. Стены отчего дома. И два человека, которым он верил как себе самому, но которые, по иронии, сами являлись его «ахиллесовой пятой». Это и есть семья — дающая поддержку и в то же время делающая уязвимым. Пока продолжается бесконечная война — так и будет. Безрадостные мысли окончательно вогнали в тоску, и теперь не хотелось вообще ничего. Не было ни морального, ни физического желания даже подняться в спальню. Дилюк откинулся на спинку кресла, запоздало вспомнив о ранении, зашипел и, поморщившись, положил ладонь на бок, надеясь теплом унять боль. Так он и просидел в некоем оцепенении около часа, вслушиваясь в безумную симфонию раскатов грома, остервенело барабанящих капель и завываний ветра. Из ступора вывела мысль, что ещё пять минут, и он замёрзнет насмерть, и только чашка горячего чая может вырвать его из когтистых лап смерти. Он собрался с силами, встал и подошёл к распахнутому окну. Под ногами противно шлёпнуло: залетевшие капли собрались в несколько небольших лужиц. — Испортил паркет! — Попрекнул он себя и мысленно отвесил подзатыльник. Где искать тряпку? Аделинда смолчит, посмотрит только укоризненно. Или свалить на Эльзера? Это его рабочий закуток, его незакрытое окно! За первым подзатыльником он от души выписал себе и второй. Вспомнил себя мальчишкой неуёмным, озорным… до поры, до времени. И пристыдил себя, взрослого мужчину, за идею подстроить мелкую подлянку. Он до сих пор боялся свою Аделинду. Не того, конечно, что она накричит или отстегает. Он боялся увидеть печаль в её глазах. Сожаление, разочарование. Вот она, ещё одна слабость: рядом с ней он всегда в душе будет ребёнком. Перед тем, как закрыть окно, он заглянул за росший перед фасадом небольшой кипарис, стойко принимавший все основные удары ветра и ливня, желая убедиться в том, что его виноградники не сдуло к чертям или не смыло в озеро. И глаза тут же выделили лишнюю деталь в пейзаже, хоть погружённом в темноту, но знакомом до мелочей. Тем более, что «деталь» была живой. «Лишний» чернильный силуэт, сидя на бочке под этим самым навесом, отклонился, запрокинул голову и бесстыже стал накачиваться прямо из горла. — Что-то новенькое. Основная гроза ушла, но дождь упрямо продолжал барабанить по крыше. Давно он там сидит? Небольшой навес при таком ветре не спасал от дождя совершенно. У этого балбеса наверняка только задница и осталась сухой. Рагнвиндр закрыл окно, плотно задвинул шторы, пообещал себе не забыть про лужу под подоконником, посмотрел в сторону кухни, где в коробочке ждал его так и не заваренный чай, и вышел в ночь. — Ты жалок, — чуть громче, чем следовало, начал Дилюк. Но зрелище и вправду было убогим: сапоги измазаны в грязи, мех плешивой дворнягой свисал с плеча, с тёмных синих «сосулек» капала вода. — Господин, не гоните сразу! Я не доставлю Вам беспокойства, вот только допраздную и сразу же уйду восвояси. — Наперекор заискивающим речам, лицо Кэйи осветилось. Хотя в такой темноте подробности мимики вряд ли бы кто разглядел, а вот слова и тон говоривших были вполне доступны… — Празднуешь? Ну конечно… Прости, что не вынес тебе сока. За столько лет так и не дождаться стакана сока… Печальная история. Дилюк смерил брата надменным взглядом и сложил руки на груди, тут же пожалев об этом. Ткань рубашки натянулась и шершаво прошлась по обмороженной части спины, бок тоже не одобрил лишних телодвижений, и Дилюк замер на половине вдоха. Медленные вдох-выдох и можно продолжать. — Из уважения к памяти отца, я позволю тебе обсушиться и привести себя в порядок, чтобы ты не позорил меня своим видом, когда вернёшься в город. Тебе помочь или ещё в состоянии самостоятельно передвигаться? Несколько шагов и Дилюк схватил Кэйю за куртку. — Только без фанатизма, — прошептал Кэйа. Голову он предусмотрительно опустил, чтобы скрыть улыбку, и озорно смотрел