Надежда

Они, как один, сменили позы, перекинув одну ногу на другую, и их неожиданная синхронность не осталась незамеченной. Пауль оторвал взгляд от статьи, которую читал и заботливо улыбнулся. Их взгляды пересеклись, и он увидел отражение собственных эмоций на лице своего лучшего друга.  — Тебе не надоело лежать так весь день? — спросил он тихо, не смея сделать лишний вздох, чтобы не потревожить покой Рихарда, с удобством устроившего голову у него на коленях. — Ты все жаловался, что у тебя нет времени, чтобы закончить тот сет. Но сегодня ты ничего не делаешь.    — По моему мнению, я именно там, где мне следовало быть, — Рихард опустил на живот книгу, которую читал до этого, просунув палец между страницами, явно намереваясь продолжить чтение. — Хмм… — он изучающе скользнул взглядом по лицу Пауля. — За всеми делами последнего месяца… Я совсем не уделял тебе внимания, не так ли? Тот вечер в ресторане не в счет. Мы были не одни. Пауль поднял руку и осторожно, но без сомнения, коснулся пальцами лица Рихарда и погладил по линии роста волос, как если бы хотел избавить его от фантомной височной боли. Некоторое время они молча разглядывали друг друга, наслаждаясь разделённым интимным пространством и тишиной близости. Рихард был бесконечно прав (как и в большинстве случаев). Их расписание и их планы не позволяли им пересечься дольше, чем на пару часов в городе. И, если Паулю была привычна разлука, то Рихард, только отошедший от катастрофы, которой обернулись его последние отношения, явно испытывал незнакомый прежде дискомфорт одиночества.  — Неужели тебе так тяжело сказать: «Я по тебе соскучился»? — Пауль освободил вторую ладонь от телефона и запустил пальцы в мягкие вьющиеся волосы. Рихард встретил его прикосновение с открытой и расслабленной улыбкой, чуть осоловело прикрывая глаза. Он слишком устал от долгого перелета домой, чтобы тратить энергию на притворство.  — Что такое скука, Пауль? — он всегда уходил от прямых вопросов о своих чувствах, вместо этого приглашая к обсуждению человеческой природы. — Состояние, в котором ничто не вызывает интерес? Тоска по ушедшему? Горе от потерянной привычки? — он раскрыл книгу на том месте, где остановился и плашмя опустил ее на подушку рядом с тем местом, где сидел Пауль. Его ладони стали свободнее, и он привычным жестом потянулся к ласкающим рукам.  — Подожди-подожди…  Им пришлось слегка повозиться, чтобы устроиться удобнее. Пауль отказывался убирать ладонь с макушки Рихарда, а тот, выпятив нижнюю губу, как капризный ребенок, все же добился того, чтобы прижать к груди его вторую руку. В невинном переплетении их тел заискрила прежняя близость, пусть и затуманенная расстоянием, но возрождённая взаимностью и ленностью их тихого вечера вдвоём.  — Тоска по ушедшему предполагала бы отсутствие возвращения. Что думаешь? — Думаю, что то, что у нас есть намного больше, чтобы называться «привычкой».  Теплота преисполнилась внутри Пауля в таком масштабе, что вырвалась наружу в яркой улыбке. Он ласково погладил Рихарда по груди. И какое же удовольствие было в том, чтобы чувствовать его сердцебиение под рукой!  — Разве «привычка» — плохое слово?  — «Привычка» значит, что что-то повторялось столько раз, что со временем перестало удивлять. Что-то рутинное, бытовое, не вызывающее внимания, что-то, что всегда рядом, даже тогда, когда этого не замечаешь, — Рихард всегда рассуждал активно, жарко жестикулируя, полностью погруженный внутрь себя. На вкус Пауля, ему всегда не хватало точки зрения извне. — Что же мы такое, если не привычки друг друга? — спросил он с подлинным интересом.  Взгляд, которым Рихард одарил его, был красноречивым самим по себе, но он потрудился и объяснить.  — К тебе невозможно привыкнуть. Каждый раз, когда я думаю, что узнал тебя полностью, что больше сюрпризов не будет, ты всегда находишь способ, чтобы меня удивить. Ты не привычка. Ты… мой подарок на день рождения, с той только разницей, что праздник — каждый день.  Пауль глухо посмеялся.  — Что? Ты не согласен? — Рихарда, кажется, оскорбила его реакция.  — Тебе крайне повезло, что я твой друг, знаешь? — он продолжал смеяться, когда потянулся за отложенным телефоном.  — Нет, не убирай руку, — потребовал Рихард. Его тело вдруг перестало быть расслабленным, и он немного заерзал, будто недовольный тем, что что-то выбивалось из-под контроля. — Встань-ка на секунду, у меня уже ноги затекли, — проворчал Пауль, и, не дожидаясь, пока груз поднялся с его коленей, подтянул пятки к себе, садясь в позу лотоса, и выпрямился, подпирая поясницу бортиком кровати.  — Не уходи от вопроса, — Рихард сел прямо напротив, нисколько не смущённый своей пижамной разрежённостью, устраивая длинные ноги едва ли не крепостью вокруг Пауля, вновь ограничивая его в действиях.  — Как я могу быть согласен с ролью подарка, когда та подразумевает отсутствие воли? — Пауль опустил одну ладонь на бедро Рихарда, просто потому что мог, и потому что между ними с самого первого дня знакомства не было личных границ. — Подарок заворачивают в красивую упаковку и отдают для полного пользования в чужие руки. Нет, я отказываюсь видеть себя подарком.  — И тем не менее, ты украшаешь мое существование.  — Если мы продолжим разговор в таком духе, то мы поругаемся, — предсказал Пауль. — Мне безумно приятно то, что ты пытаешься мне сказать, и я не отрекаюсь от твоих слов. Просто использую возможность, чтобы напомнить: я не украшение.  — Нет, не украшение, — повторил Рихард. — Хотя я придумал бы самый изящный план, чтобы тебя украсть.  Пауль устало вздохнул в ответ на комплимент. Иногда, чаще всего в такие моменты им было особенно тяжело найти общий язык. Он сжал ладонь на бедре Рихарда. «Тебе же даже красть меня не надо, почему ты такой слепой?» — хотелось озвучить собственное возмущение, но, как и тысячи раз до этого, Пауль не позволил своей искренности вырваться наружу.  — Не удивительно, что твой брак закончился так быстро, — он всегда свободно язвил на тему брака Рихарда, сквозь колкие высказывания обнажая замолчанные обиду и недовольство. — Люди — не вещи, Риш. Их нельзя красть, нельзя заставлять быть себе развлечением… Да, ими и их услугами можно пользоваться, до поры до времени. Но будущее у таких отношений едва ли длится дольше пары месяцев.  Рихард выглядел так, будто ему открылась неизведанная доселе истина, но Пауль не стал, как раньше, верить в то, что он сделает какие-то выводы из сказанного. Его друг был таким, каким был, и он принимал его со всеми недостатками, оставив в прошлом попытки устраивать истерики и менять его.  — Ты прав. Мы с тобой равны друг другу. Как совпавшие кусочки пазла. Поэтому твое отсутствие не прошло незамеченным.  — Опять же, сказать: «Я скучал по тебе» намного менее энергозатратно, — Пауль не преминул воспользоваться возможностью напомнить Рихарду, с чего начался их разговор. — Скучать — значит переживать из-за отсутствия кого-либо.  — Не сказать, чтобы я, действительно, переживал… — его взгляд забегал по окружающему пространству, не способный сфокусироваться. Пауль поддерживающие улыбнулся ему. За долгие годы знакомства он прекрасно понимал, что Рихарду было намного легче сосредоточиться, если он не воспринимал обстановку как прямую или косвенную угрозу. — Ну, хорошо, — выдохнул он, — я скучал.  — Я тоже по тебе скучал, Рихард, — Пауль мазанул его пальцем по щеке, а затем опустил ладонь на предплечье. Чаще именно он был тем, кто проявлял желание касаться. Его было невозможно игнорировать, будто внутреннее ощущение подгоняло протянуть руку навстречу, погладить, сжать, задумчиво водить пальцем по коже….  Для Пауля не укрылось то, что он до сих пор находился под чарами Рихарда, завлеченный его взглядом, его улыбкой, его телом и тем, как он умел создавать ощущение, будто никто другой не был для него важен. В который раз Пауль порадовался тому, что они смогли пережить их Большую Ссору. Он смог простить ему безразличие и очевидную безответность чувств, не страшась провалиться в них еще глубже, теша себя мыслью, что в этот раз он точно понимал Рихарда и его характер.  Рихард же, в свою очередь…  Рихард казался искусной загадкой. Он состоял из слоев и слоев лжи. Не такой, которая бы причинила боль, а такой, которая была призвана к тому, чтобы от этой боли защитить. Рихард настолько был уверен в собственных идеальности, непогрешимости, профессионализме, что даже уязвимость и мягкость выставлял, как броню. Состоявший из маленьких неправд, он, как мог, вырисовывал автопортрет непобедимого человека, держащего под контролем каждую мелочь своей жизни. Рихард так долго притворялся всеми, кем мог, что на получившейся картине было тяжело сказать, что же она хранила внутри. Паулю было искренне любопытно, скрывался ли под вычурным батализмом сентиментальный экспрессионизм. При этом он с явным удовольствием обманывался каждой ложью, произнесённой Рихардом, пока перед ним не предстал усталый, измученный взваленной на себя виной, мягкий мужчина. Пауль не был уверен в том, сколько в образе друга было настоящего, а сколько — его собственной любви.  После многочисленных ссор, после взаимных капризов, призывающих: «Просто доверься мне, и не будь таким идиотом», ему, наконец, стало понятно, насколько было бесполезно требовать то, что Рихард ему не предлагал. Да, Паулю было недостаточно духовной близости и взаимопонимания, что крепли между ними с каждым годом. Сквозь года он научился ценить и это, смягчая возросшей сексуальной активностью тоску по несбывшейся романтической взаимности.  Как ни странно, поведение Рихарда помогало Паулю справиться с пустотой внутри. Он охотно отзывался на прикосновения, и не разу не отказывал ему, не отстранялся, не сжимался, даже если он тесно прижимался к нему на глазах у других людей. Нет, Рихард не упускал мгновения насладиться каждой минутой проведённой вместе.  