Апокалипсис Личного Греха

Часть I 

End Game (feat. Ed Sheeran & Future) 

(Taylor Swift)

«…Труп был найден в Гамес Фолз Лукин Парк спустя три дня после убийства. Наружный осмотр произвёл местный следователь (уволен по неясным обстоятельствам). 

Основные увечья нанесли черви, — вынес коронер позднее, — искромсали грудь и живот. Кроме того, как я полагаю, здесь бродят собаки? Мягкая плоть у жертвы была, эм, выразиться бы мягче… съедена…

Фибринолизированная кровь на срезе помогла заключить, что девушку сначала задушили и только затем отсекли…»

— Скончалась 28 июня 2002 года, — промямлил заспинносмотритель. — Что читаешь?  Эндрю заторможенно моргнул.  — Жертвы Мясника.  Кузен вскинулся: — Ты тоже по нему фанатеешь? — взбалмошным ветром закрутившись по кухне. — Вот правда, не понимаю, люди отреклись от личной жизни или что?  Открыл холодильник, и с дверцы на Эндрю воззрился магнитик-Христос.  Кузен жал дальше: — Ты слышал про подростков, закидавших яйцами полицейский участок? Они ещё оправдывались, что «в Хэллоуин заигрались». Ну, отмазки у кретинов всегда от зубов… — для полноценного спича не хватало шампанского. Кузен любил заболтаться, и после монолога его, всяких деталей, нюансов, ты всегда будто обжирался…  Но Эндрю не мог уехать, не сообщив куда, потому вклинился между каким-то ругательством: — У меня интервью через 10 часов, — и слинял. — Ты не хотел взять отпуск? — донеслось с порога уж под защитой твидового пиджака. Эндрю промолчал. - От стен отскочило дребезжание ножек по кафелю, вдавив в грудь гнев, нашпиговав горло иголками. Щёки опалила магма, волосы заклубились от перегрева. Подавшись вперёд, Эндрю упёрся локтями в колени.  Выдержать 6 часов в машине было проще, — думал он (двое — «соседи» его — хлюстов ещё в первые полчаса цапаться начали, а не закончили до сих пор).  — Очередь двигается, как говно в запор, — прошепелявил старик, включённый в общую ахинею. Взявший роль плеваться недовольством, раскидывал грязь, бранился на чём свет стоял, шаркал туда-сюда и, запахивая портье, вновь бранился: «Какого хуя они прозрачные?».  Он открыто выражал недовольства Эндрю.  Спустя вечность издевательской пантомимы, круглый человек (служащий) позвал к столу: — Эндрю Миньярд? Есть такой?  — Это я.  Мутные капли пота копились на его ресницах, стекая, расползались по бумагам. Служащий нервно промокал влагу салфеткой.  — Простите за долгое ожидание, — улыбался, — частенько случается… вообще-то, не то чтобы часто, но иногда бывает, что распечатки кончаются, — объясняясь, словно перед издевателем, не то чтобы Эндрю пёкся. Через секунду атласный билетик в Ад сдуло в ладонь.  — Надеюсь, Ваша встреча пройдёт благополучно… прошу, теперь пройдите налево. Там автобус…  -

Зачем?

Я был профессиональным журналистом. Брал темы с антуражем загадочности, опрокидывал истину, естественно с моей стороны было…  Тексты, архаичность, подозрительные дела, ложь заводили до кипения желудочного сока.  Поэтому среди распития вина какой-то безлунной ночью, когда начальник хлестал мой домашний телефон, я добровольно привлёк себя к делу Веснински.  - Время Х

«Танец Рыцарей» из балета «Ромео и Джульетта» (Прокофьев)

