Зыбучий песок вечности

Его глаза обкрадывали приливы моей страсти, изгибавшие каждый мускул лица, обнажавшие клыки и длинный язык, скользивший по его торсу, вверх-вниз, вверх-вниз, рождение, смерть, повтор, мы обвиты бессмертием, моим хвостом, что я осознанно бы отрубил, только бы забыть, как ласкался на нем несущий смерть клинок, разбившийся о вечность, но и вечность кончается. Блэйд не смел шутить, говоря, что умрем мы вместе, но соврал мне, забыв себя, эта смерть ютится за его плечами и никогда не смотрит ему в лицо, как смотрел я, чувствуя в себе горящий клинок, под синтетическим водопадом, когда меч его ещё не был разбит подобно душе, и не сочилась золотая кровь страдающего Эона. Обещанием связаны ленты наручей, рваные поныне, и что теперь? Жертвами ради Лофу, Лофу – пустой звук в сравнении с кружащей вечностью, в забытье бы кануть, в новой жизни, быть может, мы развяжем проклятье лент? Это вечное возвращение, искать друг друга в мирах, столь далеких и близких нашим теням, которые смотрят изо льдов памяти и надеются, что мы – последние. и мы – спасение. Что ж, Уроборосом слыть, не сбежать от себя, хотя бы от мести, слепой от любви, перекроенной болью, я всё-таки помню: Блейд, ты глубже во мне, чем время, текущее по телам, как медленно стирающий камень ветер, для нас тела – увечье и обман, но я хочу чувствовать тебя, как сейчас, на клыках, губах и в горле, там, где сходятся горы, дыши. Ты давно нашёл меня, хотя ни разу не терял, и я благодарен, как благодарна вещь быть возвращенной хозяину, безмолвно и покорно, я готов обвить тебя и успокоить, взглянуть тебе за спину и сказать этой дуре, чтоб вышла из тени и подняла глаза, на нас, на космос, на Эонов, я всего лишь хочу покоя для нас обоих. Но ты не помнишь.