из-под чёлки. И только когда его, как нашкодившего щенка, тащили к дому, Кэйа к ужасу понял, что Дилюк прихрамывает и не столько тащит, сколько держится за его загривок. Щёлкнул замок. Рагнвиндр осторожно привалился к двери. Кэйа стянул свои потом сапоги брата и под руку проводил того к креслу у камина. — Пойдёшь переодеваться и мне сухую рубашку принеси. — Дилюк, не глядя, разжёг камин и прикрыл глаза, пока брат ходил наверх за одеждой. — В доме же никого больше нет? — Кэйа в одной расстёгнутой рубашке и нижнем белье старательно развешивал мокрую одежду на спинках стульев у обеденного стола. — Давай и тебя переоденем. — Дилюк послушно отдал мокрую рубаху, но от сухой пока отказался. — На столе склянка с жёлтой мазью, будь добр. Кэйа во все глаза смотрел на не до конца залеченные раны на рёбрах и на огромное красное пятно в пол спины. — Тебя подожгли?! — Это обморожение. Намажь. Правда, воняет эта штука как… но отлично заживляет. Вчера было намного хуже. — Кэйа встал сзади и принялся аккуратно втирать лечебную мазь. Да серьёзно, из чего её сделали?! Но мазь на удивление быстро впитывалась, теряя при этом свой непередаваемый аромат. Терпеть долго эту вонь не пришлось. — Не заметил, как со спины крио-мудак подошёл, — пояснял в это время Дилюк. Вопреки всей трагичности повествования, за спиной разразились заливистым хохотом. Рагнвиндр повернул голову на смех и пару секунд решал, отвечать ли на очередную дурацкую остроту. Что ж, сам напросился. — Да-да, такой же, но не дружелюбный. И бок мне намажь, на столе вторая склянка стоит. — Слушай, я думал, что ты ещё не вернулся, не хотел беспокоить. — Альберих старательно обрабатывал и вторую рану. — Смотрю, окна тёмные, значит, нет никого. А с ногой что? Я видел, что ты хромаешь. Дилюк натянул рубашку, поудобнее устроился в кресле, кожей впитывая тепло камина. И вспомнил. — Ты не знаешь, где у Аделинды тряпки для пола хранятся? Там лужа под окном у Эльзера натекла, паркет наверняка уже безвозвратно испорчен, но всё равно нужно вытереть. И сделай мне чашечку чая, пожалуйста. — Ах, высокородный ты мой, лучезарный! Приволок, игнорируешь вопросы, обзываешься и полы заставляешь мыть! Меня! — Согласен, можно поспорить о происхождении, и я тебе наверняка проиграю, но напомню, что ты в Мондштадте, так что главнее тут я. А ты подкидыш и заноза редкостная. К тому же я ранен. Так что оставь пререкания и займись делом. — Индюк ты ощипанный! — Беззлобный смех оборвался ультиматумом: Но с тебя тогда ещё бутылка вина на мой выбор! — Сил нет с тобой спорить. Договорились. Аделинда кучу еды наготовила из страха, что я за ночь голодной смертью умру. Неси, устроим поздний ужин. И горячий чай! Поскорее, будь добр. Хождение за спиной туда-сюда под тихое насвистывание старой песни, звук закипающего на кухне чайника, треск поленьев. Дрёма мягко обволакивала сознание. На душе стало спокойно. Потому что он был рядом. Дома. Это случалось так редко. А может, послать всё к чертям и зажить тихой деревенской жизнью? Винодел-затворник. В бездну вашу политику. Хоть перегрызите там друг друга. Вечно меряются — у кого больше, а полбу всё равно невинные получают. Называйте меня, кем пожелаете, но зато он будет рядом. Не нужно будет прятаться, разыгрывать опостылевшие спектакли на публике, чтобы только никто не прознал, насколько они до сих пор дороги друг другу: — Смотрите, злодеи, как мы презираем друг друга! Не получится взять нас за эти яйца! Плевал я на него, а он на меня! Но кем я буду, если отойду в сторону? Что от меня останется, откажись я от принципов, долга и борьбы? Таким я не буду нужен ни ему, ни себе. Минутная слабость. Нельзя допускать эгоистичных, малодушных мыслей, потому что других вариантов всё равно нет. Продолжаем представление: взаимные оскорбления на людях, редкие встречи