Кристальные глаза гипнотизировали воронками отчуждённости, и мир вокруг отрезало. Ничто не существовало, кроме погребённой тенями комнаты, двадцати вопросов и тлетворного духа Мясника. Он воображался готическим ангелом, бродившим в кровавом озере жмуриков.  И: Натаниэль Веснински.  М: Эндрю Миньярд.  (Как-то неправильно они представлялись)  Отсчёт зашевелился на кончике часовой стрелки; Интервьюер набросился, как обезвоженные упыри бросаются на спортсменов, — свербя карнеольными радужками, упиваясь. И: Давайте вернёмся к корням, — светился профессионализмом. — Как Вы пришли к убийству?  М: Пф, я тебе не отец, обращайся как… к школьному другу? И: Я Интервьюер, и школу закончил давным-давно. Ты ответишь на вопросы?  Натаниэль выпрямился.  М: Мои обсессии начались в 1995, — серьёзно начал. — Я ещё особо увлекался историей… греческая мифология или лютые средние века… Пытался проводить обряды.  И: Первую жертву звали «Оди», верно? «Оди с отрубленной головой»?  М: Срезал начисто, как одуванчик, — причмокнул губами, улыбнулся так, чтоб брезгливо стало. — Но убил я её только в 15. Какой ребёнок утащит человеческую головушку? Игнорируя глумливость Натаниэля, Интервьюер спросил: — До этого кровожадность не проявлялась?  М: Ха-ха, как ты назвал кровожадность «Кровожадностью»… Бывало, мне приходилось браконьерствовать, — пожал плечами, — скажем так: до чего руки дотягивались.  И: И родители ничего не заметили? Животную кровь, ножи?  М: Я был хорошим мальчиком.  Эндрю смял вопросы.  И: Насколько мне известно, ты воспитывался в абсолютно нормальной, здоровой семье, не подвергался насилию ни физически, ни психологически… — перечислял апатично, теряясь в сумраке.  Плечи Натаниэля опустились. И он вдруг нашёл место в гравюре, выцарапанной рогом дьявола, став в ней запустением.  Замолк, будто стремление Интервьюера проесть плеши опарышем действительно раздражало.  М: Я знаю, о чём ты толкуешь, не нужно сваливать обвинения за меня на других, — выглядел грустно. — Семья не обязана страдать в ужасе убийцы только из-за того, что в ней течёт та же кровь, что и в… мне.  Эндрю начеркал строчку… Совсем ни к чему была запись, вот только откровенность Мясника также была ни к чему. — Я слышал, ты тоже сидел в тюрьме?  Рука застопорилась.  — Как это касается интервью?  — Мне интересно… почему ты убил тех четырёх мужчин? — спросил маньяк, при том не торжествуя, не швыряясь грязью.  — К твоему сведению, они остались живы, — отметил Эндрю. — Я защищал кузена.  Натаниэль, казалось, был смущён: щёки покраснели, губы смялись в гармошку, жестикулируя немо: «Благородно». Эндрю равным образом, сдерживая смех, вдруг ощутил дуновение могильного ветерка.  - Натаниэль Веснински — выходец аристократичного сословия, пользующийся личным водителем, посещающий гольф-клуб по воскресеньям (причуды богачей) — был арестован 19 января 2013 года, штат Балтимор. Припёрся к полиции в ошмётках делового костюма. Лоскута были измыты алым.  «Заходит, лицо — червлёное, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ выделения, ну, жир, слизь там разная ТЕЧЁТ!  Не трясти руками? Хорошо, прошу прощения…  Так о чём ж, м… была у него такая бульдожья физиономия… «кирпичом»… Да, вот, а глаз не было. Что? Нет, глаза были, слиплись они… Хоть лучше слипчатые, чем те — вода из колодца — настоящие глаза… испугаться ж легко…  Шизоид, короче… А крови накапало!.. По всему участку разнёс…» — любезно делился местный полицейский. — «Зрелище из хоррора, честно-пречестно, даж полицию вызвать захотелось…» - Поезд в Пальметто, время У  В воздухе вились разговоры. Местные любили поиграть на нервах больше, чем на барабанах (вот почему такие недовольные, без музыки жизнь и правда плен). Дрались с левой стороны, дискуссировали с правой. Подмывало спросить: «вы, блять, хотите взорвать мои уши?» Зачитывающие новости и «экзотические» (название сами придумали) посты рассыпались эмоциями в кафешках (явно подписали договор с кем-то из низов — морды до сих пор не были офигенно начищены):  «Слишком много кала в соцсетях последнее время» — ржали над теми, кем сами являлись. — «Задрали одно и то же писать… “ОМГ, ужасный тип, ставлю, воспитывать было адово. Застрелить б“… “Родителей хоть не убил, сукин сын?“… но (ИМХО) не родители ли первопричина беззакония Мясника?  По крайней мере, косвенно, разве у него мать не самоубийца? Думаете, её смерть сказалась положительно? А отец? Наплевал на психологов (миллиардер тоже мне)…»  Создавалось впечатление, будто Балтиморские граждане существовали в Тайном обществе, первое правило которого было: «Ни на секунду не прекращать болтать, болтать, болтать о Мяснике, Мяснике и Суде…»  Хотя я всю жизнь был белобрысым, первый раз почувствовал себя белой вороной именно…  Завибрировал телефон, сорвав полотна статьи в обрыв — под поездом обвалился мост, превратив транспорт в груду металлолома, жидкостей, тканей и слабого визжания призраков, чьи искалеченные тела всмятку…  Эндрю моргнул, взяв трубку.   — Что случилось?  — Ты больной! — декламировала Копия.  Эндрю задумался, расслабленный.  — Разве мы не прояснили это на похоронах Тильды?  И из трубки задул диковинный, неслыханный свист, словно Копия восседала с ним на одном матрасе, словно желала расцарапать ушную раковину. Держа зна-а-ающий вид, напавлинивалась… Но она не умела перемещаться в вечности, действительно быть здесь и царапать уши.  (Вот почему Эндрю не шутил о матери Копии: имя её всегда портило сущность разговора) — Я серьёзно, чёрт тебя дери! Зачем вообще брать интервью у Веснински?!  Помолчав, Копия добавила: — Я знаю, что интервью завершено!.. Сам подумай, ещё есть шанс отказаться от второго. Совсем не понимаю, зачем тебе это, ведь… Вдохнув… или… сожрав воздух похожим движением, не так важно… (важен здесь разговор… Однако, учтите, не слишком важен — вы убедитесь в этом, как только оглядите уродку, отвлекающую порядочных граждан от работы) Эндрю ответно огрызнулся: — Я и думаю, Копия.  Пара колыханий USB кабеля была единственным шорохом между ними. Не только в этот промежуток времени.  Копия всё молчала, а когда собралась каркнуть, с голосом одновременно вышли и робость, и недовольство: — Просто будь аккуратным… Там и… с эмоциональным планом.  (Только Копия могла употребить «эмоциональный план», а вообще, фаворитом её было «расшатанное самообладание»)  Не заботясь расстоянием, Эндрю кивнул. Следом — отключился. Должно было дописать отчёт-домашку к работе.  - С потолка в «FOX» неизменно сползала информация, ложась между стульев, струясь с картин. Агентство до того текло, что находиться внутри без беруш называлось пыткой: пятки слизывали козлы, а закричать при том ты не мог (умерщвление плоти, как поговаривала одна Лисица).  Рабочие не путались в пустых «разговорчиках»; тех же, что путались, можно было уместить в одной кабинке туалета. Хлебая грязь, там бурчал и секретарь — светловолосый индюк, готовый дразнить прохожих и в цунами, и в вулкане.  Эндрю фыркнул, когда Индюка только наняли в штат — зачёсывающего перья гребешком, сонно потряхивающего тапком в ритм хаотичного эмбиента. Любил он побалаболить:  — Понравились тюремные помои? — оперативно, импровизированно. — Небось передал бедняжкам-заключённым, ладно, одному конкретному заключённому какую-нибудь болезнь. Из тебя гной так и плещет! — Сейчас из тебя поплещет, — пророкотал Эндрю. Прыгая, маневрируя, прокружил к Индюку, клянясь: красный упитанный подбородок прокатится по паркету. — Артерия. Фонтаном.  Выпустил зубы, когти… как вдруг протрубили:  — Миньярд! — иерихонской трубой. Директор с обструганным голосом-поленом (какая Лиса услышит, повернёт ухом, вздёрнет носом летучий флёр одеколона — сразу поймёт, кто расшаркивает неподалёку). — Уймись уже, побои караются законом, а видеть полицию, кстати, как и кровь, желанием я не горю.  — Сдался Вам этот урод! Пара гематом ему даже пойдёт!  Массируя переносицу, видя: Эндрю приподнял Индюка за грудки, — Директор решил воспользоваться привилегией высшего чина…  — Оставь его в покое, к тебе разговор.  Подманив в конец коридора, сказал:  — Выпуск видео-интервью через неделю, так что я хочу, чтобы статья вышла через две от сегодняшнего дня. Знаю, твои опоздания всегда оправданы восхитительными результатами, но, — чернильные мешки его глаз свело судорогой, — если затормозим, «FOX» раскромсают читатели.  — А мне что с того?  Директор снова помассировал переносицу: — Выполню твою просьбу… В пределах разумного, не хочу оплачивать отпуск до старости.  — Конечно, сэр! Я ведь не хочу, чтобы Вы перерабатывали.  Директор отошёл, прищурившись. Наклонил голову, то ли в прощании, то ли в угрозе. Эндрю осклабился. Страшно не было.  - Изначально я согласился только на «взглянуть». Развернул скоросшиватель, обитый прошлым «Мясника», на дюйм — не собираясь вчитываться, как интрига вдруг опалила мне слизистые.  А коллеги мои, злосчастные, тем временем не прекращали брызгаться бензином.  К примеру, Пробка (по кличкам).  Подошла раз, пока я писал…  (То, что в итоге сгорело: «Держитесь любого мнения, верьте, будто дети — кровососущие ниндзя, но возьмите в толк — Натаниэлю Веснински было 6 лет, когда он стал живодёром и…») Спросила: — Как интервью? — обрёкши.  Я ответил: — Если ты о том, зарезал ли Натаниэль твоего лучшего друга, ответ: «не-а». — Всегда гадала, что не так с этой семейкой. — Мм? (Обратите внимание:) Пробка бы ни за что не ответила словом деликатной информации, никому другому, мы же дружили и в старые времена и иногда вели «душевные» разговоры. — Но недолго, он был в команде совсем немного. — В «Воронах»?  — Да, год там ошивался, пока Натан не забрал. Пробка пожала плечами.  — Подготавливал к семейному бизнесу? Хотел передать кампанию?  Она отхлебнула вечернего кофейка: — В 6 лет? — и повторила: — Всегда гадала, что с ними не так. Разглядывать случай не свербило; желанием было подсобить, уличить виноватых. - Блэкаут шторы. Стильный минимализм. Непроваливающийся матрас. Межкомнатные двери с врезными замками. В покупке квартиры был один минус: новоселье.  Прознать о коем дало бурное торнадо. Вышло так: кузен — в истории почтенный «Подсолнух» — был религиозным соблюдателем празднеств. Живо хохочущий. Откинутый за океан (замужем за одним одобренным allemand). Любящий семью…  Позвонил в 8 утра с канделябрами, тортом и коробкой «расписных изделий» в ногах. Улыбнулся…  Он был в общем-то неплохим. Не буянил, не пьянствовал (только иконку на холодос повесил, которую, правда, сам и сжёг по прошествии пары месяцев). Не храпел, когда Эндрю раскидывал мозги по бумаге. Подсолнух непременно уважался, — до чего странно звучит, — за жёлтые лепестки, стремление к солнцу; единственное, к нему Подсолнухи не склонялись. Потому за… «советом»… Эндрю обратился к…  - — Я отредактировала интервью и убрала части, способные травмировать читателей, — радушно сообщала Правая (радужная редакторка). — Можешь как всегда посмотреть записи и внести правки.  В углу посапывал ксерокс.  Наступала тишь.  — Хорошо… так… Ты бы хотел поговорить о чём-то ещё?  — Вопрос размышлений, — предупредил он. — Только не размышляй долго, не хочу тратить уйму времени.  — Конечно, я с удовольствием отвечу на любой вопрос.  — Если бы общество осудило тебя за действие, для тебя самой правильное, чем бы ты руководилась?  Рот Правой исказился в единорожьей улыбке, куцый хвост замотался, грива заиграла невообразимым блеском.  Она заворожала: — Добро из сердца не может привести ко злу. С обществом можно провести параллель… к вавилонскому столпотворению… И я не следую чьему-то мнению поэтому. Они могут порицать и стыдить, разве ты должен выносить подобное?  - Место сочинительства этой ночью лежало в кровати. Впервые за долгое время Эндрю удалось взглянуть на комнату иным ракурсом. В статичном, неизменном состоянии она размётывала тонкую подоплеку опасности, нечто жестокое, ледяное.  В окно дул тёплый ветер. Эндрю слышал, наблюдая с вершин. Так и не уснул…  - Было шесть утра, когда Эндрю подобрался к цели; предшествие стальными пальцами сомкнулось вокруг горла.  Машина упёрлась в трильяжный заборчик; колёса завязли в слякоти, взбеленившейся от ночного дождя.  Растянувшийся за квартал особняк, туманный, горестный, не имея и малейшего свойства жизни, возвышался по-великаньи. Костный.  А в низах этого великого ничего, спустясь по холму, порос косой погост.   Эндрю приблизился к массивным дверям.  Не спрячешься, тварь ползучая, — думал. 

