My lovely inspiration

Университет перед глазами странно начал плыть, а холсты в руках - тяготить, будто весили они больше него самого. По щекам покатились непрошенные слезы, но внутри он чувствовал себя таким опустошенным, что просто не смог сдержать их. Грудь внутри пульсировала от навязчивых мыслей, роем пробирающихся в голову, непрерывно жужжа там и заменяясь другими. Не выдержав давления, его колени подкосились, вынуждая присесть на ступеньки. А холсты, не так давно находившиеся у него в руках, полетели на землю, бездыханно лежа там, где их оставил собственный хозяин. Хенджин давно не чувствовал себя таким бессильным и опустошенным. Он раздраженно вытирал слезы, раздирая щеки, но от этого становилось еще хуже: они новым потоком пускались вниз, обрываясь на подбородке. Парень больше не мог их остановить, поэтому лишь прикрыл свои глаза руками, пытаясь спрятаться от посторонних осуждающих взглядов, но потрясывающиеся плечи сдавали его с потрохами. Он правда пытался себя убедить, что он в этом не виноват, что другие люди не хотели его обидеть, но это ведь чушь! Зачем они тогда так резко высказываются о его искусстве, его работах, над которыми он старался не день, не два - неделями, а то и месяцами! Все они так быстро разрушили его мечты, надежды и цели одними лишь словами, заставили его почувствовать себя бездарем, не смыслящим ни в чем, что он делает. Может... может быть, это правда того не стоит? Может быть, ему стоит забыть об этом и навсегда оставить свои мечты о признании, о восхищении позади себя и идти другой дорогой. Но куда он пойдет? Он бесполезный, пока у всех есть собственное призвание, вещи, в которых они безумно хороши, у него же нет ничего... Он не хорош в математике, не дружит с компьютерами, петь и танцевать тоже не умеет. От осознания своей ненужности и безнадежности в легких воздуха резко стало не хватать. Хенджин, положив мокрую от соленых слез ладонь на грудь, пытался сделать вздох, но у него не получалось. Слезы уже тихо текли по щекам, игнорируемые Хваном, потому что страх сковал каждую часть его тела, его души. Он судорожно пытался вспомнить, как его учил Сынмин: вдох, выдох, нужно сосредоточиться на том, что видишь. Парень сжатым шепотом проговаривал, что видит собаку, весело резвящуюся на зеленом газоне, хозяина, с трепетом наблюдающего за своим питомцем, плохо окрашенную лавочку, мусорку рядом с ней. Спустя некоторе время он рвано выдохнул, когда страх наконец отступил. Взгляд Хенджина упал на бездыханные холсты, покоящиеся на ступеньках вуза. Они уже не казались ему такими вдохновляющими и потрясающими, как он думал до этого, создавая их. Он был в приятном предвкушении положительных комментариев, когда относил плоды своего труда на обозрение людей. Искренне хотел, чтобы люди увидели, как он старался, как ночами не спал, работая над картинами. — Что я сделал не так? — смирение никак не хотело приходить, а плач никак не хотел отступить. Этот вопрос крутился в его подсознании с первого едкого комментария о его работе. Потом вспомнил, какую радость испытал, когда к нему наконец подошел первый человек: "Вот, наконец, мною заинтересовались!". Изо рта вырвался жалкий смешок, а новая волна истерики настигла его. Возможно, он правда жалок. Возможно, он не имел права быть таким нетерпеливым до похвалы. Но он же тоже человек, ему хочется, чтобы его ценили, чтобы всё было не просто так. Хенджин чувствует себя еще противнее от того, что так быстро поддался общественному мнению, что сам другим говорил, чтобы не расстраивались, ведь людей, которым твои работы не понравятся, будет тьма тьмущая! Он не понимал, почему они так расстраиваются, ведь это всего лишь мнение. Но сейчас он прекрасно понимает это, сидя на ступенях и выглядя при этом, скорее всего, так отвратительно, что от ненависти к себе новый ураган угнетения бушует в груди, норовя вырваться на свободу. — Пора домой, — вдохнул сам себе парень, шмыгая носом. Он постарался привести себя в порядок, вытирая рукавом свитера влагу с лица, но красные опухшие глаза и пустой взгляд сами за себя рассказывают о том, что же произошло на самом деле, за мнимым спокойствием. Но Хенджин уверен, что Сынмин бы и так всё понял, всегда понимал. Он знает его лучше всех. И единственный человек, которого не хочется избегать, от которого не хочется прятаться - именно он, ведь он всегда поддержит, что бы не произошло. Поднявшись на ноги, Хенджин почувствовал, как его голова начала раскалываться, но он не обратил на нее внимания, потому что взгляд сверлил картины, заботливо спрятанные в чехле. Хотелось оставить их тут, ведь, может, им тут и место: на земле, среди прочего мусора. Но он не может, не может выбросить в мусорку все свои старания, поэтому подбирает их и плетется в сторону автобусной остановки. Мыслями Хенджин не в шумном автобусе на неудобном сиденье, отдающим холодом, хотя на улице лето, сейчас он в теплых объятиях своего парня, который шепчет ему слова любви в макушку, и с кружкой ароматного чая на их диване. Но это наваждение призрачно пропадает, когда он замечает знакомые окрестности, потому что нужно выходить. Ноги сами ведут хозяина по знакомым дорогам, но мозг как будто просит затормозить. Чего он боится? Критики? Оскорблений? Нет, Сынмин совсем не такой. Его милый Сынмин всегда найдет слова поддержки. Возможно, чувство вины не дает сделать последние шаги, чувство вины перед верой Мина, он не оправдал его ожиданий, не получил