понедельник

Пятница. Ёнджун никогда не думал, что всё может быть так безупречно. За все двадцать два года он привык к своему серому миру. Случались хорошие вещи, случались плохие, но их окраска ни в жизнь не выходила за рамки одного цветового спектра. Одна мальтийская болонка с разбегу ворвалась в его будни с боевым криком. Бомгю стащил все монохромные фильтры и выкинул на помойку. Взял в руки фломастеры и самолично принялся добавлять цвет в жизнь старшего. Со временем он принёс другие принадлежности для рисования: акварелью вдохнул в Ёнджуна новые чувства, гуашью закрепил их в нём. Если сначала Чхве боялся испачкаться, стать грязным, покрыться масляной краской, то, немного спустя, когда на щёки садился пунцовый флёр, его улыбка лишь смущённо сияла. Они уже три года, как пишут вместе картину, достойную лучших музеев мира. Ёнджун и сам научился рисовать, нашёл для себя цветные ручки, линеры, а иногда даже тушь. Он уверенно проводил ими черты, обозначал контуры для безмерных образов Бомгю. Таким образом, будучи абсолютно разными, они дополняли друг друга и работали над чем-то общим. Конечно, без помарок не обходилось, но из любой кляксы им удавалось сделать весёлую тучку, пушистую собачку или беззаботную овечку. Суббота. — Бомгю, можешь принести мне синюю папку? Там, у меня на полке, — не отрываясь от ноутбука, Ёнджун продолжал строчить содержательный отчёт. Младший никогда не понимал смысла всяких диаграмм, таблиц и графиков, которые тот старательно изучал каждый божий день. Для него они виделись лишь какими-то полосочками, кругами и ломанными линиями. Периодические попытки разобраться в профессиональной лексике ни к чему никогда не приводили. Бомгю в итоге смотрел на них с отвращением, задействовав свою выразительную мимику, а Ёнджун дразнил его, мол, тот ещё слишком юн, чтобы понимать такие взрослые вещи. — Та самая, которую я использую в качестве подставки для кофе? — юноша зевнул и, перекинув ногу на ногу, поднял кружку с напитком. — Ой, она так испачкалась. — Она что? — как в замедленной съёмке кресло разворачивается. У Ёнджуна каменное выражение лица, говорящее о том, что кое-кому не поздоровится. Этот кое-кто же изобразил самую милую и невинную улыбку, которую только свет видел. Кот из «Шрека» мог только завидовать и вылизывать свои лапы в стороне. Медленно, будто напротив сидит голодный хищник, Бомгю ставит кружку на тумбочку и привстаёт, готовясь убежать. Он хватается за спинку кровати, отодвигается и делает рывок. Но, к сожалению, Ёнджун быстрее, поэтому младшего хватают за ногу и со страдальческим стоном прижимают к поверхности, обездвиживая. — Хён, ты тяжелый, слезь с меня, — Бомгю ноет и безрезультатно пытается сбежать. — Ну уж нет, я готовил эти документы целый месяц, знаешь как геморно было? — Чхве бубнит с возмущением и принимается беспощадно атаковать парня щекоткой. Знал ведь куда бить. Гю тут же начинает извиваться и безостановочно горланить. К слову, крик Бомгю — это тот звук, который знал и ненавидел весь дом. Соседи с лёгкостью могли определить кому такие громогласные вопли принадлежат. С одной стороны все привыкли, но вздрагивать, вспоминая номер полиции, не переставали. — Да норм всё с ними, я пошутил, отстань от меня! — Ох, — старший, вздыхая прекращает свою пытку. — За такие шутки я тебя когда-нибудь выгоню. — Не выгонишь, — Бомгю опять озорно улыбается, на что Ёнджун закатывает глаза. — Конечно не выгоню, ты отсудишь у меня всё имущество. Тихий смех разносится по помещению и Ёнджун сгребает в объятья тело под собой. Он утыкается носом в шею и шумно вздыхает. Хочется просто остаться жить в этом моменте, чтобы время остановилось, а песчинки внутри часов застыли в воздухе. Слишком много работы, слишком много забот и слишком много дел, которые нужно решать. Послать бы всё к чёрту и остаться рядом с родной, невозможно тёплой мальтийской болонкой. Бомгю был зоной комфорта, которая уносила все тревоги как можно дальше. — Так, мне всё же нужно работать, — Ёнджун привстаёт на локтях, но его тянут обратно. — Ты всё время занят, — Бомгю дует губы и тычет указательным пальцем в грудь. — Давай сходим куда-нибудь. На этих выходных. За мой счёт. — Боже, Бомгю, ты говоришь мне это каждую неделю, тебе не надоело? Можем заглянуть в твой любимый ресторан в воскресенье, я постараюсь всё доделать, осталось немного. Идёт? — Идёт. Воскресенье. «За мой счёт» от Бомгю означало «Я опять забуду бумажник и сделаю вид, что удивлён». Ёнджун всегда