«Себя я называл Праведником, а правда была в том…» 

Занёс ладонь, прогрохотав в безлюдной неясной улочке. В столь близком расстоянии щелистые ставни казались старее, осклизнувший двор жутче, а вонь тухлой еды — гуще.  Эндрю снова вздёрнул кольцевую ручку.  Безмолвие отвечало.  Тогда он обошёл колонны «Большого стиля» классицизма и, выставив руки биноклем, прислонился к запыленным окнам. Множество грязных поддонов, покоившихся на мебели, безмерно присущих веснинскому дому, существовали будто вне времени, сравнимые с привидениями.  Завывали: — Нету! Никого!  Только не привидения это были, а пожилой старичок.  — Вы живёте по-соседству? — прикрикнул Эндрю, переведя взгляд за щуплую фигуру, на место разложившегося, потёртого трейлера, у которого тот стоял.  — Дурацкая семейка, у них всегда дельца худо… — пропускал услышанное старик, — мать преставилась, сына в темницу бросили… Второй раз беды не избежал, а отец вот вовремя удрал, — говоривши гнусаво. Будто в глотку ему влетела пташка и теперь вела придушенные песни оттуда.  Приложив палец ко рту в прикидке, вскоре Эндрю решился продекламировать имя и место работы свои. Подошёл, поднял удостоверение журналиста.  — Можете ли Вы рассказать детали?  Старик в ответе чавкнул (может, цокнул, не понять; зубов ему явно не хватало).  — Что там у тебя, ксива какая?  Эндрю кивнул.  — Пошли в дом мой, а? Не гоже на улице переговаривать… да-с, гости сейчас добры в развлечении. Давно их не было… ⋆♱✮♱⋆ Часть II  Ступив во чрево, изложенное, думается, правдой, пахнуло яблоками с табаком.  Курить Эндрю не смел давно: лет десять уж; но стресс, изнемогающий, неукротимый, мандражировал… прорезал в теле мелкие отверстия. — Сядь-ка, — Помощник легко отдался обители лягушечного кресла, и Эндрю продефилировал к своему. — Сигаретку?  — Да.  Вспыхнула зажигалка, взмыли дымные нити.  Завелась беседа.  — Что Вы имели в виду под «второй раз не сбежал, а отец… удрал»?  — Тск, мальчишка этот, Ниэль, однажды как-то бросал отчий дом, — побарабанив отросшими ногтями по колену, старик обездолил стол грязной кружкой. Взглянул на дно. Глотнул.  Эндрю покрутил сигарету.  — Лет 14 ему было…  — Вернулся?  — Через год… Иль два, как помню.  — Вы не знаете, где он был всё это время?  — Откуда ж?  — Возможно, Натаниэль обмолвился?  Приложив губу к ободку кружки, Помощник засмеялся.  — Сегодня молодёшь шутейки хорошие клепает, — говоря сквозь судорогу веселья. — Ты… Как, кстати…  — Эндрю Миньярд.  — Эндрю… ты не можешь су-у-ть уловить… Люди исчезают. Пуф, нет их, собрали туалетные коробки… и уехали.  — Их?  — Мать с сыном, сдрыснули на год… Иль два… Совсем меня не слушал?  — Вы не упоминали Мэри ранее.  — Точно? Не мог я забыть кровавую Мэри.  — Вы были знакомы?  — Не сказать, я ведь не был женат на ней.  — Но Вам известна разного рода информация?  Прежде чем ответить, Помощник слизал усы пенного сока, отставил кружку, хлопнув себя по макушке.  — Память — странная дрянь, — засверкал глазами. — Для неё нужна стимуляция. Пару мгновений просидели они недвижимо, затем Эндрю фыркнул, вытащив 20 баксов.  «Помощник» слизал деньги, как усы.  — По утрам Мэри постоянно вешала на сушку кофточки маленькие, — затянулся. — Натаниэль ведь был настоящей растяпой; клюквенные пятна даж не вымывались… Если понимаешь, о чём я: детишки часто резвятся, но этот был, по-видимому, психопатом с детства… А Мэри заботилась… Даж в отпуск ездила с ним, только, почему папашу с собой не захватили, не знаю. Видно, с болезнью какой швахнулся. Я их долго потом не видел. А как увидел… Увидел только половину их, даже треть…  Эндрю поднял бровь.  — Натаниэль травмировался. Мэри умерла, — пояснил Помощник. — Жаль-жаль, тск, морду его взрослую даж не повидала.  — Она погибла, когда Нилу исполнилось 15, верно?  — Нилу?.. Я всё это время говорил о «Ниле»? Эндрю встряхнулся.  — Натаниэлю.  — Ах, Натаниэлю! Где-т 15, иль 16, да… Тебе что, не знакома старая память?  - В то время, как я шарился по разбухающему чернухой дому (ныне погребённому), решаясь на шаг к бездне, накрапало заседание. Толпы и стада народа слетали с заледеневших дорог. Струи ветра били общей жаждой поглазеть на «самого дьявольского и расчётливого убийцу всех времён».  Я же первое слушание (о нарушенных законах и прав) пропустил по ясным обстоятельствам и нагрянул лишь на второе… Так вот, цвёл цирк: «Зрители» поделились на группы: сопящих стариков; насытившихся «скукотищей» подростков; «хранителей порядка»; типов в бликовых смокингах (в возрасте которых до сих пор сильно сомневаюсь).  А завели Натаниэля — гавайскую рубашку, солнцезащитные очки — так группы, пороняв буклетики о «кровавых рукавах Веснински» с сунутыми в них липкими платками, поднялись на уши:  — ПУСТИТЕ! Я РАСКРОЮ ЕМУ ПОЗВОНОЧНИК! — Гнусный выблядок, застрелите! Застрелите! — срывающимся ором взывали.  — Он так выглядит? — шёпотом любопытствовали. — А где шрамы?..  — Господа, будьте благоразумнее, успокойтесь! Я остался сидящим и, наверное, поэтому услышал также Смокингов:  — Она?..  — Да.  — И почему тогда мы здесь?  — Проконтролировать…  Сказать честно, пялился я чересчур палевно.  И вскоре очутился под зловещим оком, окриком: — Эй…  Звякнула цепочка, лязгнул запор: Натаниэля вверили клетке слоновой кости. Сияющие в дневном свете прутья отразили цейлоновое окружение. Смокинги повернулись к обвиняемому. 