признания. Задумавшись, он не заметил, как проворачивал ключи в замочной скважине. Дома всё также спокойно, пахнет каким-то печеньем. Видимо, Сынмин решил обрадовать своего некудышного парня и поздравить его с выставкой. Вот жаль только, что поздравлять не за что. Холсты слишком небрежно упали на пол, что, видимо, и оповестило Кима о приходе парня, вместо обычного "Милый, я дома". — Джинни? Ты пришел? — доносится откуда-то со стороны кухни. Хенджин не отвечает, потому что глаза снова начинает щипать, он боится, что голос тоже не выдержит, скрепя отчаяньем, поэтому ничего не отвечает. Первой его мыслью было просто скрыться в комнате, чтобы привести себя в чувства, но желание почувствовать родные прикосновения на себе было сильнее, поэтому слабые ноги поплелись в сторону кухни. Сынмин стоял спиной к нему, увлеченно лепя вторую партию шоколадного печенья, и Хенджин готов был мир перевернуть, лишь бы остаться в этом моменте навсегда, без лишних переживаний и угнетения. Он бесшумно подошел к парню, окольцовывая его талию, и щекой потерся о чужую спину, вдыхая привычный легкий запах лаванды. — Привет, Джинни, как всё прошло? Мой мальчик, наверное, получил сегодня кучу комплиментов, не так ли? — не поворачиваясь, тихо проговаривает Сынмин. А Хенджина в этот момент переполняют всевозможные чувства, борясь за главенство. Одинокие слезы вновь катятся по щекам, пытаясь не оставлять признаков существования, но тихий плач сковывает парня, вынуждая плечи затрястись, и изо рта вырывается жалкий вздох, что побуждает Сынмина сразу повернуться в объятиях. Его руки сразу же уместились на голове, периодически поглаживая спинку, и Хенджина затрясло еще больше. Он ладонями намертво вцепился в чужое худи, оставляя на нем мокрые пятна. В его теплых руках так приятно, что слезы из-за бесконечной любви и благодарности всё стекают и стекают. А Сынмин молчит, ничего не спрашивает, ждет, пока Хенджин успокоится. Ему становится неловко из-за того, что он испачкал толстовку Мина своими соплями, поэтому он отстраняется, вытирая лицо собственной. Наверное, он выглядит просто ужасно со своим опухшим лицом и красными глазами, поэтому пытается спрятаться в шее парня, но тот лишь его за плечи мягко берет, смотря в глаза со всей любовью и доверием, поэтому Хенджин сдается и смотрит в ответ. И видит в этих мерцающих глазах смысл жизни. — Малыш, расскажешь, что случилось? — шепотом говорит Сынмин, убирая выбившиеся прядки ему за ухо. У Хенджина хватает сил лишь кивнуть и шмыгнуть носом, потому что он не уверен, что его голос будет исправно звучать после того, как он захлебывался в слезах. Сынмин ведет его на диван, укладывая на свои колени. Хенджин находит свое место в нижней части его шеи, вдыхая любимый запах, и окольцовывает её руками, проваливаясь в нежность его тела. И Сынмин не торопит, лишь приятно поглаживает спину и мычит что-то в макушку, периодически оставляя поцелуи. Хенджин думает, что он достоен знать о его чувствах, только он и никто больше, поэтому, подождав еще совсем немного, он выдыхает ему в шею и подает голос: — Я-я... Мне сказали, что мои работы ужасны. Голос хрипел, а слезы всё еще стояли в глазах, поэтому говорить было сложно, но он должен рассказать всё Сынмину. — Я почувствовал себя таким ничтожным, Минни. Они... Они сказали мне, что я выбрал не то дело. И мне стало так обидно, ведь я так старался, я же вкладывал в них душу, но они просто растоптали то, что я хранил так бережно! А потом... потом я начал думать, что, может, их слова - это правда? Что я просто бесполезен, и у меня нет ни таланта, ни способностей, — под конец голос снова дал слабину, и Хенджин ненавидит себя за такую чувствительность, но правда ничего не может с этим поделать, поэтому, закончив говорить, снова мочит шею парня слезами, сильнее цепляясь за него. — Тише, милый, — шепчет Сынмин гладя парня по голове. — Ты - самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Я никогда не перестану восхищаться тобой и твоим творчеством. Я люблю тебя больше всего в этой жизни и никогда никому не позволю оскорблять тебя, даже тебе самому. Меня всегда восхищало то, с каким интересом и увлечением ты погружаешься в творчество, забывая буквально обо всем. И я не хочу лишать себя этого зрелища только из-за какого-то человека, который не выспался и излил злость на твоё искусство. Пусть я и не пузатый дядька из вашего университета, который смыслит во всех этих пропорциях и цветах, но я точно могу сказать, что в свои картины ты вкладываешь всего себя, все свои чувства, эмоции, и это бесценно. Я верю в тебя, верю, что ты добьешься всего, чего ты хочешь, ведь ты - Хван Хенджин, ты - само искусство. Хенджин слушал его сосредоточенно, а сердце ныло от любви к этому потрясающему человеку. Истерика давно отошла, сменяясь обожанием, которое заполняло каждую частичку его души. Он был готов взорваться от этого чувства, поэтому, не выдержав, прижался к чужим мягким губам, выражая в поцелуе всё то, что он не в силах описать словами. Сынмин ласково ответил, сминая любимые губы, отдающие соленым вкусом от пролитых слез, и Хенджин забылся во вкусе его губ, ощущении его любви. Да, возможно, его работы не тянут на произведения Леонардо Да Винчи или Ван Гога, но, пока у него есть Сынмин, он будет творить ради его счастливой улыбки, будет продолжать, ведь у него уже есть тот человек, ценитель, который поймет смыслы всех его работ и будет любить их также, как и самого художника.