вёлся и, кажется, против вовсе и не был. Этот раз не исключение. Они пришли в изящный ресторан, заранее забронировав отдельную комнату. Такой выбор устраивал каждого, так как Бомгю было несколько некомфортно в окружении множества незнакомых людей — он не мог сконцентрироваться. А для Ёнджуна же главным было поесть изысканной кухни и провести качественное время с любимым человеком. За столько лет, путём проб и ошибок, парни выделили для себя парочку мест, в которых комфортно им обоим. Совместное времяпрепровождение было редкостью с тех пор, как Джуна повысили. Бомгю дулся, но принимал это и шёл за любимым десертом на другой конец города. Возвращаясь под ночь, он показательно ставил маленькую тарелочку около увлеченного карьериста с недовольным бормотанием. Благодарственные объятья младший получал ближе к рассвету — когда Ёнджун решался поспать. Приглушенные бордовые тона заведения отлично сочетались с богато накрытым столом и предметами со вкусом подобранного интерьера. Колыхание огоньков в канделябрах мягко играло на лицах, стенах, посуде. Атмосфера создавалась приятная и как раз подходящая для ужина с романтическим уклоном. В таких местах не принято говорить громко, так что даже Бомгю затихал, его голос становился особенно низким и уютным. Тихая беседа идеально дополняла всю картину. Увлечённый ресторанной едой, Ёнджун смеялся чаще прежнего и с сияющими глазами смотрел на парня напротив. — Ты заказал стейк с кровью? Не помню, чтобы ты любовал такую степень прожарки. — Решил, что надо пробовать что-то новое, — Бомгю подносит ко рту вилку с маленьким кусочком мяса и обаятельно улыбается Ёнджуну, пока тот делает глоток красного вина. — Ладно. Коллеги сказали, мол, я многое теряю. Так что на сто тысяч вон мы поспорили на то, что мне он не понравится. — И как тебе? — Честно? Не моё. Твой рамен куда лучше, хён. Их беспечный смех идеально синхронизируется, как природная мелодия. Идиллию прервал лишь тихий, мучительный стон Ёнджуна. — Ёнджун? Всё в порядке? — Да, всё нормально, — Чхве слабо улыбается и морщится. — Голова просто разболелась. Последствия переработок. Ёнджун пытается проморгаться и сбросить с себя внезапную неясность зрения, настигшую его. Мир вокруг начал двоиться, троиться и плыть в неизвестном направлении. Боль, будто бы прожорливый червь, протискивалась между костями черепа. Словно дробя одну за одной, обхватывая их своим вытянутым телом. Ещё один, кажется, добрался до лёгких и обхватил их, словно хомутом. Кислорода становилось всё меньше, а иссякающий рассудок бился в непонимании. — Вот как. Задыхаясь, парень из последних сил поднял голову. Бомгю всё так же невозмутимо ел свой стейк, не обращая никакого внимания на мучительные хрипы. Сваливаясь со стула, Ёнджуну кажется, что родные глаза напротив погасли и зияют беззвёздной бездной. Последняя показавшаяся перед глазами картина не может радовать. Умирающий мозг отторгает действительность, путая несвязные мысли ещё больше.

Т… сам в… …сём в…н.ват

Понедельник. Первое, что увидел Ёнджун после пробуждения — часы с кукушкой над ним и переплетения паутины на потолке. Второе, что попало во внимание — запах горького миндаля. Картина перед глазами никак не вяжется с последним, что он помнит. — Что за хрень… — шатаясь, Джун встаёт с дряхлой кровати и осматривается. Помещение, в котором он оказался, походит на маленькую, старую деревянную хижину. Из-за порывов ветра отовсюду доносится скрип, однако, к удивлению, половицы под ногами молчат. — Так странно, — парень хмыкает, заглядывая в окно — ничего необычного. Небольшой темный лес без единой души. Действительно, ничего необычного. Не решаясь выйти, он принимается всё осматривать. Всюду какие-то травы, мешочки и непонятные свёртки. Такое чувство, будто это — хижина какого-то лесника, занимающегося колдовством и врачеванием. Возле кровати стоит хлипкая лестница, ведущая на второй этаж. Проверять прогнившие доски Ёнджун не рискнул. В захламлённом подвале припасы аккурат на одного человека. Ещё одна странность, которую Чхве заметил — от его шагов не поднималась пыль. Не оставалось даже следов. Будто он соткан из невесомости и не воспринимаем осязаемым миром. Последнее, куда Ёнджун заглянул — в зеркало. — Это… — все слова вылетают из головы. В фигуре, отражающейся перед ним, он не узнал себя. Мёртвенно-бледный, с черными, как омут, глазами, синими губами. Ёнджун прикоснулся к своей щеке — холодный. Ощупал пульс — отсутствует. Он мёртв. Ёнджун уже давно