«Дело слушается судьёй Долорес при секретаре Джейсоне Планке»

Возьми и я буклет «Кровавые рукава», то сблевал бы в кулёк тем же мгновением. К счастью или сожалению, слушание прервано не было. Дали слово подследственному — распутывающему дело Веснински и, в сущности, полному идиоту: (Может, зрителям дурь его была непонятна, но я, однажды предполагавший, будто стану юристом, был «в теме».  Моя защита первых курсов да раскатистее потянулась бы)  Подследственный высказывался точно по схеме, монотонный и в высшей степени неприятный; лик его клонил в сон. (Приведу лишь отрывок «речи», не пожелаю, чтобы и вы утомились: «Ваша честь, позволите Вы мне начать?.. Глубоко внутри все присутствующие понимают, что юноша, стоящий позади меня, — невероятно опасный экземпляр, безусловно… Но постараюсь убедить Вас исторгнуть из ума все поводы…» «Я искренне убеждён, что Натаниэль нездоров головой»)  Анализы психического состояния оттянули юридическую казнь ещё на срок, но в психических заболеваниях Натаниэль был скуп. На следующих слушаниях я всё клевал носом: в те дни отрубала бессонница и журила тревога. - (4-5 заседание)  — Вам представляется право свободного рассказа по предъявленному Вам обвинению, — проворковала судья.  Судя по всему, Натаниэлю ответить было нечем. Тогда Малкольм продолжила:  — Сколько всего Вы совершили убийств людей?  — Не могу назвать точное количество.  Натаниэль отказался говорить больше, поэтому (спустя прохождения и прохождения одинакового) покончили… С приговором, гласящим: — Несмотря на никакие смягчающие вину обстоятельства, учитывая чудовищные злодеяния, судья назначит единственное наказание, которое заслуживает подсудимый: СМЕРТНУЮ КАЗНЬ! Хлопот, топот, слёзы, лай. Вертикаль всего мною видимого свесилась неясным движением жижи.  — Веснински, Вам ясен приговор суда?   Однако, как позже выяснилось, Малкольм Натаниэль даже не слышал. Давил лыбу, как я — спокойствие.  — Ясен, — отвечала себе судья, — уводите!  Лунные щёлки голубого заволокло воздушной фатой — горечью от свадьбы со смертью, — и всё же… Глаза натаниэлины оставались ясны, более того — смеялись. -

Действующую статью о взломе и проникновении я знаю цитатно; а ещё, если вам интересно, я не выпивал, не накуривался. В дом Мёртвый пшёл побуждением обдуманным.  Упёр крамольные лопатки в стену, пятку — в окно. Раз, удар, раз. Бывало, замирал с причудливыми звуками, играя роль дерева непоколебимого, будто не человек вовсе. Наконец, на двадцатый глухой удар подвальное окно всё-таки поборол: поселил в центре кратер треснувшего переполоха. Ещё раз ударил — разбил.  Нагнувшись, потянув носом крахмал, разложившуюся рыбу и что-то, похожее на металлическую стружку, нырнул во мглу.  Внутри несло, несло гнилью, да так, что нос хотелось сломать (себе, кому-нибудь…), как будто я и не в подвал попал, а в сердце разделанной <…>, кровавое, жилистое, зачерствевшее без движения.  Под берцами треснули осколки, и я осветил грязное помещение, которого сторонились, казалось, и крысы, и вороны.  Шкафчики (где я начал обыск) скрипели, заиндевелые. Сколько они застали, стоя здесь?  За окном деревья обросли точечной белизной, и от этого снегопада, плюющего из выбитой мной дыры, вскоре с одного места на другое приходилось не идти, а скользить. Стол потонул в грязи, да и сам я выглядел, уверен, как чёрт чумазый. Да насрать, — думал, ступая по почерневшим плитам. Свет фонарика уткнув в громоздкий сейф.  Разило от него смертью. Подобал он Анчару. Я встал на колени во что-то липкое, когда захотел осмотреть его, во что-то лоснящееся при свете, взгляд на это «что-то» не опустив.  Так как набор грабителя носился со мной повсюду, существовала уйма возможностей по вскрытию.  (Что сделал я только спустя вечностей 30) Подсолнух звук отпирающегося сейфа счёл бы за щёлкнувшие задвижки Врат Ада. Я бы не смог описать тот звук и при желании. Скажу лишь, что, схватив отворившуюся дверцу, схватился и за нос. Горючие токсины, извернувшиеся на меня, заволокли глаза; желудок приподнялся по кишке.  Месиво, когда-то бывшее человеком, осевшее на дно железного куба, потекло вдоль ног. Смешение жидкостей, подгоревшего мяса и осадка (из чего — непонятно) сковало мышцы ледяной вспышкой.  Вставать не стал, и тогда кость одна — не кость, возможно, но твёрдое что-то — скользнула по голени.  Чудище. Такое монстры только умеют…  Потупив взгляд, я было хотел подняться, как в смешавшихся культях, хрящах, жёлтой отрыжке (и каких-то прожилках) неожиданно заметил…  Когда я увидел её, то вздумал, что даже возненавижу синий до конца дней. Синяя папка, в которой, как я был уверен, все бумаги размокли, под лучом моего фонаря мерцала, словно кристалл. Возьми её, путь назад закрылся бы предо мной навсегда. Я задержал дыхание. Протягивая руку. <…> Крошка «толчёного кирпича» смешалась со снегом, перетёртая пальцами, облапала матовые файлы. Страницы были пробиты медным гвоздём (заколоченным в труп). Струпья забились под ногти.  Завалившись на вздувшийся сугроб, я сотрясался дрожью, как полумёртвый таракан, и улыбался, как счастливый.  Папка, её содержимое (по большей части)… целыми были. Невиновный мог освободиться. ⋆♱✮♱⋆ Часть III (Отрывок) 

Business Man (Mother Mother)

