painful affection

— Ты что, серьезно не знал? — Дазай истерически смеется, едва ли не разрывая бинты, скрывающие глаз. Ткань падает на пол и становится еще более жутко, хотя, казалось бы, куда хуже. Карие глаза зловеще темнеют и в миг вместо напарника перед Чуей предстаёт именно тот, кого боится вся организация — Дазай Осаму, человек, убивший сотню человек даже не моргнув. Именно из его уст слышатся самые гениальные идеи и самые безумные приказы. Он по горло в крови своих жертв и упивается этим, словно самым дорогим коньяком. Накахара неосознанно вздрагивает и перестает дышать. Надо же, показал себя. Он много раз видел Дазая таким с предателями, врагами, но никогда с собой. Иногда даже не верилось, что это один и тот же человек — Дазай, который спихивает бумажную работу на него, бесит, раздражает на миссиях и Дазай, который пытает людей с таким же видом, с каким поднимается по лестницам. Теперь поверить становится проще. — Блять, Чуя, я думал, ты умнее, — в ледяном голосе нет уже и намека на веселье. Дазай хватает напарника за волосы и заставляет смотреть на себя, приближаясь к лицу того почти вплотную. — Я всегда был рядом, даже когда ты этого не знал. У тебя не было никого, после предательства этих уебков, мы были вместе, пока ты не нашел себе новых друзей. Мерзкие и отвратительные, они полностью забрали твое внимание. Я ненавидел их так же сильно, как и тебя, — Чуя злится, не смотря на недавний страх. В голубых глазах читается такая ярость, что способна сжечь чертов город до тла. Осаму улыбается, словно это именно то, чего он так долго желал — лицезреть так близко, — А потом они сдохли. Я был рад, пусть и хотел убить их сам. Улыбка быстро исчезает лица, Дазай отстраняется и бьет напарника по щеке, вкладывая в пощечину свою боль и ненависть. Накахара невольно опускает голову. Звенит в ушах, а щека горит адским пламенем. — Ты никогда не читал меж моих строк. Намеков было много, Чуя. Почему ты никогда их не замечал? Может, ты просто не хотел замечать? О, ну да, удобнее притвориться слепым, — Осаму давит на недавно простреленное колено напарника и смеется, когда тот шипит от боли. Да, это зрелище очень... приятное. — Что ты, блять, такое говоришь? — едва слышно хрипит в ответ Чуя, сжимая зубы. Боль в ноге перестает быть такой сильной и сразу чувствуется, как Дазай хватает его за подбородок, до ужаса сильно сжимая. Паника — не лучший вариант, но, кажется, уже пора начинать. Это Дазай, он продумал все исходы. Чуя вновь пытается использовать способность — безрезультатно, Дазай все время касается его, чтобы не дать даже думать использовать дар. — Почему я не могу пошевелиться? — Накахара в очередной раз пытается дернуть хоть одной рукой, но он даже их не чувствует. — Я вколол тебе препарат и ты не сможешь двигаться еще, — парень переводит взгляд на часы на своем запястье и молчит, отсчитывая прошедшее время, — Примерно час. — За что? — Осаму замирает и смотрит на него так спокойно, словно они просто в своем кабинете. Проходит не меньше минуты, прежде чем Дазай впивается в губы напарника, прокусывая их и наблюдая, как тонкая струйка крови стекает по подбородку вниз. Чуя не сопротивляется, у него абсолютно нет сил — он сидит тут уже бесконечное количество времени и столько же пытался вырваться. Он не знает, что и когда пошло не так. Разрез. Кровь. Накахара распахивает глаза. — Этим самым лезвием я резал себя, чтобы отвлечься от той боли, которую мне причинял ты. Ты, твой идиотизм и незнание. Забавно, да? Глушить моральную боль физической, — мафиози пальцами давит на свежий разрез на скуле Чуи. Парню хватает гордости не заскулить от обжигающей боли. — Мне до жути приятно знать, что это конец, — шепчет Дазай. Что-то обжигающее застилает глаза, но он шлет все нахер, наблюдая за изменениями в голубых. Эти глаза пленили его в пятнадцать и вот, спустя два года он покидает плен. Хочется кричать, умолять Чую дать ему шанс, но он знает все сценарии. Возможно. Рисковать нельзя. Только не в этом. Что-то слишком неверное мелькает в глубине голубых очей. Кажется, он рехнулся. Чуя, похоже, тоже, раз думает, что опоздал. Опоздал признаться или намекнуть напарнику о том, что внутри. Но Дазай не видит, обходит Накахару и встает со спины, укладывая ладони на чужих плечах. Сухие губы касаются рыжего затылка. Чуя что-то сбивчиво говорит, но Осаму не слышит, только шепчет, вдыхая знакомый аромат полной грудью. Рука сама тянется за скальпелем. — Я люблю тебя, Чуя, — прощаясь, произносит Дазай. Резкое движение, короткий вскрик и кровь. Очень много крови. Дазай смотрит, как она заливает ладони, специально марает их сильнее. Это все, что осталось от его любви. Дазай закрывает лицо, умываясь ей, впитывая в себя. Безумие в темных глазах гаснет, но уже поздно. Поздно прижимать к себе, извиняться, что не сказал прямо. Поздно кричать, почти орать от своей боли. Оказывается, жить с этой болью было легче. И понимание приходит слишком поздно. И он не узнает, что напарник тоже сходил с ума от того, что зовется любовью.