наедине, в перерывах — резня и поиск справедливости. Сейчас самый подходящий момент расслабиться и недолго побыть счастливым. Но не получается… Дилюк всё-таки задремал. Кэйа тихо сидел в соседнем кресле. Смотрел на него, на огонь, пил вино. Все окна были зашторены, и можно было смотреть на лицо спящего так, как смотреть хочется. Так, как нельзя в любом другом месте. Снять вечную маску. Выпустить на свет Божий тщательно скрываемое от посторонних глаз тепло. — Долго я спал? — Дилюк аккуратно расправил плечи. К уже привычной боли добавилась от затёкшей шеи и спины. — Минут сорок. Может, всё же пойдёшь наверх? — Нет. Я… Кэйа, я просто устал. Альберих подошёл и, опершись на подлокотники кресла, склонил голову. Коснулся горячего лба своим. — Я тоже, братишка. Я тоже… — Ладонь приятной прохладой легла на щёку, унимая жар. Подушечка большого пальца очертила сухие губы. — Когда-нибудь это всё закончится. Я верю в это. Но что от нас останется к тому моменту? Не потеряем ли мы в этой войне себя? Сможем ли мы найти тогда покой друг в друге и будем ли мы нуждаться в этом? Но, Люк, я верю, что — да. Потому что ты — первая причина того, что я остаюсь человеком. — Неожиданно Кэйа улыбнулся. — Эй, ты заразил меня своей хандрой. — Лишь на несколько коротких мгновений губы прикоснулись, мягко сжав нижнюю губу Дилюка, стирая мутную тоскливую пелену с души. — Тебе нездоровится и от этого такое настроение и мысли. Давай лучше поужинаем. Долгожданная чашка чая доставила удовольствие не только теплом, но и тонким букетом настоянных листочков высшего сорта. Нужно отдать должное соседнему региону: мало того, что им повезло с климатом, важно то, что они достигли мастерства как в выращивании, так и в купаже. В этом Дилюк видел несомненное сходство их и своего промыслов. — Я обучил Аделинду правильному завариванию и подаче чая. В Ли Юэ проводят целые церемонии, и если бы они увидели, как кто-то залил листья бурлящим кипятком и попытался добавить ложку сахара… — Пригубив не до конца испорченный напиток, он поднял глаза на брата. — Люк, давай без занудства! Я скоро уйду, и завтра будешь наслаждаться своим правильным чаем, сколько твоей душе угодно. Дилюк смотрел на огонь, не торопясь отпивал из чашечки и снова провожал взглядом взлетающие вверх от поленьев искорки. Глупое замечание. Он ведь действительно уйдёт через пару часов. И завтра в доме все всё будут делать правильно — так, как пожелал хозяин. Но в этом идеальном механизме не будет хватать самой главной детали. Из его рук забрали блюдце и пустую чашку и поставили на ладонь тарелку. Дилюк опустил на содержимое глаза и понял, что зверски проголодался. Пряный соус на картофельных оладьях и нарезанный острый сыр своим пикантным запахом щекотали ноздри. Дилюк с удовольствием приступил к трапезе, не оставив без внимания грибы в чём-то сливочном и острые домашние колбаски. Утолив первый голод, он повернулся к брату — тот игнорировал сыр, насчёт которого всегда был привередой, поэтому большинство сортов он называл не иначе как клопомором, но налегал на мясо и грибы: — Спасибо. И за чай тоже. Кэйа, не глядя, кивнул. К чему эти расшаркивания, когда он знает зануду-брата как облупленного. — Ответь мне лучше на вопрос, который ты нагло проигнорировал. Рассказывай, кто тебя так разделал. Дилюк был готов, но в то же время боялся этого разговора. Что он услышит? Что увидит в глазах брата? Тонкий лёд… — На обратном пути я искал энергетический узел, чтобы попасть домой- — Куда же тебя занесло? — Если ты намерен меня перебивать, то я вовсе не буду ничего рассказывать. А к этому я непременно вернусь, если ты замолчишь. — Виноват. Прошу, продолжай. — Узел я нашёл. Из него вышел заклинатель Фатуи и без раздумий выстрелил в меня: два снаряда вскользь прошлись по рёбрам, один — в бедро навылет, и закрылся