Д: Какого хрена ты вообще мне звонишь?  Э: Сейчас 7, Вы спите разве?  Д: Нет, но тебе не помешает проспаться. Похоже, Миньярд, ты пьян вдрызг или накурился, или попал в аварию… Не предлагай мне дичь.  Э: Я не «предлагаю», директор, и уж точно не звоню вам, профессиональным деятелям, чтобы лекции слушать. В жизни, видите ли, не хватило. Я наставляю Вас. Д: Ты упал?! Я даже не знаю, достоверна твоя информация или нет! Позволь спросить, вообще где достал-то её?  Э: Вы дали обещание.  Д: И выполню твою просьбу, кроме этой, помилуй… Как только предоставишь статью…  Э: Справки по перелётам Натаниэля 2002-2004 годов войдут в неё непосредственно. Так я выполню свою часть, а Вы — свою: одобрите, распечатаете…  Д: Ты прикалываешься надо мной?  Эндрю вздохнул.  Э: Если я поклянусь, что информация от надёжного источника, Вы выпустите с ней газету?  Д: Почему тебя вообще колышет судьба Веснински?  Смыв толчка и попса въелись в трубку, когда Эндрю молчаливо взглянул на неё вместо ответа.  Д: И где ты?  Э: На заправке. В туалете, если Вам любопытно.  Д: Боже…  Эндрю проигнорировал мятежность Директора. Голос того ломался, потому стоило запаивать баллоны и прекращать «канючить», пока Директор не вспомнил свою роль.  Э: В общем, буду в 7 со статьёй.  Д: Сейчас 7.  Э: Поправка, в 7 со статьёй через пару дней.  Д: Погоди, ты не в агентстве?  Э: Мне же нужно убедиться в достоверности информации, — улыбнулся прощально… поминально даже. — Ждите.  И уронил телефон в раковину. -  После улаживания телефонных переговоров, выдавливания мускатной (т.е. неправильной с точки зрения тысячи потребителей «Невинного») любезности я, естественно, устроил встречу с Натаниэлем.  Руки тянуло сардонические оскалы наши (разделённые по атому) сшить вместе.  К общему сокрушению, времени на заявки к интервью и ожидание не было. Потому я договорился на обыкновенную встречу двух друзей. Нам было легко притвориться, будто железные стулья — сидушки качелей, и мы вновь весело переговариваемся. Словно впали в детство. — Вообще-то смертные казни начали отменять, но тебе, как всегда, фантастически повезло, — раскручивал я разговор, — и в Мэриленде ещё не утвердили указ. — Как печально, — поддержал беседу Натаниэль. — Да будет тебе известно! Я ни на что и не надеялся. — У тебя смысл жизни — разыскивание смертного одра, что ли? Натаниэль жал плечами.  — Жить — это мечта. И я вспоминал его попытки Жить… Вспоминал ветра, скачущие по зеленовласым холмам, трепетание алых волос.  Я заявлял: — Сбеги, — на немецком, — один раз получилось. Натаниэль жал плечами снова (признаться честно, побуждая мечтание видеть их дрожь… Все откровения души). (Одно откровение всё-таки стало мне доступно, как я произнёс…)  — Что бы сказала Мэри? — Что?  — Мать разве хочет, чтобы её отпрыск подох от…  — Это всяко лучше… — «Всяко лучше» чего? Думаешь, поступаешь благородно? Что ж, героем тебя считать никто не будет. Они упьются зрелищем казни… А затем потрошением тела… Так почему ты здесь? А, Нил? Ты ведь не хочешь умирать.  Мы не отводили глаз друг от друга, раскрасневшиеся, как маки, и каждый думал о своём, однако, и об одном… Пряностях касания, свежести прогулок, запахе свободы, которую мы могли бы познать, которую могли по праву забрать. — Не твоего ума дело, — сообщал Натаниэль в конце концов. — Я умру. А мнения Эндрю Миньярда никто не спросит.  Заводя юный вулкан.  — Придётся.  В то мгновение я ощутил тонкую связь со светилом. Пальцы зарделись, устремляясь к нему.  - Иногда драма «Невинного» сильно меня отвлекает, мало того, что в жизни через нос льётся? Но сколько ни укрощал я её, плоды ядовитой горести выскальзывали из петлей, плодились по бумагам, вроде варикоза.  Впору забыть трагичное, понастольгировать чуток и придаться амнезии, вот только жалеть никогда не было моим хобби, как и забывать… Вместо этого я решил вынести урок (слава пенсионерам, не для себя самого).  Сейчас я обязан отговорить вас от спасения правонарушителей (75 пунктов ниже, с 309 до 378 стр). Потому как мой выбор склонялся к истине, а ваш может к заблуждению. Единственный раздражитель, который я получил спустя лета — мягкость реакций (что и в тексте ощущается: «мало того», «впору», «младой», а «горести» когда-то я мог сказать только с сарказмом), но ваш раздражитель может отнять жизнь, жизни. - После обратной (долговечной) поездки оказалось, что меня скинули на попечение Индюка. Его, в свою очередь, повысили: теперь индюшачья тушка заведовала моим проектом.  — Не парься, чувак, всё пучком, — уверяла птица, вышагивая вдоль конвейерной ленты.  Бесил Индюк нехило, но бежать к Директору я не смел, обещание-то выполнено было, печать поставлена, конверт заклеен, производство запущено (думаю, директорская хитрость в этом намерении и состояла). Итак, всего за пару дней зрелища я натерпелся до смерти: хлюпанья носа, блондинистого волосяного бурана, крадущихся, перепончатых лапок (возьмите плюсом пятидюймовое шило в клоаке идиота)… — Сидел бы дома, — и как-то не выдержал.  — А?  — Шмыгаешь, шуршишь, шаркаешь…  — О, я не болею, если ты об этом. Не боись! Этот насморк хронический. Но не обращайте внимания на внешнюю раздражительность птицы, вглядитесь в желудочную желчь («внутренний мир» — как сказали бы брезгляги), случалось, выводящую и меня: (Сохранился лишь отрывок речи: здесь Индюк распространялся об интересном, собственно, «здесь» я его слушал) — Я так скажу, эти двое — знойные, энергетические вампирши! Прилипают ко мне везде. Прихожу с работы — прыгают на плечи. А я ж спать хочу! И че делать? Конечно, я пропускаю весь оставшийся день, просыпаюсь под утро (иногда ночью). А почему? Бестии хотят есть. Хотя… если переводить с их языка, больше подойдёт: «Готовь нам жрать, пока мы тебя не сожрали!» Разорался, — думал я.  Индюк продолжал: — У меня одежда от них вся в волосне уже. И всё равно не получается не любить их. — Ты в полиаморных отношениях? — законно спрашивал я, движимый скукой. — Что? — законно переспрашивал Индюк. — Со своими кошками? — и начинал ржать.  — Кошками.  (Кошек я ненавижу до сих пор. Несколько дворовых постоянно трутся о мои щиколотки, проводят ночи Дома, завтракают со мной — в общем, манёвренно отвлекают от дел, — а потом прыгают из окон и рыскают в поисках мелкой живности.  Свободолюбивые мои кошки) — Король Пушочек и Сэр Толстый Кот Маккотон, — представил Индюк. — Мои дети.  И вот… Я смотрю на реденькую бородку Индюка, узкие живые глаза. И вот я сижу на кровати с копией газеты агенства ***. А вместо крови кровеносные сосуды мои обтекает пот.

«(Вырезка) Несчастный случай. Наркотическая передозировка. 

(Мне было достаточно подзаголовка, однако я продолжил чтение)

У здания N, размазанным по мусорной площадке, в субботу утром был обнаружен труп юноши 25 лет, умершего прошлой ночью с <…> на <…>. Как сообщил *** источник в правоохранительных органах, тело было найдено в 7:00 уборщиком (типографии). 

Звали его Индюком, — добавил я мысленно.

Юноша разбился насмерть, спрыгнув с N, предположительно, не нарочно — вследствие наркотического опьянения. Коленные чашечки «выпали», ноги выкрутились, а таз вошёл в рёбра, нелицеприятно выглядели… Более 13 переломов. Ещё до кончины из строя вышла сердечно-сосудистая система, но, судя по всему, «благодаря» наркотикам юноша не почувствовал мук…» 

Я сидел долго-долго, наблюдая…  — Божечки! — носился Подсолнух, что надо бны в тот момент было завернуть в кулёк, да семечки повыщипывать. — Он ведь работал с тобой! Боже… Но я на него только цыкал. Казалось, как Индюк, цыкал. То ли во мне так отразилась его смерть, то ли его призрак харкал в лицо, и мышечная реакция была разумеющаяся. Тем не менее меня не разъедала вина, печаль или ещё какое глупое чувство. И даже вставшее производство собственной статьи не так волновало. - На его губах застыла пена — подведшей, предавшей наркоты. Под очами склонились клёны, ежей иголки и кусты — его, мертвеца, глубочайши синяки.  И подошёл к нему Хрю-хрю и получил в лицо харчу… -

Body (Mother Mother)

Эндрю захватило неизъяснимое бессилие — астеническая эмоция, душащая безнадёжностью. Она обвязала щиколотки — никакой не шерстью — лианами, шипами раздирая кожу.  По чайной ложке в час опадал Эндрю на дно, будто пеплом ссыпался. Под тени океана, нуждаясь, однако, в облике неба.  Потерял окружающий мир, готовясь потерять и жизнь. Любое существо, любой родной субъект он не воспринимал всерьёз: зашторил окна, задвинул щеколду. Лишь в мечтательном небытие или в каком мрачном сне активно действовал.  В реальности же тело обмякло, важное затуманилось. Перемена случилась быстро, но не сказать, что механизм отчаяния не готовился вступить в права уже некоторое время.  Эндрю не обращал внимания… Ни на Подсолнух. (— Эндрю, слышишь запах? Там шарлотка испеклась. Я добавил всё по рецепту, и сахара, как всегда, побольше, так что? Может, встанешь? У нас ещё взбитые сливки есть, э, у тебя точнее, — ни на его исповедь: — Я очень-очень переживаю за тебя, честное слово. Что смогло сразить?..  — Я помню только один период, когда ты так же лежал, эти ломки… Ох, прости, что напоминаю…)  Ни на обязанности. (— Эндрю, ты здесь? Там с работы звонили… Я сказал, что у тебя ветрянка, ты ведь не пойдёшь туда? В любом случае, прости, что я от твоего лица соврал, знаю, ты не любишь такое… Но ты действительно напоминаешь больного. Эндрю, ты здесь?)  Релевантно наш герой относился к внешним знаменателям.  (Однако умалчивается, чем руководствовалось соображение его на самом деле… известно: планирование началось уже тогда, однако на какой стадии…)  -

Look What You Made Me Do 

(Taylor Swift)

С тарахтением поломанных механизмов задёргался звонок. Наверное, раз 5 зашёлся прежде, чем Эндрю осознал иронию финала.  Если это мент, — думал. — Я врежу… и окажусь за решёткой…  В форме цвета оранжевой фасоли за дверью суетился курьер. Эндрю пространно обвёл парня взглядом. — Что? — М-можете расписаться, пожалуйста? — он вытянул бланки. — Я не люблю это слово.  — Последнее, сэр?  Эндрю моргнул, заглядывая за спину… — Так Вы р-распишитесь за заказ?  За Курьером — троянским, ходнем ходящим скакуном, вытягивалась чернющая, плунжерная (с мощным тяжёлым каркасом) трапеция. Будто очин, крепящийся к опахалу, обшивка трапеции крепилась к бархатной замше.  — Это что?  — Г-гроб, сэр.  — Я вижу. Почему он тут?  — Ну, Вы заказали его.  — Неправильный ответ.  — Нет?  — Ты оглох?  Курьер неловко икнул.  Эндрю подумал: «Как возможно неловко икать?» — Нет, сэр…  — Послушай… Мне не интересно, как там тебя зовут, — курьер сомкнул нечищенные зубья. Запашок заплесневелой то ли дублёнки, то ли курятины упорхнул. — И это воронье дерьмо тоже. Мне плевать, кто там у вас с чем ошибся, но никто, — сжав кулаки, сказал Эндрю, — в этой квартире не заказывает гробы без моего разрешения. А я не давал разрешения. Как прозрачные шарики, курьер выкатил глаза.  — Но…  Эндрю запахнул дверь, не знающий ещё, что через время гроб примет-таки.  — Достаточно… ⋆♱✮♱⋆ (Интермедия)