Особо были ценны моменты, когда он вдруг ни с того, ни с сего, врывался в комнату сам, и по одному его взгляду, неуверенной походке, становилось понятно, что он искал объятий, поглаживаний по спине, спокойствия и безопасности. Пауль с удовольствием дарил их ему, и, к собственному удивлению, всегда был первым, кто прерывал эпизоды тактильности Рихарда.  В груди разлилось приятное чувство, когда Рихард согнул ногу в колене и прижался ледяными стопами к его голеням.  — Я бы не хотел с тобой ругаться, — уязвлённо сказал Рихард, напомнив своим высказыванием о полнейшей некомпетентности во взаимоотношениях.  — Но мы не ругаемся.  — Нет. Сейчас — нет. Но мне всегда кажется, будто я нахожусь рядом с тикающей бомбой. Как будто я в любой момент могу быть наказан за свое поведение. Как будто все, что я делаю или говорю — неправильно.  Пауль одарил его взглядом сочувствия. Рихард нахмурился.  — Я не знаю, получается ли у меня передать то, что я имею в виду.  — Я думаю, что понимаю тебя, — Пауль запустил большой палец под рукав его халата и засучил до локтя, открывая себе пространство, чтобы мягко и осторожно почесывать кончиками ногтей так, как он знал, было приятно Рихарду и расслабляло его, — мы уже говорили об этом, помнишь? Не будь так жесток и требователен к себе. Нет никаких «правильно» или «неправильно». Есть только «нравится» и «не нравится». И, если тебе не нравится твое поведение, ты всегда можешь его поменять, правда?  — А что если у меня нет времени на осознание того, что мне не нравится? Что если бомба рванет до того, как я пойму?  На его памяти Рихард никогда не был настолько уязвимым, что доходил до шепота. Было очевидным, что слова давались ему с трудом. Пауль вдруг почувствовал гордость, единение, совместимость и доверие, и каждое из этих чувств само по себе было ценнее счастья, а уж объединённые в одно целое приводили в эйфорию и наполняли безграничной любовью. Он никогда так сильно не любил Рихарда, как в моменты его слабости.  — Я не тикающая бомба, Риш.  — Физически — нет. Но я же вижу, как ты напряжен рядом со мной в последнее время.  Пауль остановил поглаживания и поднял взгляд, не ожидав услышать то, что услышал.  — Почему ты так думаешь?  — Я стал ощущать это еще до того, как мы разъехались. Тогда я подумал, что просто снова начал надоедать тебе, и что какое-то время вдали друг от друга поможет преодолеть это. А теперь… Прошла уже неделя, как мы снова в одном городе, но я не смог вспомнить, когда мы последний раз проводили время вместе, просто в тишине друг с другом. И сегодня, когда у меня, наконец, появилось ощущение, что все наладилось, ты предлагаешь мне уйти, заниматься чем-то другим. Тебе не хочется моей компании?  «Тебе не хочется моей компании», — хотелось сразу же возразить Паулю.  — Я не думал, что ты воспримешь мое предложение поиграть на гитаре, как попытку оттолкнуть тебя, — вместо этого сказал он.  — Но ты оттолкнул меня, чтобы мы не лежали близко.  — Я же сказал, что у меня затекли ноги.  — Ты отказался от каждого моего комплимента.  — И имею на это полное право.  Какое-то время они просто смотрели друг другу в глаза.  Пауль видел напротив себя такое же раздражение, какое и испытывал, будто наблюдал за собственным отражением. Часто во время разговоров с Рихардом он ощущал, что они неразрывно связаны, такие разные во внешности, в бытовых привычках и, банально, в интересах, но одинаковые в эмоциях и реакциях на события. Они могли спорить до хрипоты, кричать друг на друга и не приходить к компромиссу, потому что ни один из них не был заинтересован играть в поддавки. Ни один из них не собирался признавать собственную неправоту.  Чаще всего, после ссор Пауль первым шел на контакт и тут же злился на себя за это. Он так стремился доказать себе и Рихарду, что тот ему безразличен! Почему же он не мог продержаться дольше пары дней? Почему он не мог перестать думать о том, чем его друг занят, с кем проводит время и как могло бы быть, сложись их общение совсем по-другому…  Он шумно выдохнул.  — Рихард, у тебя нет причин переживать. Даже, когда мы ругаемся в пух и прах… Ты же знаешь, что мы все равно продолжим общаться. Рихард молчал, и Пауль уже начал думать, что он согласится с недосказанностью, висевшей в воздухе, и отмахнется от разговора, будто не сам начинал его. Спустя несколько секунд он все же сказал:  — Знаешь, в чем заключается настоящая ценность жизни? В том, что никогда не предугадать, когда ты делаешь что-то в последний раз. Люди несут в себе ошибку Создателя, потому что запоминают только первый раз, а когда событие повторяется ежедневно, перерастает в привычку, обесценивают его, принимая, как данность и перестают обращать внимание. Но, в конце концов, последний раз есть у всего, даже у того, что обычно не замечаешь. Вроде дыхания, знаешь?  От его голоса у Пауля внутри все похолодело.  — Почему ты вдруг об этом подумал?  — Потому что однажды мы можем поссориться, и это будет последним разом, когда я тебя увижу.  Пауль фыркнул, будто сказанное ни капли его не взволновало и не напугало.  — Помнишь, я говорил тебе, что ты слишком много думаешь? Так вот, это один из таких моментов.  От его слов Рихард, казалось, даже смутился.  Пауль ощутил неловкость от собственной реакции, будто они вдвоём поменялись местами, и это он запирал всю свою уязвимость на замок, а Рихард был открытым и понимающим. Конечно, это значило, что у них было намного больше схожего, чем различного.   — Мне кажется, что все то время, что мы с тобой знакомы, я проживаю каждый день в нелепой попытке отодвинуть надвигающуюся бурю. И все гадаю: «А вдруг это последний раз»? Последний ли раз я вижу, как ты смотришь на меня? Последний ли раз мы касаемся друг друга? — он опустил обе руки на предплечья Пауля и погладил их по внутренним сторонам, а затем соединил их ладони. У Пауля даже не было сил скрывать, насколько его проняло от такого простого прикосновения. Он сжал ладони Рихарда своими.  — Разве есть разница в том, что делаешь в последний раз, если каждый раз делаешь то, что тебе нравится?  Когда Рихард вдруг не ответил на заданный вопрос, у Пауля появилось волнующее ощущение того, что он знал, куда направлялся их разговор.  Совершенно точно, их отношения не первый раз вызывали в нем предвкушение чего-то большего. Он жаждал взаимности и задыхался без нее.  Их дружба часто выходила за среднестатистическое понятие платоничности. Они с Рихардом были намного больше, чем просто «близки». Они буквально делили одну душу на двоих.  Пауль ощущал его растерянность и страх, как свои собственные. А может, именно он сам был напуган и не понимал, что ему делать? Ситуация была ему знакома, и опыт подсказывал, что все закончится ничем, но он продолжал надеяться и позволял своему сердцу разжигать огонь снова и снова. Да, между ними не было платонической дружбы, но была платоническая любовь, и Пауль не собирался от нее отказываться.  «Давай же, не глупи, сделай что-нибудь!»  — Я не всегда делаю то, что мне нравится, — признал Рихард сухо, и по его голосу Пауль понял, как много сил от него потребовалось, чтобы произнести это вслух, да и еще при другом человеке. — Мне кажется, на самом деле я только и делаю то, что мне не нравится.  Пауль вдруг ощутил себя, как во сне. Ему с трудом верилось, что происходящее могло быть реальным.  Он мог увидеть, как они оба сидели на кровати, их ноги были тесно переплетены в причудливой позе, их ладони продолжали быть соединенными, а ему будто все было мало.  — Спасибо, что говоришь об этом со мной, — тепло шепнул он, сжав одну из ладоней. — У тебя есть мысли о том, почему ты так поступаешь?  Рихард склонил голову, и по его жесту нельзя было понять, соглашался он или отрицал. Он избегал смотреть в глаза, но, поскольку Пауль занимался тем же самым, их взгляды не пересекались.  — Я не хочу об этом говорить.  — Хорошо.   Они задвигались синхронно, будто отражения на поверхности воды, проникающие друг в друга. Пауль заскользил ладонью по правому предплечью и успокаивающе погладил плечо, пока его рука не нашла свое место на задней стороне шеи Рихарда. Он почти не чувствовал тепло под пальцами, но только лишь из-за того, что был отвлечен тем, насколько приятным были знакомые и желанные прикосновения.  Рихард притянул его к себе, надавливая на затылок, и сам подался вперед. Пауль не обманулся его жестом и с готовностью прижался лбом ко лбу. Глаза закрылись сами собой: он не первый раз оказывался так близко к тому, чтобы разделить с Рихардом поцелуй. Такая близость была почти привычной, хотя и вызывала нервную дрожь предвкушения.  Пауль судорожно вздохнул, когда ладонь на его затылке пришла в движение, и Рихард стал мягко поглаживать по чувствительным местам. Он поднял вторую руку, и ему даже не надо было раскрывать глаз (он знал лицо своего друга наизусть), чтобы погладить его по щекам, подбородку или провести пальцами по надбровным дугам, хмурящимся в попытке скрыть, как ему приятно получать ласку.  — Не хмурься так, — шепнул Пауль.  Рихард покачал головой так яростно, что показалось: момент утерян. При этом он не стал отстраняться. — Я хочу, чтобы ты знал, что я готов сделать все, чтобы мы с тобой никогда больше не ссорились, — его голос был полон сырых и непонятных эмоций. Пауль гулко сглотнул, окончательно растерявшись. Все же было, как и тысячи раз до этого! Почему тогда ему снова казалось, что слова Рихарда что-то значили?  — Пауль, слышишь? — шепнул он. Его дыхание щекотнуло по губам. — Все… Все, что хочешь. Что мне сделать?  Тело Пауля сделалось слабым. Он хотел крикнуть Рихарду: «Перестань быть таким отвратительно гетеросексуальным. Перестань искать счастье в женщинах», но слова не лезли на язык.  Пауль почувствовал, как во рту стало солено. Он закрыл глаза… И да, на ресницах тут же появились прозрачные капли. Пауль не понимал, откуда те взялись. Он так… Злился! Только Рихард мог вызывать в нем такую бурю эмоций.  Почему он постоянно провоцировал его?  Крепко зажмурившись, Пауль сфокусировался на его прикосновениях. Вот и все. Вот и все. Рихард был прав. Никогда не знаешь, когда наступит последний раз.  