гео-щитом, сволочь. Я только успел призвать меч, как мне в спину ударила очередь из криомёта. Одну половину прикрыл походный рюкзак, а вот вторую ощутимо обожгло льдом. Были дела важнее, и я принял решение отступить. Еле успел «запомнить» новую точку для перемещения. Теперь я знаю переход намного ближе, чем от которого шёл два дня. Рядом с той областью очень слабые и хаотичные линии, и их пересечения не пригодны для телепортации. Кэйа прекрасно понимал, что Дилюк не из тех, кто будет бездумно рисковать жизнью, так что отступить в данном случае было разумно. И он так же понимал, с каким чувством Рагнвиндр покидал поле боя, на котором оставались живые Фатуи. — Верное решение. Будет ещё возможность поквитаться. Но что это за место? Погружённый в свои мысли, Дилюк ответил не сразу. Наконец он, не отрывая взгляда от догоравших черных поленьев, попросил: Принеси мою шкатулку. — Ключи там же? — Кэйа получил утвердительный кивок и поднялся на второй этаж. Взял в комнате брата два ключа, в кабинете отца одним открыл потайной шкаф и достал массивный ларец с выгравированными инициалами сына Крепуса. Дилюк поставил шкатулку на колени и достал каменный цветок, покоившийся на стопке бумаг. Бережно взял за стебель и положил на раскрытую ладонь. — Кэйа, он был живым. Я его не нашёл, а сорвал. — Ему показалось, что капитан удержался от того, чтобы не сделать шаг назад, хотя лицо его оставалось непроницаемым. И только во взгляде он успел заметить промелькнувший… испуг? — Ты же знаешь, что это и откуда? Да? Я собираюсь туда вернуться… Пойдёшь со мной? — Посмотреть на про́клятую братскую могилу и руины? Хоть я и не стремлюсь к этому… но боюсь, придётся. — Придётся. И раньше, чем ты думаешь. Я шёл туда за Магами. Кто знает, что хочет там найти Принцесса? — Не боишься взять меня туда с собой? Повернуться спиной? — К горлу противно подкатывал тошнотворный ком под пристальным взглядом Дилюка. — Чужая душа — потёмки. Но нет, не боюсь. — Дилюк был твёрдо уверен в том, что Кэйа способен предать всё и всех… кроме него. Самонадеянно и глупо для того, кто никогда и никому не верил на слово. Но если не верить — что же тогда есть любовь? — Возьми! Он твой. — Рагнвиндр протянул раскрытую ладонь с мёртвым цветком. — Меня уже очень давно не терзают муки выбора, брат! — Кэйа сделал два уверенных шага, взял хрупкий подарок и без сожалений раскрошил его в кулаке над пустой тарелкой.

***

Подкинутые в камин дрова разогнали тревожную тьму, ползущую из углов. Кэйа удобно устроился на шкуре перед креслом. Его запрокинутая голова лежала на здоровом бедре Рагнвиндра. Они делились последними новостями, планами, пока пальцы Дилюка неспеша блуждали между синих прядей, заставляя Кэйю иногда прикрывать глаза и замолкать, пока ему не напоминали о незаконченном предложении. Минутная стрелка старых часов бесстрастно двигалась по кругу. — Мне пора. — Кэйа потянулся, разминая уставшие от долгого сидения в одной позе мышцы, и широко зевнул. Нужно было как-то пережить этот день после бессонной ночи, но сожалений о ней не было и в помине. — Так не хочется влезать в мокрую одежду. — У тебя вещей полный шкаф наверху, а эту почистят, и я передам через Чарльза. Заберёшь по тихому. — Скажешь Аделинде, что выловил меня из грязной лужи? — Хотя это недалеко от истины — расстраивать её я не собираюсь.

***

Тусклый свет наступающего утра не проникал сквозь плотные задёрнутые шторы, но они знали, что отмерянное им на сегодня время вышло. — Я вернусь. — Стоя у двери, Кэйа жадно вглядывался в эти глаза. Запоминал каждую секунду, потому что сейчас в них не было ни надменности, ни пустоты. Только душа, принадлежавшая ему одному. Он это знал точно. Но чтобы были силы идти дальше, хотелось именно услышать. Зарывшись пальцами в непослушные красные волосы, прошептал: Люк, скажи…