Шамбала

(Би-2)

Солнце бурлило глубокую высоту; поблескивающий самшит клонящимися ветвями лакал мутную росу. На запутанных ворсах травы мальчики, шаркая, аккуратно складывали задрапированные серебристым школьные жилеты.  Едва знакомые, да с минуту признанные товарищи — отхватывать за прогулы никому не хотелось, потому от тревожного анализа блуждающего «вражеского» мальчики совместно перешли на покалывающе-удовлетворённый лад.  Волнующая тело влажным холодом зелень поминала замыленные волосы: водить её за кончики, лапать, комкать, проявляя детскую бестолковость, умиротворяло.  Тех, чьё умиротворение погибло при рождении.  — Что у тебя? — осведомился рыжий («Алый вернее… Как самое ядро солнца! И веснушки алые, и брови…»). — Библейские занятия?  — Как ты думаешь? Мы с одного потока.  Алый кроссовок алого вздёрнулся и заскользил по проплешинам Земли.  — Ты постоянно спишь на математике… Постоянно вижу белый затылок.  — Сам-то только на математике голову поднимаешь, да?  — А?  Мальчик с белым затылком вздохнул. — Я Эндрю вообще-то. — Привет, Эндрю, — пропел алый, касаясь носом солнца (туман кутил давно, однако лучи светила не блекли: шествовали по коже алого, ласково льнули к загорелым щекам, содранным локтям…).  — А ты? — А я…  Эндрю приподнял брови.  — Натаниэль, — подсказывая.  — Ты знал моё имя!  Мальчик пожал плечами.  Проведя следующие пять минут за разрозненными думаньями, Натаниэль расслабился и решил:  — Можешь звать меня «Ниэль», — уложившись на бочок.  — Типа по-дружески?  — Ну да?..  — Мы не друзья.  — Всё равно не зови меня полным именем.  — Даже так?  — По правде говоря, оно мне не нравится.  — Раз не нравится, не представлялся б им перед всем классом. Там человек 30 теперь думает, что ты… умгу…  — Я не мог! Так ведь принято… У учительницы список есть…  — Знаменитый именной список? Она в него даже не заглядывает, ха!  — Ничего не сделаешь уже, не могу же я отвергнуть это… Имечко…  — Почему нет?  — Так не принято?..  — Плюнь. Прогуливать уроки тоже не принято, но мы здесь почему-то. Просто выбери другое имя! — Но имён так много…  — Какие ты знаешь?  — Алекс, Стефан, Крис… Мариса?..  Скорчив разномастный скептицизм (каждой клеткой лица), Эндрю покосил взгляд (учился «закатывать», как взрослые, видел, закатывали).  — У тебя мошка в глазу застряла?  — А у тебя мозг в матери застрял? Хочешь имя одноклассницы?  — Нет.  — Тогда думай дальше, Нил.  — Ещё есть… Стой-ка, что ты сказал?  — «Думай дальше»?  — Ты сказал «Нил».  — Ах это. Разве не так тебя зовут? — Эндрю хлопнул себя по лбу. — Тоже не нравится?  Ветер пронёс над головами воздушного змея, и алый мальчик вперился в него. Глазками-бусинками змей вперился ответно.  — Ладно, — загипнотизированно признал… — «Нил» — неплохое имя. Похоже на этот парк, нет, этот момент, — потрескавшимися губами.  Его лицо очертил запал света, и Эндрю невольно прищурился… То ли сетчатку защищая, то ли в памяти ксерокопируя.  Через километраж молчанки (пока природа держала смирный ритм: гнала облака, проливала капли меж корою, рассаживала летучих змеев по деревьям), когда метафорический церковный хор затих вслед за внутренним предостережением, присущим детям, разглядывающим широкие горизонты, Эндрю произнёс:  — Здесь красиво, — при вдохе наполнившись свежестью.  Хотя жизнь — обосраная жопа.  Нил хмыкнул. Его жизнь тоже. - Впадина гроба разверзлась, как ротовая полость беззубого ребёнка. Эндрю грозно всмотрелся в наполняющие его цветы.  Кисточки паучьих лилий дрыгались под напором подъездного ветерка. Цвет погребального факела будоражил внутренности.  Разило воспоминаниями:.. «Ликорис является одним из ИХ посланий смерти, помню <…> часто дарил себе неугодным (жертвам, прямо говоря, хотя я не люблю называть так людей). Не многие знают, что они ядовиты, многие могут принять такой подарок, а потом… — Пробку разрывала тряска. — А он приговаривал: ха-ха, путеводитель для мёртвых, ха-ха, для живых к мёртвым… создан для Ада!.. ведомство Диюй… — ОНИ ужасны, Эндрю, ужасны…» Участливо заботясь равновесием крышки гроба, держа её крепко — иначе, Эндрю отыскал письмо, приклеенное на обивку.  Алый.  Алый.  Не в пример лучшую для любования алую… Печать содрал с конверта.  В тот же момент на площадку вышел Подсолнух.  — Ты как, в порядке?  — Почему нет?  — Здесь очень дурная атмосфера. Мне кажется, что из-за этого тебе плохо… К тому же, гроб… Зачем он вообще?  — Я его не заказывал.  — Допустим, он всё ещё пугает меня, — Подсолнух прищурился на впадину. — И то, что внутри него. Цветочки, конечно, красивые, но…  — Только не трогай их, лады? Вообще ничего.  Под недоуменным взглядом кузена Эндрю затолкал их туши в квартиру, приткнул Подсолнух к дивану, а сам на балкон взошёл.  — Эндрю?  — Не двигайся! Только попробуй встать, и я больше ни одного слова за жизнь не скажу!  — Ладно!  Короткий момент сопровождался скрежетом запчастей и шуршанием гофрокартона.  Затем Подсолнуха повалила любознательность:  — Что ты делаешь? Попинав юродивые коробки, Эндрю выхватил гвозди с молотком: чтобы отвезти гроб на свалку, должно было для начала его заколотить.  Пройдя мимо Подсолнуха, погрозил пальцем (не дрожащим наконечником, а сжатым в кулак с прочими).  — Эндрю?? Эндрю! Если не хочешь говорить со мной… Видимо, всё-таки нет… То, может, пообщаешься с <…> Копией? Она ведь тоже обещала приехать. Уже через пару дней…  — Может, — ответил Эндрю, раздумывая, что Копии, пожалуй, будет рад. — За ужином.  - (Что, несомненно, менее интересно) под риском смерти сделку с Директором я разорвал. Ко всеобщему счастию, он промолчал, хоть и выглядел виноватым. Предполагаю, Директор даже осмелился вымечтать, будто, отторгая затею, со временем я «расцвету», «подобно Длиннокрылой забре», «раскрою расслоившийся кокон», забуду всё. Притязание же правды вот в чём было: не обладай я эйдетической памятью, смерть Нила истерзала бы меня без умаления, а с ней — линейной, яркой до абсолютизма — я, вероятно, сам ласты склеил бы. Обезопасить меня от чувств, пожалуй, Директор мог раньше… Не звонить мне поздним вечером, не глаголить пренебрежительно:  — Натаниэль Веснински заявил, что даст тебе интервью.  — Я популярен? — в то время, похлюпывая пивом, я запивал арест давнего друга.  Директор продолжал: — Говорит, другие его совсем не привлекают и в разговоре с ними нет «никакого удовольствия». — Мм.  — Ты возьмёшь у него интервью? Если да, другие вопросы я улажу. Я даже не буду спрашивать, что вас связывает, но… 

«Понимаешь ли ты, к чему это приведёт?» 