Пауль мечтал, чтобы это был последний раз.  Пауль мечтал, чтобы он не заканчивался.  Он сжал ладонь на шее Рихарда и отстранился от него с такой душевной болью, как будто оторвал половину от собственного сердца, и в какой-то степени так оно и было. Зло и обиженно посмотрев на Рихарда, Пауль спросил:  — Почему ты такой жестокий? — его шепот был сорванным от невыплаканных слез.  Рихард смотрел на него с полнейшей растерянностью.  — Что ты имеешь в виду?  — Не притворяйся, что не понимаешь! — Пауль отвернулся от него и отстранился. Прикосновения Рихарда вдруг перестали касаться приятными и стали едва ли не удушливыми. Он не хотел их, поскольку в них не было главного — любви.  — Пауль… — Рихард протянул к нему руку, и Пауль дернул плечом, садясь на противоположной стороне кровати и свешивая ноги вниз.  — Не касайся меня!  — Хорошо…  Пауль шумно и раздраженно дышал. Все. Надо было это заканчивать.  Он так и сказал:  — Нам надо прекратить делать то, что мы делаем, — сказал Пауль громко и твердо.  — А что мы делаем? — спросил Рихард, все еще не повышая голоса.  — Вот это все. Не веди себя, как слепой, Рихард! — Пауль с отчаянием повернулся к нему, но вскоре обнаружил, что ему было намного легче разговаривать, если он не видел его красивого лица. Рихард казался раненным и даже уменьшился от его слов. Как так получалось?! Почему он всегда выставлял себя жертвой?!  — Пауль, пожалуйста…  «Ладно», — Пауль стиснул руки в кулаки. — «Сыграем напоследок в твою игру».  — Мне больно от того, что ты делаешь со мной, — начал он осторожно. — Ты меня касаешься, и твои прикосновения одновременно возносят меня на Небеса, и одновременно убивают. Я так не могу. Ты меня обнимаешь, и какая-то часть меня умирает навсегда. Пока от меня не останется ничего. Только… «обертка от подарка», — Пауль зло выплюнул и замолчал.  Рихард, к его чести, тоже не произнес ни слова. Он зашевелился, но не для того, чтобы приблизиться. Что бы Рихард там не делал, он следовал просьбе не касаться.  Пауль бегал взглядом по ладоням, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, а затем наплевал на все и спрятал лицо в ладонях. Его жизнь стремительно катилась под откос… Что же он творил…  — Рихард, — твердо позвал он, а затем, чтобы не успеть передумать добавил: — Я тебя люблю, — и тут же пожалел о том, что сказал это. Одновременно с этим его плечи опустились, и Пауль понял, что каминг-аут перед родителями был ничем, по сравнению с этим признанием.  В комнате снова стало слишком тихо. Рихард молчал и не двигался. У Пауля не было никаких доказательств того, что он его услышал, но при этом… Он бы очень сильно удивился, если бы Рихард начал делать вид, что не понял его. Конечно, Рихард все знал. Он знал с самого начала. Не мог не знать.  — Я любил тебя… С первого дня. А ты… — Пауль судорожно вздохнул, как от сухих слез. — Я так больше не могу… — его затрясло от сдерживаемых эмоций, которые грозились вырваться наружу вулканическим извержением. — Я так больше не могу… — повторил он. — Издевательство… Я не могу.  Рихард продолжил молчать.  Как он смел?… Как ему хватало наглости?…  Пауль ощутил иррациональное желание подняться и выйти из комнаты. Он хлопнул себя по бедрам, показывая, что намеревается сделать именно это.  — Я не знал, — вдруг сказал Рихард. Пауль едва не расхохотался.  — Не ври мне, — он уже взял себя в руки и звучал спокойно. — Я знаю тебя почти двадцать лет. Я знаю, когда ты врешь.  — Я не вру, — Рихард тоже понизил голос. — Меня задевает, что ты мне не веришь.  Пауль не сдержался и фыркнул. Задевает его!  — Ты хотя бы на секундочку… Хоть на секундочку подумал, каково это?! — спросил он, но ответить не дал: — Каждый день видеть тебя, взаимодействовать с тобой, смотреть на то, как ты обжимаешься с очередной… — Пауль выразился бы намного круче, если бы не тот факт, что женщины подарили Рихарду троих замечательных детей. — В сотый раз поздравлять тебя с помолвкой, быть близким к тебе и каждое твое расставание надеяться, что уж в этот раз ты… Я даже не знаю, что! Что в этот раз твои прикосновения значат что-то большее, чем просто тактильный голод… Но я всего лишь… Перевалочный пункт для тебя. Кто-то, кто обслуживает твои эмоциональные хотелки, пока ты ищешь себе «спутницу жизни» или «женщину мечты»… Для того чтобы в конце концов, обнаружить, что все, на что я в очередной раз надеюсь — это не более чем… — он издал звук плача, но слез не было. — Я так не могу, Рихард. Я прошу тебя… Если ты…  Пауль сглотнул и прижал ладонь ко лбу. Зачем он, вообще, с ним разговаривал? В этом ведь не было никакого смысла… Слова шли тяжело и точно не попадали в цель. Завтра он проснется, а Рихард снова будет вести себя так, будто их разговора не было. И мучения продолжатся. Только теперь Пауль будет испытывать дикое чувство стыда за то, что в который раз открыл свое сердце, а в ответ получил отмазку в стиле: «Прости, я больше так не буду».  — Если в тебе есть хоть немного любви ко мне… Хотя бы как к другу… То, пожалуйста, прекрати меня мучить, — попросил он. — Ты не представляешь, как это больно… Любить так долго, получать надежду так часто, и… все равно оставаться нелюбимым. Это издевательство. Я так больше не могу.  — Пауль…  Пауль раздраженно вздохнул. Вот сейчас и начнется театр одного актера изподвыподверта. Порой он жалел, что, вообще, познакомился с Рихардом. Тот был самой большой его любовью, но и самым невыносимым страданием.  — Вот только не надо, хорошо? Я все это слышал уже сотни раз. Просто… Я пойду прогуляюсь. Не могу здесь уже сидеть, — Пауль поднялся с места. Ноги сами понесли его к выходу.  — Пауль! — Рихард крикнул и в одно движение оказался с его стороны кровати. Паулю хватило короткого взгляда на него, чтобы понять, что он злился. Рихард не касался его, но преграждал путь к выходу. Какой-то частью души Пауль был благодарен, что он держал дистанцию, поскольку не представлял, что бы сделал с ним, если бы тот протянул руку.  — Пауль… — Рихард позвал его, пытаясь столкнуться взглядами.  Черта с два он на это поведется!  Рихард глубоко вздохнул, а потом сказал:  — Ты многим поделился со мной… Я не могу представить, какой смелости тебе стоило рассказать об этом, но… Пожалуйста. Пожалуйста, — повторил он с нажимом, — Я тебя выслушал. Пожалуйста, сделай еще одно усилие и выслушай меня. Пожалуйста.  Пауль отчаянно застонал в голос. Сердце рвалось из груди, как бешеное, отчаянно желая оказаться за пределами комнаты. Он не хотел слышать Рихарда, не хотел иметь с ним ничего общего. Тот как будто специально все делал так, чтобы причинить ему максимальную боль! Рихард не умел просить, он всегда требовал, чтобы все беспрекословно слушались его команд: что в музыке, что в жизни. И он ведь знал, что Пауль часто просил его быть менее требовательным. Конечно, именно сейчас Рихард вытащил это знание из козырей! Да он в жизни не говорил столько «пожалуйста», как за эти несколько секунд!  — Рихард, ну не мучай меня!!! — Пауль, — твёрдо сказал Рихард. — Я тебя не мучаю. Я тебя не трогаю, я еще ничего не сказал, послушай меня, пожалуйста.  Пауль сдался и посмотрел на него. Рихард несколько секунд просто бегал взглядом по лицу, не зная, где сфокусироваться. Убедившись, что Пауль смотрел на него, он вздохнул, коротко кивнул и вкрадчиво сказал:  — Это ты себя мучаешь… — Рихард следил за ним во все глаза. Пауль шумно вздохнул и поднял голову к потолку.  — О, Господи, просто заткнись… — взмолился он.  — Просто выслушай меня, — заговорил Рихард, перебивая его. Пауль попытался пройти мимо него к двери. — ПАУЛЬ, ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!  Они оба замерли, тяжело глядя друг на друга. Пауль пожевал губы и скрестил руки на груди. Стало быть, это была одна из тех самых ссор, после которых им придется восстанавливаться несколько месяцев. Они не могли позволить себе такую роскошь. Ну, как Рихард этого не понимал?  — Хорошо. Давай, — сказал Пауль мертвым голосом. Он посмотрел на Рихарда с абсолютным безразличием.  Ну и какая разница? Рихард ранил его не в первый раз и не в десятый. Неделей раньше, неделей позже — какая разница? Все всегда заканчивалось одинаково.  — Пауль… — нерешительно начал Рихард. Пауль фыркнул. У него было достаточно свободного времени, чтобы придумать, что соврать. Почему же теперь он испытывал с этим сложности? Где же его прежние помпезные речи? — Я тебя люблю.  Вдох.  Выдох.  — Проваливай отсюда, — тут же сказал Пауль.  — Я тебя люблю, — повторил Рихард громче.  — Выметайся! — он снова указал ему на дверь.  Они снова молча стояли и смотрели друг на друга. В конце концов, Рихард опустил голову. Он выглядел абсолютно разбитым и высушенным. Пауль мстительно подумал: «Чувствуешь, каково это?! Чувствуешь, что ты делаешь со мной?!», но радости и удовлетворения это не приносило. Вместо этого на душе стало абсолютно паршиво.  Рихард сгорбился, как если бы ему было тяжело стоять. Он клонился к полу все сильнее и сильнее, пока не опустился целиком. Сложив ноги в турецкую позу, он опер локти на колени и спрятал лицо в руках.  — Я тебя люблю, — повторил Рихард тихим и сорванным голосом. — Я не… — его плечи затряслись. Пауль больше не мог смотреть на него. Он вернулся обратно на кровать, убрал книгу Рихарда на тумбочку, стянул покрывало и лег, кутаясь в плед, как будто тот мог спрятать его и дать необходимые секунды приватности. У него не осталось абсолютно никаких сил.  Со стороны Рихарда доносились звуки тяжелого дыхания. Пауль зажмурился: «Мне плевать, мне плевать, мне плевать». Он просто хотел, чтобы все закончилось.  — Я знаю, каково это — постоянно надеяться на любовь, думать, что в этот раз все наладится, но при этом оставаться нелюбимым, Пауль, — Рихард шмыгнул носом. — И я знаю, что в какой-то момент… Все настолько надоедает, что единственное, что хочется — это разойтись по разным сторонам и начать жизнь заново… Поэтому мне так страшно. Я не хочу тебя терять, — сказал он, а затем повторил шепотом. — Я не хочу тебя терять.  