пасмурно, возможны осадки

      — Сегодня возможен небольшой дождь во второй половине дня, поэтому захватите из дома зонтик и любимый колючий свитер, чтобы не замёрзнуть этим пасмурным осенним вечером!..       Юнги ёжится, прячет холодные ладони под рукава толстовки и устремляет взгляд в окно маршрутки, стараясь отвлечься от долбящего по мозгам голоса ведущего новостей, потому что разряженные наушники валялись в сумке и пытались зарядиться хотя бы немного, чтобы домой возвращаться было приятнее, включив в проигрывателе Лану Дель Рей или старенький альбом Нейбов, а там уже откровенно всё равно на погоду — хоть дождь, хоть землетрясение. Октябрь выдался в этом году морозный, особенно холодно почему-то внутри, возле сердца. И это угнетает.       Первый курс под конец года выжал из него все соки, рисование осточертело и браться за карандаш и кисти стало противно до тошноты. А если желание вдруг появлялось, то не получалось ровным счётом ничего, из-за чего тошнота и ненависть к себе приумножались с бешеной скоростью. На работе тоже мозги знатно встряхнули, потому что работа с людьми доведёт даже мёртвого. Вроде просто до одури — просто делай кофе и мило улыбайся, а когда приходит третий человек за день и с пеной у рта требует растворимый три в одном, то как-то не до улыбок. К счастью, с наступлением осени Юнги вприпрыжку убежал из успевшей знатно задолбать кофейни, с грустными глазами покивав начальнику, когда тот просил смешное:       — Ну, нам если помощь твоя понадобится, то мы позвоним, хорошо?       Юнги сразу же, как вышел из кофейни, заблокировал все номера коллег и удалил к чёртовой матери — звоните на здоровье!       В колледже было так же спокойно, как и год назад. Первые этажи не отапливались, и студенты стучали зубами на парах и шуршали стаканами с кофе и чаем, на втором стояли мольберты, этюды, на подоконниках висели драпировки, а стены украшали чужие работы и гипсовые части лица. И там тоже было холодно.       Юнги кажется, что ему вообще всегда и везде холодно. Может быть, потому что холодно в первую очередь внутри. Может быть…       Из отличий от прошлого года было только то, что в корпус перевели третий курс архитекторов. И вот тут начался какой-то тихий ужас.       Юнги не был одним из тех студентов, кто из кожи вон лез, чтобы стать значимым для университета парнем, кого будет знать каждый и с кем будут хотеть общаться. Ему не нравился шумный студсовет, ему не нравились шумные ребята, которые лезли обниматься и целоваться, даже если вы были знакомы от силы полминуты. Ему не нравилось многое. Но его «не нравится» не имело никакого смысла, потому что его другом был Хосок, которому нравились и ребята, и поцелуи с объятиями, и студсовет, где он постоянно пропадал. И так уж вышло, что на все выступления и концерты приходилось идти, терпеть сотню студентов в актовом зале, чтобы потом сказать Хосоку, что он молодец и вышло всё хорошо.       И в какой-то момент Юнги начал замечать его — высокого парня с татуировками и хвостиком на голове, на лице и в ушах которого сверкают металлические колечки пирсинга. У него была лучезарная улыбка с выступающими передними зубами, чёрные-чёрные глаза и крепкие объятия, на которые жаловался Хосок. Юнги лезть к этому громиле боялся.       Имя узнал позже.       Чон Чонгук.       Чон Чонгук, милый парень с третьего курса архитектуры, которого так сильно любили преподаватели. Который учился на «отлично», не прогуливал пары и всегда был рад помочь. Который угощал друзей в студсовете едой и кофе, который принёс в актовый зал кучу дисков с играми для приставки и позволил всему колледжу играть в разные игры. Он был просто хорошим, и Юнги это отчего-то бесило.       Хосок всегда упрекал Юнги за это, объясняя, что не все такие колючие и холодные, каким является Юнги. Что совсем необязательно вытаскивать свои иголки и фыркать носом, когда тебе пытаются сделать хорошо.       