-  У меня возникает непреодолимое желание опустить детали, шелуху, опавшую кожу (пыль) и остальное — лишнее, когда я говорю об <…> моментах. Неважных, хоть ранние этапы ПЛАНА (Б) и доставляли мне грешное спокойствие. Раз выдался шанс, перечислю эти исчерпывающие факты, которые нужно было привести в действо прежде, чем сбегать: во-первых (пункт лежит в стопке с остальными, лишь потому упомяну опять…), сделка с Директором долго не прожила; во-вторых, я подвёз GS (свою тачку) к одному нуждающемуся продавцу и условился о цене; в-третьих, забрал дочерей Индюка с работы (которых там оставила домохозяйка, которая рассчитывала отдать их Индюку, которая узнала, что Индюк мёртв, и присела от приступа, которая была стара, так стара, что даже газет читать не могла); в-четвёртых, составил вопросы для последнего своего и Нила интервью; в-пятых… Сбыл на ужин с роднёй. Тоже последний. Не скажу, что мучался на нём, заебался — да…  — Он убийца! — орала Копия. — Зачем с ним вообще встречаться?!  Слёзы сделали его глаза красными; волосы растрепались и разлетелись, как ветки серой ивы в ураган. — Ну как же, ведь я тоже, — в выступал на рудементарную Копию, — убийца! Монстры ищут себе подобных.  — Эндрю! — взвизгнул Подсолнух, желая было подойти, как Сэр и Король вдруг вплелись меж его пят, будто меж горных расселин.  — Ты другого поля ягода! — взревела Копия. — Топор Мясника сжил со света сотен, СОТЕН. Полдюжины медсестёр — и это только одно дело!  С отдышкой (в страхе) продолжив: — Ты неправильно смотришь на него, я понимаю, Эндрю, давай подыщем правильного пси… Я фыркнул.  — Мне действительно нужен психолог. У меня ведь травма… — используя фальшивый голос, — от тебя.  — Ты не можешь просто бросить его?! Так нравится саморазрушение?!  Подсолнух закрыл уши и присел.  — Так к нему привык? Что, что вы были вместе когда-то, значит, что теперь он может рушить твою жизнь?! Эндрю, люди всю жизнь справляются с чем-то. К чему-то долго происходящему прикипают, оставляют об этом воспоминания… От этого избавиться сложно, может быть, позже тебе придётся иметь дело ещё с какой-то проблемой, но разве ты не выучил урок Жизни? Что-то приходится отпускать!.. Горечь расплющила губы в полоску. То был наш последний совместный ужин 2013. Ещё раз увидел семью я только следующей ночью, протяжной, спотыкающейся о рассвет. Бессознательные сони вцепились в диван и попеременно похрапывали, пока входная дверь не щёлкнула. Копия хранила сон чуткий и, возможно, на секунду-другую встревоженно подобралась… Лишнее беспокойство, впрочем, вряд ли получила. С издыханием несообразной озабоченности пригнула голову, легла… До смерти Натаниэля Веснински и Эндрю Миньярда оставалась неделя. Последний заселил огрызки жизни в гостиницу Балтимора.  Дело происходило весной: когда улицы расплывались в желевидных ошмётках льда, реки струились по перилам; силиконовые коврики, имеющие несчастье возлечь у порога магазина, хлюпали и пенились грязью; а йогурты, как и всегда, брызгались от климата при вскрытии.  Отогнув платинку так, чтобы капли кинулись из-под крышки в отдалении от новой кофты, я рухнул за стол. «Взаправду намереваешься подкупить полицейских и вытащить заключённого?  Подарить ключи свободы?» — себя спрашивая…   Эта часть не обременяла более всего, но я знал, что могу провалить любой этап, что удача обыкновенно мне не благоволила, и оттого сердце кидалось с ребра на ребро, повышая пульс. «Как представлю… Чёрт… проливаю йогурт».  Комната гостиницы встретила меня бесцветной духотой. Абажурная лампа покачивалась над раскрытым окном, навьюченная узорными заскоками дизайнера — единственно яркими средь серы мебели.  Ничего особенно примечательного комнатушка больше не таила, поэтому описывать её внутреннее состояние далее я не стану.  Первую ночь бессонницы на пару со своим крепким сознанием я провёл в машине, раскладывая вещи и вещички по зип-пакетам (всё личное). Тремор и судороги держали мышцы на коротком поводке.  Я бросил хрустящие свёртки в рюкзак. Надо признать, после в машину даже не залезал: поскольку отучался от обыденности? поскольку своим присутствием не желал запылять GS? поскольку, продавая имущество, «предавал»?.. Имущество?.. Оно и не живое. Близких?.. В любом случае, с машиной я был не в тех отношениях, чтобы волноваться. Я завершил упаковку личных предметов и уснул с пустой головой.  -

Vault Number 76 (The Stupendium)

