го мутить?

— Йо! — добившись внимания громким воплем, наглец с широкой уродливой улыбкой поясняет, какого чёрта ему нужно. И Хёнджин, мягко говоря, не в восторге от незамысловатого: — Привет! Го мутить? Он поджимает губы в невысказанном «иу», косит полный отвращения взгляд, невольно в защитном жесте приподнимая ближайшее к наглецу плечо. Думает: ну, вот. Опять ему придётся искать новое место, где его оставят уже, наконец, в покое. Предыдущий бар-ресторан с живой музыкой, в котором Хёнджину вполне себе спокойно отдыхалось после работы, закрылся с треском, подходящим названию заведения — в «Треске» подавали отменную треску, и, в память о ней, здесь Хёнджин заказал сет закусок из морепродуктов под весьма отменный бокбунджа. Хозяин «Трески» что-то не поделил с каким-то выскочкой из «высшего сословия», и ресторан прикрыли, во что Хёнджин долго не мог поверить. Стоял он тогда, значит, под бьющим серый клетчатый зонтик дождём, смотрел на перечёркнутую краской из баллончика вывеску, в десятый раз читал наклеенное на входную дверь объявление, и негодовал настолько сильно, что сжимающая ручку делового портфеля рука побелела совсем не от дождливого холода. Наконец, кто-то из коллег — а Хёнджин не офисный клерк, как кто-то мог бы подумать по серому костюму и остроносым туфлям — посоветовал это место. И Хёнджину тут нравится: у бара почти всегда свободно, а после работы он предпочитает глушить рутину парочкой коктейлей или стопкой соджу, не объедаясь до отвала жирной пищей (от нервотрёпки на работе его и без неё тошнит), поэтому уже третий день подряд он находит себе пустующее место без нежелательной компании. А тут на тебе, поклонничек вырисовался, хотя что-то Хёнджин не заметил на входе таблички «лгбт-френдли». Хёнджин разве похож на того, кто открыт знакомствам и новым отношениям? На того, у кого есть время тусоваться после карусели рутины с… таким вот? «Такой вот» терпеливо ждёт ответа, иногда застенчиво отводя глаза и почёсывая за ухом. Простак, но храбрости ему не занимать, раз вот так открыто он домогается мужчин в приличных заведениях. Хёнджин фыркает, бросает самое обычное «нет» и отворачивается; в наглеце нет ничего особенного, за что зацепился бы глаз, он целиком и полностью состоит из того, что Хёнджину в партнёрах не нравится. Раз качок, то недалёкого ума — любой нормальный человек лишнему сантиметру в обхвате бицепса предпочтёт саморазвитие, прогулки или творчество, — что подтверждается хамским поведением и вот этим «давай мутить». Недалёкий, так ещё и низкой культуры — кто, в самом деле, так разговаривает с незнакомцами? Хёнджин не хвастается утончённым вкусом, просто у него есть типаж, и он не только про внешность; ему не нравятся слишком манерные или слишком грубые, не нравятся дурачки и непробиваемые упрямцы, не нравится… да вот этот вот не нравится, стоит за спиной и продолжает ждать, хотя ответ, вполне чёткий и ясный, уже прозвучал. — Чанбин-а! Чанбин-а! — прорезается крик из толпы, окружающей сцену для открытых выступлений. — Очередь! — А-а! — с восходящей интонацией кричит хамло позади Хёнджина. — Я сейчас вернусь! — Ну уж нет, — бурчит тихонечко Хёнджин, на секундочку обернувшись со знанием, что проблема самоустранилась с горизонта, — я свалю отсюда раньше, чем твоя кудрявая башка успеет хоть что-то… Хёнджин не договаривает, потому что наглец и хамло поднимается на сцену, с поклоном принимая микрофон от предыдущего выступающего. Находит его взглядом, свободную руку поднимает и машет резко, явно — ему. — Эту песню… эту песню я хотел бы подарить самому прекрасному мужчине, которого когда-либо видели мои глаза! Он сидит за барной стойкой, и… — господи, кошмар какой! Нежными голыми аккордами начинает играть «Когда-нибудь» Ли Сынчхоля, у Хёнджина чуть-чуть отпитый бокбунджа носом течёт, а все взгляды в этот момент направлены на него: и дружелюбные, и смешливые, и недовольные. Кто-то впритык к сцене начинает орать дурнем: «Давай, Чанбин-а, давай!», подбадривая хамло на сцене, жиденькие аплодисменты бодрёжку поддерживают, а Хёнджин рукавом только этим утром отглаженной рубашки утирает нос. И сразу просит счёт у бармена. За спиной начинаются завывания. То есть, это хамло сносно берёт простецкие ноты, но просто попадать в них не значит петь. Публика посмеивается над путаницей в словах и петушиными ломками голоса, но в целом почему-то никто не гонит хамло со сцены. Не кричит «проваливай, сопляк и пидор!», не швыряется кимбапом (в «Треске» так однажды одному неудачнику в пьяный воющий рот попали), и это чудесно, конечно, что аудитория здесь толерантная и сдержанная, но вот Хёнджину… от этого ни капли не легче. Поступок романтичный, и даже заставил бы Хёнджина трепетать, будь он исполнен не стрёмненьким хамлом, а кем-то в его вкусе. Хёнджин вытаскивает из портфеля кошелёк, отсчитывает купюры — единственный минус заведения, помимо пищащего кабанчика на сцене, это наличный расчёт в баре, — и сваливает на словах «ты явилась мне, как луч света». *** — Привет! — жизнерадостное, и у Хёнджина глаза в черепушку закатываются. — Не хочешь мутить? — Нет, — огрызается он, тут же наклоняясь вниз за портфелем. — Вам одного отказа мало? — Так то было на прошлой неделе, — легкомысленный тон, — вдруг за это время что-то изменилось? Хёнджин видит у ножки барного стула перекатывающиеся с пятки на носок ступни, обутые в кеды на высокой платформе. Тут же выпрямляется, нашарив ручку портфеля. — Ничего не изменилось. Перестаньте, пожалуйста, меня донимать, — сквозь сжатые зубы цедит Хёнджин, не забывая, впрочем, о вежливости. Он-то не хамло. — Рассчитайте, пожалуйста, — обращённое к бармену. — Меня Со Чанбин зовут, я тут каждую… — Простите, мне пора, — наглая ложь из уст Хёнджина звучит настолько откровенно, что только тупица бы не понял, что ему тут не рады. Тупица под именем Со Чанбин не понимает и клонит голову к плечу, раздосадованно протянув: — А-а-а, окей, всё норм, в следующий раз поболтаем! «Никакого следующего раза», — твердит себе Хёнджин, вылетая из бара чуть шаткой походкой. До прихода идиота-Чанбина он успел ополовинить бутылку персикового соджу, и уже было понадеялся, что пронесло. На улице холод собачий, Хёнджин не подумал сегодня выйти в пальто, а теперь стучит зубами, прикидывая, как ему лучше поступить: вызвать такси через ка-ток или подняться на Тегеран-ро и поймать машину. Вариант «идти пешком» не рассматривается по понятным причинам: он околеет быстрее, чем дойдёт до торговой башни. Ещё не самый тёмный час, а на улицах уже галдёж подвыпивших компаний, громкие призывы начать второй-третий-четвёртый круг, музыка эта дурацкая ещё туц-туц изо всех щелей. Бесит. — Слушай, а может тебя подвезти? — раздаётся внезапное прямо под ухом, и Хёнджин очень некрасиво визжит, подскочив на месте. Его конечно доставали навязчивые поклонники, но вот так ещё не подкрадывались! Он быстро-быстро облизывает губы, прикрывая свободной рукой грудь, где за стеной из плоти и костей учащённо страдает сердце. — Ой, прости, напугал! Покурить вышел, а ты тут стоишь, думал, что раз что-то срочное, то ты уже ушёл, — улыбается глазами. А Хёнджин зачем-то запоминает детали, облагороженные косым светом уличного фонаря и слабой подсветкой ярких вывесок: пусть и на высокой платформе, но всё равно чуточку ниже, лицо несимметричное, очень странно заломленная тень на подбородке — как будто прямой росчерк шрама прямо по линии лица, вихрастая чёлка, лезущая в глаза. Одёжка тоже дурацкая, молодёжная: джинсовка на овчине с дюжиной рассыпанных по карманам значков и броских нашивок (Хёнджин ставит, что на такой широкой груди она просто не застегнётся), под джинсовкой — худи с капюшоном, натянутым на кепку, которая, в свою очередь, приминала кудряшки ко лбу, чёрные джинсы. «Выглядишь, как недолюбленный подросток», — хочет сказать Хёнджин. — Подбросить? У меня тачка есть, — квадратный подбородок кивает куда-то в сторону, где по логике