А потом Юнги познакомился с Чонгуком вживую.       Хосок тогда затащил друга на репетицию концерта, Юнги уселся в самый конец зала, укутался в безразмерный свитер и молча ждал одногруппника, грея руки о бумажный стаканчик с кофе. Чонгук подсел бесшумно, бросил сумку на соседний стул и хрипло произнёс:       — Впервые вижу тебя тут, — и наклонил голову так выпытывающе, из-за чего пара прядей упала прямо на пушистые ресницы.       Юнги широко раскрытыми глазами взглянул на старшего, в мельчайших деталях рассмотрел лицо напротив и ответил резким:       — Ну и что?       Чонгук прищурился.       — Мне показалось, что тебе одиноко тут.       — Тебе показалось.       Юнги не настроен на диалоги, Чонгук же не настроен отступать.       — Тебя трясёт, принести тебе кофе?       — Тебе заняться нечем? — фыркает Юнги.       Чонгук откидывается на спинку стула, скрещивает на груди руки и спокойно отвечает:       — На тебя даже обижаться жалко, видно, что твои иголки ненастоящие, — и давно в психологи подался? — Не нужно пытаться уколоть каждого, кто к тебе подходит. Сам же наколешься и больно будет.       — Я в твоих советах не нуждаюсь.       — Я знаю, — улыбается Чонгук. — Но ты всё же подумай, пока есть те, кто готов гладить тебя даже по твоим ненастоящим иголкам.       Юнги отвечать не стал. Упрямо уставился на сцену, глядя за репетицией, от которой ему ни горячо, ни холодно. Холодно совсем от другого.       Чонгук с места не уходил. Пшикнул энергетиком, сделал глоток и стал помогать ребятам, говоря о том, как сделать лучше и что стоит убрать вовсе. Юнги рядом с ним, кажется, не дышал. Сливался со стулом, как только мог, крутил пустой стакан в руках и пытался согреться, под конец сев на стул с ногами и обхватив колени. Не помогло.       Помогло другое — на его плечи упало что-то мягкое, такое тёплое. Толстовка Чонгука, который делал вид, будто ничего не происходило и будто Юнги не сидел с открытым ртом, приготовив язвительную речь на тему, что ему подачки не нужны. Вранье, конечно же, ещё как нужны.       От толстовки пахло вкусно деревом и табаком, немного пряностями и ванилью. Юнги укутался в неё с головой, отмечая, что стало значительно теплее. Возможно, что даже внутри.       Он не заметил, как Чонгук вышел из актового зала, оставив ему толстовку. Только потом опомнился, когда Хосок ткнул пальцем в чужую вещь и пробурчал удивлённое:       — Нифига, неужели Чона? Он же вообще никому свои шмотки не даёт!       Юнги на это только пожал плечами, продолжая кутаться в тепло и терпкий аромат. Вернёт попозже.

***

      Иногда Юнги казалось, что после встречи с Чонгуком тот стал частью его жизни. Иногда ему не казалось, — он был в этом свято уверен. Потому что Чонгук был везде.              Они пересекались в колледже, о нём говорили преподаватели, его работы показывали в качестве примеров, и Юнги на какой-то момент показалось, что вся жизнь после встречи с Чоном будет крутиться вокруг него. Хосок, будь он неладен, начал таскать Юнги за собой по всем мероприятиям и вечерним посиделкам в студсовете, они вместе допоздна смотрели фильмы на большом экране или играли в приставку, которую из дома притащил Намджун — председатель студенческого совета. И везде был он — Чон Чонгук.       Они столкнулись как-то в магазине все вместе, и именно им двоим предстояло выбрать энергетики на вечер просмотра ужастиков. И по нелепой случайности они вдвоём любили один вкус — классический чёрный адреналин. И вместе с ним чипсы с сыром и кислых мармеладных червячков, из-за чего сесть в актовом зале пришлось рядом. И только на середине фильма про дом восковых фигур, когда начался самый стрёмный момент, Юнги заметил, что жмётся к Чонгуку, да не просто так, а в его толстовке, которую по-хорошему стоило бы вернуть уже давненько. А отползать не хотелось совершенно, рядом с парнем и тепло, и спокойно. И приятно так внезапно, будто так и должно было быть.       