Пауль закрыл глаза и тихо заплакал. Он не видел другого выхода.  — Мне нравятся парни, Пауль. Но я никогда не был настолько смелым, как ты, чтобы… Я очень боялся и боюсь… Я планировал, что никогда и никому не расскажу об этом. Чтобы никто не догадался. Я это и имел в виду, когда говорил, что только и делаю то, что мне не нравится. Мои отношения с девушками… Я с самого начала знал, что ничего не получится, но все равно делал это, надеясь… Надеясь, что уж в этот раз мама… — он сказал это предложение и замолчал на несколько долгих минут. Пауль воспользовался этой тишиной, чтобы перевести дыхание. Нос заложило, и он мог вздыхать только через рот, пытаясь одновременно и успокоить себя, и убаюкать ноющую боль в сердце.  Время шло, а Рихард молчал. Пауль не шевелился. Он не знал, чего хотел, но точно не того, что происходило с ним. Пауль не был готов к тому, чтобы слушать его откровения. Он их не хотел, потому что не знал, где окажется, если дослушает до конца.  — Я всем наврал, — наконец, продолжил Рихард. — Строю из себя какого-то… Немоногамного бабника. Чтобы никто не подумал, что мне нравятся парни. Мне так страшно просто быть собой… Я не умею быть собой… Но есть моменты… Были моменты… Когда мы с тобой наедине и когда я понимаю, что умею и могу быть самим собой. Я мечтал о том, как расскажу тебе об этом… — он фыркнул и вставил: — Об этом моменте, получается, мечтал. Только я представлял, что все будет по-другому. Я много раз хотел поделиться с тобой, но… Каждый раз, когда мы становимся с тобой близки, ты встаешь и уходишь. А я остаюсь один. Я большую часть жизни один, так что я привык. Я говорю себе: «Ну и плевать. Что, теперь, убиваться из-за этого что ли? Я найду любовь в другом месте». И потом иду и пытаюсь найти. Но все это — большая ложь самому себе. Любовь не ищут, ее испытывают и решают, как действовать, — Рихард замолчал.  У Пауля возникло ощущение, что он знал, что тот скажет после.  — Я люблю тебя, Пауль. И… — Рихард всхлипнул и зарыдал в голос. Пауль крепко вцепился в одеяло. Он никогда не слышал, чтобы взрослый человек издавал такие звуки. В редкие моменты после вздохов, Рихард судорожно шептал: — И я знаю, ка…ково это…чувствовать нелю…бовь. Что бы я не ска…зал, тебе будет на это напле…вать, и я не зна…ю, как дать тебе по-понять, что… я на самом деле лю… Я тебя люблю, — он захлебывался и не мог нормально говорить, но повторял: — Я тебя люблю… Я так тебя люблю… Господи, Пауль… Я никого в жизни так не любил, как тебя.  Рихард плакал сильно, но недолго. Пауль разжал ладонь и отпустил простынь. Он думал тихо вздохнуть, но вместо этого получился всхлип, после которого оставалось надеяться, что Рихард этого не заметил. Что бы там ни было, он продолжил говорить хриплым, но не сбитым голосом: — Ты ничего не выдумал себе. Я над тобой не издевался и не издеваюсь. Все мои объятия, все прикосновения, все попытки провести время вместе или быть еще ближе… Это все по-настоящему. Пожалуйста… Пожалуйста, заметь, что я такой только с тобой. Пауль, прости меня, пожалуйста… Прости… Я… Я больше ни с кем не хочу быть рядом. Только с тобой. Я научусь, как не бояться… Пожалуйста. Только позволь мне любить тебя… Не сбегай от меня… Я знаю, как тебе больно… Но, пожалуйста… О, Боже… — Рихард снова сорвался на шепот.  Пауль вытер лицо руками, а затем о подушку. Он не представлял, как посмотрит Рихарду в глаза после того, что между ними произошло. Ему никогда прежде не приходилось слышать его истерику. Собственное поведение не было для него сюрпризом. Пауль всегда уходил зализывать раны в спальню, ложился спать, и просыпался с ощущением, что ночь стерла все события предыдущего дня. Поэтому он мог делать, что хотел, пить и есть, сколько влезет и говорить так, будто это никому не причинит боли. Пауль никогда не видел, как Рихард вел себя в похожих ситуациях. Он не подозревал, что тот, в принципе, оказывался в подобных ситуациях.  Оставалось лишь надеяться, что все то, что происходило — не было тщательно спланированной шуткой, после которой Рихард однажды придет к нему и скажет: «А вот Марго — моя новая жена». И Пауль не знал, остались ли в нем силы на надежды. Он сомневался, что после той лавины эмоций, что поднялась в нем во время монолога Рихарда и продолжала периодически накатывать, у него остались силы на что-либо в принципе.  Пауль всего лишь хотел любви. Он так хотел любви… и он понятия не имел, как она ощущалась. Если то, что делал Рихард, было любовью, так почему же он чувствовал себя так хреново от нее? Где обещанные гормональные радости, постоянное чувство доверия, бабочки в животе? Почему у него никогда этого не было?  Может, Рихард был прав? Может, проблема крылась в нем? Он, Пауль, был неправильным и не способным на правильную, здоровую, настоящую любовь?  Пауль снова сжал простынь в кулаке и неконтролируемо всхлипнул. Почему ему было так хреново?  