вещей должна находиться стоянка. «Да у меня и самого есть», — хочет сказать Хёнджин. Но не будет же он садиться за руль пьяным или оставлять машину где-то тут на ночь. О том, чтобы сначала доезжать до дома, и только потом пить, Хёнджин не думает. Жечь глотку дома в одиночестве — это уже алкоголизм какой-то. — Благодарю, вынужден отказаться, — Хёнджин морщит нос и отвешивает лёгкий поклон, безнадёжно рассчитывая на то, что этим без лишних слов покажет — разговор окончен. — Тебя заберёт кто? Хёнджин молча отворачивается и достаёт телефон. Попадает по иконке ка-тока только со второго раза, рядом чиркает зажигалка. *** — Не хочешь со мной мутить?.. — в этот раз Чанбин подходит к нему не с пустыми руками. Он протягивает Хёнджину прозрачный пузатый пакет без ручек, захваченный в кулак на манер кулька с золотой рыбкой. — Нет, — Хёнджин мысленно проклинает себя за то, что первых двух раз ему не хватило и он напоролся на третий. То есть, он не перестал сюда приходить. Просто потому, что в нём после очень запарного дня (две презентации, одна встреча с подрядчиком и три — с клиентами) родилось настолько сильное желание выпить, что перебирать не осталось никаких моральных сил. Он ради приличия заглянул в парочку баров по пути сюда, но в одном не было того, что ему хотелось выпить, в другом — мест, в следующем играла музыка дерьмовая. А Хёнджин и рюмки бы не вынес под постылое «туц-туц». — Простите, я не в настроении для разговоров, — Хёнджин медленно прокручивается на стуле обратно к стойке и устраивает уставшую гудящую голову в сгибе локтя. Бармен разрешает лежать на стойке, если не заснёшь, и Хёнджин этим вовсю пользуется. — О, тяжёлый денёк, да? Понимаю, — сочувственно произносит Чанбин. Что-то мельтешит перед полузакрытыми глазами. — Это тебе. Отдыхай, бро. Хёнджин морщится, а потом прищуривается. Чанбин оставил рядом с его стопкой своё подношение. В пакете — стикеры, значки и нашивки. И записка: «Ты в последнее время выглядишь не оч весёлым. Файтин!». Хёнджин планирует забыть пакет на стойке. И вспоминает, что забыл забыть, когда дома разбирает портфель и среди рабочих эскизов натыкается на рассыпанное содержимое пакета. *** Сначала романтический поступок, потом джентльменский жест, следом — ребячливая выходка, а теперь… — Нет, — говорит Хёнджин прежде, чем Чанбин успевает открыть рот. — И это — забери с собой. Чанбин понуро опускает взгляд, склонив голову, и случайно носом утыкается в ярко-красную розу из кричащего уродливого букета. — Я не тупой, — обиженно тянет он. — Я тебе не нравлюсь, да? Со мной что-то не так? «Ох, дорогуша», — мог бы сказать Хёнджин, — «Да я если начну перечислять, то не успею закончить до закрытия». — Мне не нравятся… ребячливые парни, — ворочить на языке это слово приятно до тех пор, пока Хёнджин не осознаёт, что оно в его голове прочно ассоциируется с Чанбином. Который сегодня в широких штанах, безразмерной футболке, с перевёрнутой козырьком назад кепкой и цепочками на шее. Хёнджин тут же трёт языком о зубы, как будто пробуя стереть с него и высказанное, и подуманное. Чанбин внезапно посмеивается, дарит сияющую улыбку и рьяно кивает: «Понял!», после чего всучивает Хёнджину клятый букет и убегает куда-то к подсобкам. *** — Го мутить, — следует за покашливанием, и Хёнджин невольно поворачивается. Чанбин аккуратно приглаживает зачёсанные назад выпрямленные волосы, и в движениях его столько нервозности, что Хёнджин, кажется, слышит его мысли: «Как будто мне на башку напялили тесный парик, хуль всё так чешется», а потом смеётся. Потому что, ну, Чанбин вырядился в чёрный костюм, сидящий на нём (на самом деле, и Хёнджину на мгновение становится дурно) просто шикарно, не забыл и обувь подходящую подобрать. Чёрному костюму — чёрные туфли. И даже чёрный лоснящийся галстук. Едва ли Чанбин носит такое на постоянной основе, потому что постоянно переступает с ноги на ногу, теребит верхнюю застёгнутую пуговицу пиджака, поправляет рукава