Но Юнги всё же ушёл, не дожидаясь конца фильма, укутался в куртку, воткнул в уши наушники и покинул здание колледжа, прыгнув в переполненный автобус и пряча краснеющие щёки.       С этого момента о Чонгуке думалось по-другому. Чонгук перестал раздражать и всё чаще откликался внутри живота приятными чувствами, отдалённо напоминающими тех самых прозаичных бабочек, о которых все треплются. И Юнги не хочет этого чувствовать. Не хочет каждое утро думать о своём внешнем виде, не хочет поднимать глаза наверх, чтобы не встретиться с Чонгуком взглядом, не хочет вообще чувствовать себя хоть на одну крошечную частичку причастным к такой страшной, непонятной и незнакомой влюблённости.       Он игнорирует расспросы Хосока, он не хочет связываться с кем-либо, кто знает Чонгука и норовит узнать, что же там между ними происходит, когда между ними не происходит ничего. Но все вокруг продолжают и продолжают спрашивать, и это неимоверно раздражает. Как и всё то, что касается Чонгука.       Как и Чонгук, который подходит в колледже, интересуется о чём-то, спешить узнать, как дела и что младший делает после пар. Раз за разом покупает новый кофе, пытаясь узнать любимый вкус, или радует молочной шоколадкой, из-за чего Юнги каждый раз краснеет и отнекивается, но не отказывает, смущённо забирая из горячих ладоней подарки.       Юнги влюбляется.       Серьёзно, впервые в жизни влюбляется в кого-то. И не просто в кого-то, а в Чонгука, о котором каждый знает и которого каждый любит. И это проблема.       А ещё осенняя погода его не перестаёт доканывать, и он постоянно мёрзнет и мёрзнет, кутаясь в куртки и свитера. Хосок замечает, всё присматривается и спрашивает наконец:       — Неважно выглядишь, неужели простыл?       — Влюбился.       — Смешно, — закатывает глаза Хосок. А кто-то смеётся?       Особенно сильно всю проблему Юнги осознаёт на чёртовой вечеринке в честь хэллоуина, когда все самые активные студенты готовят костюмы и красятся, спешат отпроситься с пар в актовый зал, а Юнги просто таскается всюду за Хосоком, который помогает в организации. Они усаживаются в самый конец, возле импровизированной барной стойки, куда тайком проносят алкоголь. Хосок — взбудораженный и возбуждённый, проверяет волонтёров и музыку в плейлисте, а Юнги старательно пытающийся спрятать трясущиеся руки за бумажным стаканом с пивом, которое невкусное кошмарно, но пить приходится, потому что иначе не усидишь тут до конца. Ещё Чонгука дождаться надо…       И он дожидается.       Чонгук с Намджуном в пиджаках и чёрных очках, эдакая пародия на главных героев «Людей в чёрном». Заходят в зал, как настоящие звёзды — тут же со всеми обнимаются, целуются в щёки и произносят по тысяче комплиментов в секунду, пробираясь к друзьям из студсовета. Хосок тоже где-то там, оставил Юнги наедине с собой и улетел к ребятам веселиться, перебивая музыку громким смехом. С Чонгуком Юнги сталкивается сильно позже, успев уже прилично заскучать.       — Привет, — произносит Чонгук, лучезарно улыбаясь и чокаясь своим стаканом со стаканчиком Юнги. — А ты в чьём образе?       Юнги судорожно себя оглядывает, будто не он одевался в свитер и широкие брюки, пряча худобу. И будто ему совсем не неловко находиться тут, среди сотни студентов, и особенно в паре сантиметров от Чонгука.       — В своём? — пытается отшутиться Юнги, нелепо улыбаясь.       Чонгук завороженно смотрит на чужое лицо, касаясь кончиком языка уголка своего рта.       — Не хочешь выйти покурить? — предлагает старший. Юнги пожимает плечами, спрыгивая со стула.       Он вообще не хочет. Он хочет домой, нырнуть под одеяло и смотреть десятый сон, но вместо этого выходит с Чонгуком на улицу и просит у него сигарету, усаживаясь на корточки и разгрызая арбузную кнопку. В голове каша, и выпитое пиво хорошенько этому способствует.       