Все было совсем не так

Небоскрёбы рвали брюхо небу, ждали самолётов, но не ждали огня. Мы так же похожи, мы слишком похожи. Это убьет и тебя, и убьет меня. © Отмель - Близнецы

Каскад его кудрей растекся золотом по подушке. Тяжкий вздох, выхарканный из грудины, наверняка вспугнул бы чужой сон. Непременно вспугнул, если бы дышалось. А так только ресницы, упавшие в ладонь, бьются о хладную кожу. Эта ночь была первой, что он разделил со мной по своей воле. Последняя его ночь. Он пришел ко мне сам. Отерся виском о грудину, будто заново ее вспорол. Да прошептал едва слышно: «Поцелуй меня». И мир перестал существовать. Навь ли, Явь ли. Все одно. Нет больше ничего, кроме глаз васильковых, глубины морские в себе скрывающих. Кроме кожи бархатной. Горячей настолько, что там, в подреберье отдает, будто жар с печи сглотнул. Нет ничего и никого, кроме нас, в мороке палат каменных. Не дожидаясь, привстает он на носочки да ближе тянется. И я сдаюсь. Путаюсь в его сбитом дыхании. В стремлении выпить его, выласкать, вылакать, пока пальцы сами собой в шелке волос путаются, пока прижимают так, что слышно, как его сердце живое и пылкое набатом заходится. Он – языком по клыкам моим. Ранится, губы марает кровью, и это будто клинком мне по самый эфес да в глотку, в которой стон пузырится. Подхватываю его да когтями рву шелка тонкие, притягиваю за кости крыльев обрезанных к телу ближе. Чувствую, как в сбитой страсти и ярости он мне в горло впивается. Голова моя сама собой к плечу клонится. Мол, бей меня и кусай, лезвием острым режь. И он режет. Режет сердце мое неживое, когда на постель падает да объятием за мной тянется. Когда пальцами плечи ласкает, горящие полосы на них оставляя. Когда языком по вене, с нажатием, чтобы пульс зашкаливающий волной желания от языка по хребтине вниз прокатился. Когда он всхлипывает, вскидывается под рукой, путается пальцами в волосах, подгоняет их убежать на лицо, застлать глаза обоим, чтобы больше не было никакого света. И никакой тьмы тоже не было. Только прикосновения жадные. Дыхание ненужное, но грудину ломающее, и возможность сорваться в свое отражение в чужих чернильных зрачках. Острыми коленями по ребрам, и дрожь наслаждения первого, разделенного, оттого настоящего и сладостного настолько, что на глазах выступают хрустальные капли. И по щекам впалым скатываются. И темнота перед глазами яркими вспышками бьет под дых. А после – покойно. Так покойно, как не было никогда в жизни, и в смерти тоже. Взглядом прояснившимся смотрю на него, уставшего, засыпающего. Расслабляющегося, но привычно сворачивающегося в убористый клубок и укладывающегося так, чтобы легче было защитить себя. Улыбка тает на моих губах, как только я это вижу. Как только замечаю щиколотку, кандалами охваченную. Щелкаю пальцами, и цепь исчезает без следа. Так же, как без следа исчезнет и он сам с первыми лучами темного Навьского солнца. Исчезнет и заберет в Явь нечто большее, чем мог себе представить. Большее, чем мог представить себе я. Но все будет завтра. А сейчас я роняю лицо в ладони и сквозь дрожащие пальцы любуюсь на свое злато, понимая, что медленно умираю еще раз. Следующим утром я наблюдал, как он, пришпорив коня, плавно терялся в недрах тумана, так ни разу не обернувшись. Много ли, мало ли времени прошло с его ухода – не знаю. Я потерял счет. Да и не стремился его вести. И все же однажды, поддавшись слабости, ядом морочьим в венах стылых свернувшейся, взял я зеркало волшебное да загадал мне показать его. На пиру он был. В окружении родных. И улыбка играла на чужих губах такая, коей никогда не было в стенах моего замка. Рядом сидел друг его сердечный. По-хозяйски руку на плечо закинув. В отчаянной злобе отложил зеркало я, удаляясь прочь быстрым шагом. Не понимать. Не чувствовать камешков острых, по щекам вниз упавших да по полу россыпью глухой прокатившихся. Не видеть трещины, что в стенах разверзлись, повинуясь магии клокочущей. Только взволнованный оклик Вазира изгнал тьму из моего разума. Только вино, слугой поданное, согрело тело, давно уже холод не чувствовавшее. Только силой, поперек глотки вставшей, я залечил раны замка моего и отправился в кабинет, желая утопить это чувство неназванное в ворохе дел неотложных, так и не увидев тоску и боль в глазах, горящих в отражении магического зеркала.