рубашки. А Хёнджин смеётся и смеётся, очарованный столь идиотской выходкой. Боже, прилизался, вырядился и надел галстук! И думал, что это каким-то образом исправит «ребячливость»? — Нет, — утерев глаза, говорит Хёнджин. — Всё ещё нет. — А в этот раз почему? — настаивает Чанбин. — Потому что вот этим всем, — неопределённо ведёт рукой Хёнджин, — и проявляется твоя ребячливость, — и прикусывает язык. Он неосознанно опустился до уровня того, кто его настолько сильно бесит, что… что аж жаль. Исправлять всякие «ты» на «вы» и переговаривать заново, но в вежливой форме, Хёнджин не будет, конечно же. А Чанбин будто оговорок не замечает, повторяясь: — Почему? «Потому что я, как распоследний кретин, прицепил с обратной стороны лацкана твой дурацкий значок, чтоб тебя!», — бранится внутренний мини-Хёнджин. Именно он заставил самого обычного Хёнджина взять с собой и пакет, и цветы. Потому что мини-Хёнджину очень уж не хватало ухаживаний, даже таких топорных и уродливых. — Кхм, — Хёнджин подбирает слова, чтобы не стать очередным (что-то подсказывает, что он не первый отшивает Чанбина в этой жизни) козлом. — Вы, если позволите, не в моём вкусе. — Зато я классный, — в этот раз Чанбин поправляет уже галстук. — У меня есть машина и я не пью, могу отвозить тебя домой. И, типа, я добрый и компанейский, мои друзья никогда тебя не обидят, а с твоими я быстро подружусь. Ну, и, в общем, да. Йо-о, кто бы знал, что так сложно добиться твоего расположения! — Тогда бы вы не начали эти… — «ухаживания» отбрасываются, остаётся: — эту пляску вокруг да около? — Да какой там вокруг да около! Прямым же текстом говорю, го мутить! Где-то на этом месте Хёнджин осознаёт, что за ними все эти дни наблюдают. Сотрудники бара, случайные и не очень посетители, друзья Чанбина, всё так же поддерживающие его из тени. — Нет, — опять отказывает Хёнджин. — Прошу меня простить. *** — Пойдём со мной, он очень даже в твоём вкусе, — настаивает Хёнджин. — Глядишь и отвалит от меня, на тебя переключится, вот и будешь это дерьмо разгребать, а не смеяться мне в лицо! — Нет уж, меня устраивает моё семейное положение и твоё кривое лицо, когда ты пересказываешь свои вечерние приключения, — посмеивается веснушками Феликс, меняя фильтр кофемашины. — Да и как это может не забавлять? Трудоголик и выпивоха Хван Хёнджин оказывается сражён то ли деревенщиной, то ли простым тугодумом, клеит панковские стикеры внутрь ежедневника, ищет в сети «что сделать из роз», а потом в сотый раз тащится туда, где его поджидает коварный в своих простых ухаживаниях воздыхатель. Хёнджина на «ухаживаниях» морозец пробирает, он аж чихает. — Если бы тебе не нравилось — ты бы туда не ходил, — заключает Феликс. — Но тебе ой как нравится такое внимание. Только… — Ой, заткнись нахрен, — Хёнджин отмахивается, почёсывая бровь. — Сейчас пойдут эти шаблоны из манхвы: ах, ты слишком долго подходил к осознанию того, что он тебе важен! А он уже успел потерять к тебе интерес и перегорел чувствами! Теперь тебе придётся бегать за ним, но он уже нашёл новую любовь! — Так ты и сам всё знаешь, — Феликс делает вид, что поражён проницательностью Хёнджина. — И зачем тебе тогда такой советчик, как я? — Да потому что… — задыхается в возмущениях Хёнджин, — да потому что я ничего о нём не знаю! Ну, Со Чанбин, а дальше-то что? Я не знаю даже младше он или старше, учится или работает, есть у него семья или нет — ни-че-го. Феликс с таким восторгом смотрит на Хёнджина, что становится страшно. — Ты ж сам по уши, раз тебя это настолько волнует, но глупая гордость мешает тебе просто спросить, — ах, грёбаная феечка любви «как из дорам», выключись уже и верни обычного Феликса в строй! — В следующий раз опереди его. Зайди с чего-нибудь неожиданного. «Любишь животных?», «какое мороженое нравится?», «когда-нибудь бывал заграницей?»… *** …вот же блядь. — Не хочешь узнать, насколько хорошо я целуюсь? — опережение прошло успешно. Но совсем не так, как планировал Хёнджин.