погиб. Его тело похолодело, а последний вздох сорвался с губ ровно тогда, когда он заглянул в глаза своей первой и, пожалуй, последней любви. Сердце давно перестало гнать кровь по венам, но каждый понедельник оно возобновляет ритм и разносит болезненные вибрации по всему организму. Джун будто кукла в формалине, забальзамированное тело, но его душа жива. Каждый раз он просыпается как от страшного кошмара, хотя кошмар, наоборот, ждёт его в реальности. Ёнджун уже давно потерялся. Он никогда не сможет согреть своим теплом уличного котёнка, никогда не растопит снежинки на морозе. Каждый раз он собирает разбитое зеркало, чтобы найти в нём себя. В осколках Ёнджун видит чей-то мертвый взгляд и пытается отрицать, что это его собственный. — И что ты пытаешься найти? — по ту сторону зеркала раздаётся ехидный голос. — Думаешь, заглянешь ещё раз десять и увидишь кого-то другого? — Замолчи, ты вообще всего-навсего моё отражение. — Это ещё неизвестно — кто чьё отражение. Сжав кулаки, Ёнджун отходит от зеркала, но собственный силуэт не замолкает. — Твоя проблема в том, что ты не помнишь как умер. В том, что ты не хочешь вспоминать. — Я сказал замолчать! — с криком он бросил первое, что попалось под руку — увесистую металлическую ложку. Зеркало разлетелось на множество маленьких осколков, в каждом отражая взъерошенного Джуна. Единичная вибрация раздалась по телу, заставив парня согнуться пополам. Шум в ушах начал усиливаться. Скрежет отодвинутого стула. Размытая фигура встаёт с него и вальяжным шагом подходит ближе. — Прости, хён. Вторник. На утро Ёнджун увидел, что зеркало всё так же разбито. Истерический смех пробрал до дрожи, отражаясь от стен хижины. Проведённые в этом месте дни уже были бессчётными. Каждый грёбаный час повторял предыдущий, каждый раз он просыпался в понедельник, начиная проклинать всё, что только мог. А мог немного. Далеко в лес уходить не получалось — что-то его будто возвращало назад. Со дня смерти Джун не увидел ни одной души живого человека. Иногда к нему попадали такие же заблудшие, как и он, но никто из них не задерживался надолго. Первый знакомый вызвал в нём энтузиазм и вселил надежду на то, что отсюда можно выбраться. Он растворился в воздухе, когда Ёнджун пылко рассказывал свою теорию. С каждым разом огонь в душе угасал и обессиленно танцевал, как свеча на ветру. Сейчас всё начало меняться, он наконец сможет выбраться из бесконечной петли. — Прости хён, — наигранная печаль в голосе сменяется холодным смехом. — Думаешь, я так скажу? Мне ни капли не жаль. Знаешь, ты оказался более лёгкой добычей, чем я представлял. Такой серьёзный, зацикленный только на себе. Среда. На следующий день всё тоже осталось на местах. Разбитое зеркало, валяющаяся рядом ложка, разбросанные всюду травы и части глиняных горшков. Вчерашнее видение, заставшее Ёнджуна врасплох примерно в середине дня, далось ему несколько трудно. — Это не мог быть Бомгю, — убеждал он себя. — Это просто не мог быть он. Он не стал бы такое делать. Вероятно, я не заметил, как кто-то вошёл. Вздох. Перед Ёнджуном присаживаются на колени и ранее размытый силуэт собирается в чёткую картинку. Это он. — Даже забавно. Ты всегда был тем, кто меня успокаивал, хён, — Бомгю склонил голову набок и очертил рукой скулу своей погибающей любви жертвы. — Но сейчас именно в твоих глазах такая паника. — В какой-то момент я даже забылся, подумал действительно влюблен, — парень поднял свой взгляд, впиваясь им, высасывая последние жизненные силы. — Но есть вещи, напоминающие мне ради чего я по-настоящему живу. Без меня твоё существование продолжило бы быть бессмысленным. Так что, будем считать, именно я подарил эту жизнь тебе. Бомгю встаёт, поправляет костюм и что-то проверяет в телефоне. — А сейчас пришло время её забрать, я спешу. У меня свидание, представляешь? — не отрываясь от телефона, ухмыляется парень, — Спокойной ночи, Ёнджунни. Ты сам во всём виноват. Четверг. Ёнджун уже ни во что не верит. Все воспоминания начали стираться и сцена его смерти — единственное, что прокручивается как на бесконечной плёнке, прячется за радужкой и разъедает хрусталик. Ёнджун предпочел бы остаться с пустыми глазницами, чем наблюдать это снова и снова. К сожалению, те шелковистые каштановые пряди и потемневшие от желания глаза реальней миража, яснее водной глади. Ёнджун бы мог ночами смотреть в них с упоением, если бы желание не было желанием убить. Ёнджун просыпается каждый понедельник. Его любовь засыпает в четверг.