Неправильное

      Ужасно. Отвратительно. И мерзко.       Он заправляет рукава халата, пока пальцы плывут по кисти, небрежно оглаживают запястья и царапают ногтями, не оставляя следов. Взгляд тоже плывёт — дрейфует, как корабли по морю, словно кристальные бабочки в воздухе, будто пляшущие язычки огня, и это непривычно, странно, оттого и безобразно. Голова не думает — отдаёт управление сердцу, эмоциям, чувствам, ощущениям.       Глаза с презрением оглядывают коленные чашечки, голени, лодыжки. Хочется протянуть руку — оттянуть от запястья — и сжать. До хруста. Чтобы не видеть. Ужас, срам, убожество, обманку. Красивую кукольную обёртку, скрывающую истинную грязь.       Его руки по локоть покрыты кровью — и тварей, и людей. В его ногах валяется сотня трупов: тех, кто этого не заслужил, обычных муравьёв. И две сотни тех, кто встали у него на пути, как надоедливые паразиты. В его взгляде не плавает ничего, кроме помутнения. Помутнения от лже-цели. От Сердца Бога. От сердца, что никогда не будет его. В груди плескается ничего больше, чем обида, злость и ненависть, что сгрызают его изнутри.       И он ненавидит то, как его внешний облик, вид, до тошноты идеальный, этой грязи не показывает. Потому что кукольные шарниры давно стёрлись, но даже так, каждый раз, взглядывая на своё тело, он видит их. Его тело — совершенство до мозга костей, но так далеко от человеческого.       И это неправильно. Оно неправильное. Хотя как? Взгляни — идеал. Но ему взглядывать просто мерзко. Потому что сам знает — каким бы хорошим не было, оно никогда не будет человеческим. Он никогда не будет человеком.       Выдыхается тяжело, вдыхается — ещё тяжелее, хотя к чему? Ему и дышать-то незачем, просто… от людишек подцепил. Как чуму, заразу, болячку. Ненужный костыль. Хотя, если Скарамуш и раскрошит ноги собственными руками, он понадобится. Потому что латать его, поломанного, тут, в этом мире, в этой реальности, — где его не помнят, где он не нужен, — никто не собирается. Некому, не из чего, не как. Из-за незнания — о нём, а как, из-за отсутствия средств, связей.       Поэтому сдерживает порыв протянуть руку, — сжать, раскрошить, отбросить — не хочется же быть обузой. Не сейчас, не когда-либо. Никогда.       Но от вида так же тошно — пускай он и в темноте, спальне, не освящаемой ни лампой, ни свечой, ни чем-либо ещё. Очертания видны, и это не лучше.       Рука поднимается, словно сама по себе, не контролируемая им. На окно — единственный источник тусклого света. Ведь луна почти скрылась за тучами — подальше от позора, от мерзости-пакости, от него.       И ладонь, повёрнутая тыльной стороной к лицу, тут же становится тенью — тоже очертанием, плывущим по воздуху. Размазывающимся пятном. Растопыривает пальцы и да. Пятно становится ещё безобразнее, оборачивается натуральной кляксой. Чёрной такой, случайно капнувшей с кисточки на белый лист. Он склоняет голову вбок, рассматривает больше, — непонятно зачем. Ведь мерзко, отвратительно и ужасно. И это странно, что кто-то не считает так. Но оттого не безобразно...       Ведь его пальцы порой переплетают чужие, костяшки зацеловывают, ладони оглаживают, а запястья и то кусают. Не с целью навредить — выразить привязанность. Странно и непонятно. Но тепло, даже пылающе и... приятно...       Одеяла сзади шуршат, словно напоминают. О чём-то. Скарамуш не вдумывается в эту глупую мысль и даже не поворачивается взглянуть. Просто продолжает сидеть. Так — на кровати, опустив голые ступни на пол и глядя на поднятую руку. — Муш... ну ты чего, а-а?.. — Голос позади не обрушивается внезапной молнией, нет, скорее прилетает лёгким ветром в жару. Медленно, не торопясь, остужая. Скарамуш задумывается на мгновение, не использует ли кто из них Глаз Бога сейчас.       ...и правда, чего это он? — Сейчас, м-м-м... — Одеяла сзади пошуршивают громче, задорнее. Кровать поскрипывает дразняще. А тепло, — неожиданное, обжигающее, знакомое, — осторожно ложится на левое плечо. — ...середина ночи же?..       О, да, и правда... — Что, кошмар приснился? — Голос Хейдзо сочится сонливостью, выливается через края усталостью, отдаёт привкусом поддразнивания.       Скарамуш же молчит, даже рта не раскрывает — не уверен, что сможет сказать что-либо. Как-то оправдаться, защититься, отмазаться. Смалчивает позорно и всё на руку глядит.       