Чонгук, к слову, тоже.       Тот сидит рядом, так красиво держит в тонких пальцах сигарету и шумно выдыхает дым, стреляет тёмным взглядом в Юнги и улыбается чему-то своему. Из здания продолжает бить музыка, изредка кто-то вываливается и пытается отдышаться в морозном осеннем воздухе улицы, чтобы потом обратно зайти и продолжить веселиться. Юнги возвращаться не хочется, Чонгук тоже не торопится.       — У меня твоя толстовка, — внезапно вспоминает Юнги, пряча пальцы в рукавах свитера. — Давно уже.       — Я знаю, — мягко отвечает Чонгук.       Сказать больше нечего.       Чонгук тушит сигарету и выбрасывает окурок в мусорку, поднимается на ноги и руку протягивает младшему. Тот крепко хватается, чуть пошатывается и судорожно выдыхает, когда его прижимают к холодной стене крепкими руками. Чонгук прикусывает губу, смотрит на Юнги, который едва ли дышит, пальцами нежной бледной щеки касается и голову поворачивает, всматриваясь в блестящие глаза напротив. Юнги смотрит перепуганным зверем, моргать только успевает, глотая ртом воздух.       — Долго бегать от меня будешь?       Юнги теряется, задыхается, глаза вниз опускает и слов не находит для ответа, молясь, чтобы его красные щёки не были видны. Чонгук близко непозволительно, смотрит так странно, столько эмоций в чёрных глазах высказывая, прочитать которые кажется невозможным. Он чувствует запах миндаля, бергамота и табака, ощущает крепкую хватку на своих руках и слабеет, по стенке вниз скатываясь. Чонгук упасть не позволяет: держит, смотрит, а потом приближается и… целует.       Губами своими чужие искусанные мнёт, ласково надавливает и руки спускает, в замок с чужими пальцами их скрещивая и сжимая. Пробует, наслаждается послевкусием арбуза, улыбается едва заметно, когда Юнги на поцелуй неспеша отвечает. Жмётся ближе, глаза влажные прикрывает, свободную руку на плечо Чонгука умещает, гладит по оголённой коже и едва ли не мурчит в наслаждении.       Никогда он не признает этого, но в голове он не переставал прокручивать сценарий, в котором Чонгук вот так его прижимает и целует. Думать о таком даже страшно, но это происходит — вечером одного октябрьского дня, когда в колледже долбит попсовая музыка и в любую секунду кто-то может выйти к ним и заметить. Но именно сейчас, когда губы Чонгука так сладко и мягко целуют его собственные; когда руки старшего на его теле, гладят, ласкают и прижимают к себе — думать о чём-либо кажется настоящим преступлением. И он не думает, вообще ни о чём не думает, так доверчиво прижимаясь к Чонгуку.       Он поцелуй прерывает, резко к себе прижимает Юнги и свой подбородок парню на макушку кладёт, улыбаясь довольным котом. Вдыхает сладкий запах сладостей и пряных духов, кутает пальцы в колючем свитере и целует в макушку, не отпуская Юнги ни на мгновение. Тот тоже вырваться не спешит — укладывается на твёрдой груди щекой, всё же краснея невероятно до кончиков ушей.       — Не убежишь ты больше, — хрипло произносит Чонгук.       Юнги с удивлением замечает, что ему впервые за долгое время тепло. Прямо сейчас, прижимаясь к горячему телу Чонгука и кутаясь в его объятиях, чувствуя на губах обжигающее послевкусие поцелуя — ему тепло.       И даже осенний дождь, обещанный утром в прогнозе погоде на радио этого не меняет.       Чонгук тихо посмеивается, пиджак с себя спешит снять, чтобы плечи Юнги им накрыть, но тот останавливает и тихо шепчет:       — Сегодня обещали осадки.       — Нам стоит спрятаться, чтобы не замёрзнуть, — объясняет Чонгук, перехватывая хрупкие запястья пальцами.       — Мне совсем не холодно, — упрямится Юнги.       И это самая настоящая правда. «Будьте осторожны, сегодня возможны осадки в виде внезапных признаний в любви и горячих первых поцелуев».