Он слышал, как Рихард поднялся с пола и пошел к двери.  Сердце бухнуло вниз.  Вот так.  Вот он и снова оттолкнул от себя первого человека, который сказал «я тебя люблю» так, что Пауль был готов взять паузу и услышать его. Но вдруг он услышал щелчок замка, а затем погас свет и наружние шторы-ставни начали опускаться. Вскоре темнота полностью поглотила комнату.  Пауль не стал открывать глаза, потому что в этом не было никакой разницы. Он закутался в одеяло чуть сильнее, а затем снова услышал шаги Рихарда. В тишине те звучали максимально четко.  Рихард дошел до кровати. Одеяло приподнялось со стороны спины. Пауль замер, не понимая. Что Рихард собирался делать? Но от страха он не мог даже пошевелиться. Он не мог позволить себе налажать.  — На полу холодно, — голос Рихарда зазвучал так близко, что Пауль вздрогнул. Вытерев лицо краем покрывала, он сказал:  — Я еще не включал отопление, — и такими были его первые слова в ответ на признание в любви. Слезы все еще лились, и он не мог и не хотел их останавливать: — Ты и твои чертовы сказки про идеальную жену. Ты хоть представляешь, сколько я натерпелся?  — Не представляю, но могу попытаться… Прости меня, пожалуйста, — Рихард опустился на кровать, и покрывало снова упало успокаивающим теплом.  — Твои дурацкие рассказы про то, как сожительство с девушкой лучше, чем то, что было у нас в турах… Ты знаешь, в каком количестве зависти и ревности я искупался? — Пауля потряхивало и затрясло еще сильнее, когда он почувствовал ладонь Рихарда на спине. Та полыхнула так, словно прикосновение было неуместным, неприятным и несвоевременным. Где его носило все это чертово время?! Пауль зло зашептал: — Годы, Рихард. Годы.  — Пауль, прости меня, пожалуйста. Мне просто было очень страшно, и я позволял всему катиться по накатанной.  Пауль фыркнул. Страшно!? А то как же?! — И что, когда ты слизывал виски с пупка последней жены тебе тоже было страшно? — жестко съязвил он.  Рихард немного помолчал, а когда ответил, его голос звучал тише:  — Да. Я так сделал, потому что Тилль так делал на своей свадьбе, и никто не сомневается в его мужественности.  Пауль цокнул языком и покачал головой. Уж в этот абсурд он точно не верил. А значит, была вероятность, что Рихард продолжал играться с ним, как кошка с мышкой. — Мне было страшно так же, как и тебе страшно прямо сейчас развернуться и посмотреть мне в глаза, — шепнул Рихард едва слышно. — Мне не страшно, — огрызнулся Пауль и тут же понял, что соврал. Он не представлял, как снова смотреть Рихарду в глаза.  — Повернешься?  Пауль немного подумал.  — Нет, — ответил он, а потом осторожно добавил: — Не сейчас. Стыд захлестывал его с головой, и уже одно то, что он не спихивал Рихарда с кровати, было огромным прогрессом для него.  — Хорошо, — ладонь Рихарда скользнула по спине вверх, переместилась на плечо, и он сам оказался чуть ближе. От его тела расходилось тепло. — Может, тогда продолжим через пару часов? — предложил он. — Я никуда не уйду.  Слезы прекратили течь, и Пауль вытер остатки влаги с лица. Нос снова задышал.  Все должно было стать по-другому после таких слов, но, по сути, ничего не изменилось. Они по-прежнему лежали в его комнате на кровати — пусть и в темноте — и такая близость была Паулю знакома. Все осталось, как прежде, за исключением того, что они оба обревелись и были эмоционально истощены после очередной ссоры. И уж такого точно никогда не было.  — Рихард, — позвал Пауль осторожно.  — Да?  — Ты сказал, что готов сделать все, чтобы мы не ссорились, — он напомнил, с чего все началось.  — Да, — подтвердил Рихард.  — Ты должен сделать кое-что, — сказал Пауль твердо и решительно.  — Все, что угодно.  — Не ври мне больше. Как бы страшно тебе не было. Не ври. Никогда.  — Хорошо, — Рихард согласился очень быстро, но Пауль в который раз проявил чудеса надежды и поверил ему.  Каким же он был дураком, что верил ему просто так!!!  Но до чего же сильно хотелось его любви…  Пауль поджал губы, почувствовав, что во рту снова стало солено. Ему пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы сказать:  — Я тебя люблю.  Резкий вздох Рихарда говорил о намного большем, чем его слова. И все же озвученное вслух несло в себе смысл иного рода. Пауль сжался, словно боялся снова не услышать этого в ответ. Когда Рихард заговорил, в его словах слышалась скромная улыбка:  — И я тебя люблю.  Пауль покачал головой всем своим мыслям, твердящим: «Просто молчи, наивный дурак! Разве ты не видишь, что он разобьет твое сердце, сделает из осколков смузи с помощью блендера, и выпьет, не поморщившись?». В них не было никакого смысла. Его сердце и так лежало у Рихарда в руках. По крайней мере, теперь они оба об этом знали.  Он накрыл ладонь Рихарда своей и потянул к себе, призывая прижаться грудью к спине. Все было ровно так, как и сотни раз до этого. С той только разницей, что Пауль теперь мог попросить:  — И обними меня покрепче.  А Рихард — его услышать: — Хорошо.