Чужой подбородок ложится на правое плечо, отдаёт жаром, согревает. Осторожно, не спеша и с нежностью прижимается к спине грудь. Пальцы Хейдзо скользят с другого плеча вниз, водопадом ласковости. Растирают предплечье, текут ниже, поглаживают локоть, переходят на запястье и обхватывают. Снова осторожно, но без опаски, словно обращаются с хрусталём, но уверены в своём.       Скарамуша это не злит, на удивление. Глаза следят за всем этим плывучим, качающимся взглядом. Самому хочется раскачаться — успеть за темпом, влиться в него, стать одним целым. Стать чем-то, что не он.       Ухо греется о чужое дыхание, а после слух улавливает тихое мычание. Намыкивание. Заурядной, отчасти знакомой мелодии. Скарамуш не думает, что это, не пытается вспомнить. Просто сидит и слушает.       Рука Хейдзо скользит дальше — к ладони. Обхватывает тыльную часть, накрывает своей, укладывая пальцы между скарамушевскими. Обжигает, но по-мирному, с желанием согреть. — Ты весь холодный, — мелодия прерывается, спотыкается о чужой голос.       А... и правда... Скарамуш даже не заметил: его тело всегда холодное, из-за отсутствия отопления. Он так привык к ощущению морозности, что забывается. Иногда. Обычно он и не думает об этом, чтобы забываться.       Мелодия возобновляется, пока вторая рука Хейдзо обхватывает поперёк груди. Собственный халат прилегает к телу, пока его утягивают назад: в кровать. Укладывают рядом, кладут голову поверх плеча и устраиваются поудобнее, закидывая ногу на его.       И... и Скарамушу не хочется спать. Не лезет, пускай взгляд и плывёт, что глаза прикрыть желается. И непонятно от чего качается. «Поспи» шепчут ему. Муш хочет ответить, что нет, никак, но молчит. И снова разглядывает.       Снова поднимает ладонь, но. Не свою, Хейдзо. Подносит к лицу, словно проверяет всё ли на месте. Словно из-за плывучего взгляда могло уплыть и что-то ещё: что-то важное. Костяшки на месте, пальцы все, ногти в норме... Он подносит ещё ближе: но теперь к губам. Коротко целует тыльную сторону ладони. А после чуть ниже. И ниже, доходя до запястья. Переворачивает и снова-снова целует.       Хейдзо мычит, разлепляет глаза и щурится, пытаясь углядеть: — Что ты делаешь?       Скарамуш отвечать не смеет, просто продолжает: то вверх, то вниз, то вверх, то вниз, то вверх, то...       ...ловит себя на том, что тяжело остановиться. Ведь тело Хейдзо само по себе такое: обычное, неидеальное, правильное. Но от того и хорошее. От того и привлекательное. Не то, что его: слишком... слишком. — Муш?       Он поворачивает голову на голос. Только чтобы притянуть за щёки к себе, целуя в бровь. И в веко, и в переносицу, и в... — ...это очень неожиданный прилив любви, — Хейдзо усмехается, улыбается легонько, но не противится ему. Лишь глаза прикрывает. — Прямо посреди ночи, да?       И ухмыляется, но уже хитро. И оттого не менее тепло. Там, где-то в груди, где должно быть сердце у людей. Скарамуш еле видно кивает и продолжает. Целует щёки, уголок губы, подбородок, спускается вниз, касается шеи... Хейдзо издаёт смешок. — Щекотно... — И гладит по волосам.       Скарамуш и не замечает, как приподнялся в сидячее положение и следом потянул Сиканоина: он слишком занят... всем этим. Любованием? Боготворением? Неважно, он в любом случае...       Ему мягко тыкают в щёку пальцем: — Может, всё же спать? — И улыбаются (снова) нежно-нежно, как мёд, как сахар, очень приторно. Скарамуш думает, что такую сладость бы ни за что не попробовал и неважно, насколько Хейдзо мог бы обидеться.       Но всё же ложится. Наваливается на Сиканоина, с опаской оплетает руками и дышит в шею. Непонятно зачем, но уже и плевать. А Хейдзо даже не вздрагивает от холодного воздуха: лишь одну руку из плена вызволяет и укрывает обоих одеялом. Посматривает на приоткрытое окно, а после и вовсе глаза закрывает.       Скарамуш же сидит с открытыми: пялится на кожу, обдумывая. Что-то. Он... не анализирует. И не пытается. Лишь вздыхает и носом дальше зарывается, пока чужие волосы лезут в лицо, коля. Но несильно.       Скарамуш думает, что пролежал бы так всю оставшуюся вечность. А Хейдзо бы и не был против. Потому что в этот момент — на мгновение, секунду, — он забывает о руках, что по локоть в крови, о ногах с сотнями трупов под ними, о пустоте в груди. И думает, — на мгновение, секунду, — что сердце у него всё же есть. Совсем немного, половинка.       Половинка, которой поделился с ним Хейдзо.