Нил покорно сложил руки на подлокотники. Железные путы обвили его запястья, прочно цепляя за Смерть. Как зритель кино, я сидел ровно напротив стеклянной камеры, а подле восседали разношёрстные группировки — рассаживающиеся чёрные тени. Сколько ни вглядывался я в лики их, ничего рассмотреть не вышло. Казалось, тени забыли кожаные маски к представлению и, колеблясь едва видимо, открыли чёрные дыры, нарисованные вместо лиц.  Я отвернулся. Нил улыбался. Алую голову охватил непонятный головной убор, кнопочки-лампочки на ободке мигали. За спиной у Нила тоже силуэты стояли… Искажённые лица шли к потолку, из беспросветных впадин медленно вытекали зубы, как сумрачный дождь. Они погасили свет. Думал, сейчас проснусь уж… Как из смертника — из-под стула его — вылетели голубые искры.  Щёлкнул переключатель. Вспыхнули молнии. Вонзились в тело, вывернув Нила наизнанку, как игрушку, искривили его кости, сжали пальцы. Гарь вдарила по носу.  Пытали молча.  <…> Тело трепетало под молниями, дёргалось и извивалось с растущим градусом, когда Нил вдруг поднял взгляд.  Мой ангел плакал.  «Я смотрел на него в детстве» — признавался. «И… чтобы спастись… спасти свой разум, зарывался в миры… фантазийные, выдумки, иные исходы природных явлений… Я играл, играл всю жизнь и продолжаю. Хотя бы не продолжу. Я мечтал, чтобы убийства были ненастоящими обрядами, я думал… Думал: “Пожалуйста, пусть всё окажется ненастоящим. Мы ведь вызываем духов?“ Духов! Мы разрывали людей на части! Мы! Я не хотел помогать… А теперь получаю наказание. Спасибо, что хоть кто-то из Веснински. Это семья убийц. Разных… Но никто из нас не варил зелья, вместо этого…»  Нил прервался криком. И крик застрял в моей голове на годы. Я слышал его в каждом шорохе листвы и вое ветра, каждом скрипе льда и шипении угля. Пережил их, прежде чем проснуться, прожить шесть землистых дней и… Нила спасти…  - Расписание в паре с планировкой следственного изолятора я припечатал к стене, параллельно заходящейся ворчанием кровати.  Шёл вровень замыслу, «чётенько», как говорят, пока (должное, разумеющееся стоять далее) не отменили второе интервью (кажется, «благодаря» неактивности дрянного К документа; недоверчивость заявляла во мне, что правительство попросту избавлялось от «проблемных, мешающихся» фигур…). Словно разваливающийся дом, разваливалось Нила благонадёжное будущее.  Уразумев это, я прибегнул к критическим соображениям. Разрывало чувство, что фортуна, судьба (как вам приятнее) без толку тыкалась туда-сюда, сама не зная, в какую сторону проложить мой путь, и что полагаться было можно лишь на собственные деяния.  Итак, я воспользовался служебным входом. Облаченный в полицейского, с удостоверением чужой личности, дубинкой и набором ключей от машины с клеткой.  (Ключи же квартиры я отправил почтой на дом. Когда выяснится, что заключённый сбежал именно со мной, их уж впору привезут)  Полы, грязно-жёлтые по вине лампочек… одновременно не лампочек вовсе, а капель мочи, к потолку подвешенных… В общем, сворачивали направо, налево; можно было по ним ступить прямо, можно — развернуться и удрать. Блуждающие, словно ответвления рук и рук снежинок, страшили меня мало.  Триджек наполнения Последней воли заключённого звонко щёлкал колёсиками, давил кривые следы.  Его доставку я получил случайнейшим образом, так же, как случайнейшим образом получил костюм бесхребетного полицейского.  Один шаг соответствовал прохождению одной секунды.  Я считал их и считал, как в детстве вёл счёт, стесненный стрессом или панической атакой Нил.  — Не собираешься открыть мне дверь? Минут 5 у тебя осталось, — выдал этот самый Нил, восприняв мою фигуру за кого-то…  — 5 минут?  — Эндрю?.. — голубой глаз сверкнул из-за бежевых прутьев. — Что ты здесь делаешь?!  — Тот хлюпик был подкупным?  — Полицейский? Чёрт, что ты с ним сделал?.. Ты!.. Ты опять, как снег на голову. Блять, всё проходило так гладко: и встреча, и сделка с Лордом. Чёрт, я думал, переубедил тебя от… супергеройства… Зачем я связывался с FOX… — Неожиданно как! Взбалмошная эмоциональность даже побудила тебя давать интервью?  — Неважно уже, — рыкнул Нил. — Ты теперь в полном говне, знаешь?  — Ты тоже, знаешь.  — Зачем надо было сюда являться?! Что, хочешь меня спасти?  Я глубоко вздохнул и, открыв кормушку, просунул в неё поднос. — Под тарелку посмотри.  — Чего?  — Давай, у нас, хм, минуты 3 осталось.  Нил поступил по совету.  — Ты ведёшь себя не соответствующе закону, — сказал, сжав ключи в ладони.  — Я знаю, — всегда подспудно сознавал, всегда замедлялся из-за этого, — но не могу удержаться. Ты ведь всё ещё помнишь меня, Нил?  - (Интермедия)  Над лужайкой, мусорной и обветренной по причине школьнического пирования, вздыбилась сумятица из песка. Основные массы табуна сошли, но некие индивиды до сего времени не сдвигались ни вправо, ни влево и в ближайшем будущем не хотели. Вечер продолжался… Для неспособных идти под алкоголем. Для организации. Для тупых… И для Эндрю с Нилом, присевших где-то на Камчатке.  Нил был измождён: вздохи его вырывались изо рта с непривычной резкостью, частота глотания и моргания троилась.  Эндрю сразу это заметил… Объявил: — Ты напряжён! — как только мобильный напряжённого выикал смс, а сам напряжённый — Нил, этот Нил — гакнул.  — Больше, чем хотелось бы, — вздыхая, сказал. — Мне пора уходить.  Эндрю нахмурился.  — За тобой ещё не заехали.  — Эндрю, я могу быть самостоятельным человеком.  — Ты? Никогда не самостоятельный. За тобой всегда заходят.  Нил сузил глаза, как суживал всегда в попытке кокетства, поелозил… Отчего-то ясные глаза увлажнились.  — Что происходит?  — Эндрю, — повторил Нил… Моргнул, иссушив влажность, вогнал лицо в стойкое выражение. — Эндрю, мы друзья?  — Ближе к этому значению я ещё не добирался.  — Ты мой первый друг, Эндрю. И я…  — Что?  — Слышал, друзья обнимаются? Если ты хочешь… Я бы тоже хотел.  Теперь щурился Эндрю, размышляя: «Что не так?» Напомнил всё ж: — Я ничего не хочу, — улыбку честную встречая.  — Хорошо, — сказал Нил, выуживая сумку из-под ножки перевёрнутого стула.  Вылезшую из кармана и помахивающую синим уголком папку Эндрю запомнил отчётливо, помнил до следующей встречи. — Стой! — позвал, испугавшись неотчётливого страха. — Пообещай, что мы ещё встретимся.  Мимика лица… когда Нил взглянул Эндрю в глаза, непроизвольно расправилась. Зажимы лица властвование окончили… Но лишь на период, казалось.  Кристаллы голубые затвердевали потихоньку, тихо работу выполняя…  — Как-нибудь… Но я изменюсь…  — И как мне узнать тебя? — наивно… Слезливо… Нил снова улыбнулся.  — Я скажу, что помню тебя, и тогда… Надеюсь, ты вспомнишь меня.  Ветер сдул алые вихры с оловянного лица. Обречённого на гримасу страдания.  Эндрю промолчал, будто действительно в моменте этом ничего не хотел. Сжал губы; глаз, однако, от ставшего вскоре миражом друга не оторвав. Закат тем вечером, как и многими вечерами после, был встречен им в одиночестве.  -

Mary (Alex G)

Мы уехали дальше вашего воображения: горных мечтаний, поточных желаний. Нил не сопротивлялся, не мог не сбежать, не мог умереть от укола инъекции (его называют «щадящим способом казни»). Впрочем, не скажу, что Нил отвернулся бы от меня в других обстоятельствах (не угрожающих его жизни)…  Убеждён, тело его реагировало своеобразно из-за судороги вины и, соответственно, беспорядочности мыслей. Помню, даже успокаивал его:  — <…> другой вариант событий смотри какой: ты сбегаешь в одиночку (или сдыхаешь) и плачешь одинохонько до конца жизни, перебиваясь, может, двумя энергетическими батончиками в неделю, творожками, дождевой водой, голодом… В конце концов, тебя убивают из-за твоей неосторожности и грусти… Сейчас ты тоже выглядишь грустным, но сейчас с тобой я, — сжимая руль. — Обращаясь к моей стороне… Я бы в итоге опубликовал данные из синей папки… Вместе со своим «вредоносным для общества» мнением… И тогда… Конец. Оба мертвы, — скрежеща.  По неясной причине добавляя: — Ты даже не смог бы меня обнять, — сипло.  За нами никто не гнался, стало быть дорога молчала, как молчали сжавшиеся внутрь себя низенькие кусты, как молчал Нил и я тоже. Ехали спокойно…  Вернее… Что-то случилось между нами, как я предполагаю: в воздухе скакали искры; я бы сказал, что дождь вдруг стал электрическим и пронзил общий кислород. Пронзал вновь, вновь!  До тех пор, пока море не залоснилось под окнами. Нил попросил остановиться и вылетел из машины быстрее колебания крика. Он бежал и бежал, будто я — похититель, а потом возвращался и снова убегал.  Наконец, Нил выдохся, споткнувшись и упав. Я ложился подле него с мыслью: «Если не заговорю с ним сейчас же, то не растормошу никогда…» И думал уж, как филигранно вычищу вступление речи, но Нил взял инициативу на себя: — Где ты вообще взял ту папку?.. Ну, синюю… — меняя форму речи, как поменяет днём позже паспорт, как убьёт Натаниэля.  — Она была в сейфе подвала среди останков трупа. Папаша любил поиздеваться, да? — спрашивал я. — Кто там был?  — Моя мать, — бубнили в ответ, — Освободила меня через… Столько лет спустя… — вишнёвые всполохи губ приподнимая. Было весьма разумно то, о чём толковал Нил: без папки непонятно, как бы я пришёл к решению любой ценой вытащить Нила, следовательно… Мысли его должны были быть горьки: мать, мол, держащая правду в зубах, как последний цветок Земли; в животе, неся, как великую тайну, стала проводником к свободе, умерла ради…  Нила. И я понимал её. Понимал его… Счастье и горе. — Всё ещё хочешь меня обнять? — спрашивал. Нил, казалось, задумался, выразив тягучее «хмммм» лицом.  Гадать долго он не стал: — Да, Эндрю… Обними меня.  Солнце восстало из ночи, воскресло. Поднялось… И я различил трепыхания жёлтых лепестков; вихрящееся, пьяное море, переливы радуги в небесах. Ненастоящих, впрочем.  Настоящие небеса лежали против меня. Ясные. Живые. Преследующие… Оставшиеся.  В тот миг наблюдения друг за другом мы забыли обо всём. Полная коллекция действ (например, удочерения кошек…) ждала нас, но мы откинули её (ненадолго), чтобы воткнуться в существование <…>, упиться им. Открыто. Неограниченно. Бесконечно. 

От автора В поисках Лжи.

Все права защищены.

Прим.:

Названия и имена полностью выдуманы для безопасности всех подозрительных граждан Америки.

Вороны сосут. Всё ещё.

Связь с близкими была налажена (ампутирование не понадобилось).

Лорд, старик, мы ободрали тебя, как грубую рогожку. 

Живём счастливо, словом. 

Конец.