Шоколад с миндалем

– Ох, извините, я думал, тут пусто. – Стой. – Оу... Так, эм, ты здесь? – нервный смешок. Он не успел дотронуться до пошарпанной золотистой ручки. – Как видишь. Знаешь, это я должен быть удивлён. Кажется, побочкой от таблеток стала способность общаться с мёртвыми. – Да, глупо получается, но оправдываться бессмысленно, я полагаю? – Смелое предположение. Но ты прав. Сейчас мотивы твоих поступков волнуют меня меньше всего, – он выдохнул, слегка поежившись. Холода в этом году пришли слишком рано. Ему стоило бы закрыть окно – середина сентября, как никак, а он в одной только больничной рубахе на самом сквозняке, – но почему-то жгучий холод ощущался намного приятнее душного тепла, которое дарил старый обогреватель. – Ты кого-то навещаешь тут? – он подавил нервный смешок. Глупый вопрос. Кого можно навещать в пустой палате с единственной кроватью, так ещё и в одежде пациента? – Если только своё отражение в зеркале. Стекло, кстати, ужасно грязное, я даже сначала не понял, откуда у меня на щеке может быть такое пятно. – О... Понятно. А я вот к другу пришёл. – Поздравляю. – У него перелом ноги, знаешь. Какой-то оскольчатый или, – слово вертелось на языке, но так и не обрело формы. – Неприятно, в общем, но врачи говорят, что на ноги встанет быстро. Я ему всякую ерунду принёс, а то он гиперактивный чудак, разнесет ещё больницу от скуки. – Ясно. – Минута проходит в тишине. Снаружи машины, пожелтевшая листва и яркие фонари. Внутри промозглая белизна стен и болезненный отблеск лампы на старой оконной раме. – А у тебя что? – так, словно действительно интересно. По коже мороз, внутри давно ледяная пустыня. – ИБС. Ишемия. – Без понятия, что это, но звучит не очень. – Так и есть, – он сухо прокашлялся. Слова будто застревали в горле, мешая нормально говорить, проходили наждачкой по задней стенке. – Кажется, тебе уже пора. Друг ждёт. – Точно, да... Ну пока, что ли. – Почему в твоей палате так пусто? – он огляделся. Кровать есть, тумбочка со следами от детских наклеек, шкаф со скрипящими дверными петлями, даже зеркало в полный рост. Грязное, правда, с трещиной в правом нижнем углу, но это и не важно. Не каждый мог похвастаться столь богатой обстановкой даже дома, поэтому парень и не жаловался. Вопрос остался без ответа. – Что ты тут забыл? – он щурится. Гость слишком яркий в своём безразмерном худи цвета фруктовой жвачки и дутой куртке с большим капюшоном. Он не кипельно белый. Не как врач, не как тяжёлые стены, не как старая тарелка с едва заметным узором на сколотых краях. – Пришёл навестить. – Очередной спектакль? Оставь это для ценителей, я не люблю театры. – Нет, просто решил зайти. Ну... Поздороваться, что ли. Ты же тут один тухнешь. – Я не услышал слова "привет" или чего-то в этом роде. – Привет. – Теперь можешь идти, – раздражённо выдохнул юноша. Мигрень – от жуткого недосыпа, – мучившая его с утра, не спешила уходить, и пустые разговоры явно не способствовали улучшению самочувствия. – Но правда... У тебя даже апельсины в столе по всем канонам не лежат. А ты ведь не аллергик. – А ты проверял? И в больнице не продают апельсины, знаешь ли. – Ну да, так и есть. Обычно их приносят. Классика же, апельсины, шоколадки какие-нибудь, книжки там всякие. Или ты не любишь такое? – вопрос вскрывает старый шрам. Он ведь знает, что любит. Шоколад с орехами всегда лежал в их холодильнике, даже когда там не было простых яиц и молока. – Нет. Просто носить некому. – То есть? – непонимающе уставился на больного парень. – Ко мне никто не приходит. Так понятнее? Теперь я могу отдохнуть? – А как же книжки, журналы на досуг? Хоть какая-то еда, помимо больничной? Да и не думаю, что с врачами можно поболтать в свободное время, – неловко улыбаясь, перечислял он. – Я не жалуюсь на скуку и переизбыток свободного времени. – Но... – Пока, – обрубая на корню. – Почему ты заболел? – он смеётся. Этот смех поселяет тоску где-то глубоко, смешивает её с насыщенным цветом лесного озера в больших глаза, обрамленных чёрными ресницами. Он не весёлый, не живой, как раньше. Он сухой, как поля в засуху, мёртвый, как пепел в остывшем камине. – Почему ты снова в моей палате? – Я первый спросил. – Наплевать. – Ладно. Я просто решил узнать, как ты. Выглядишь не очень. – Спасибо, капитан очевидность. – Это было правдой, может поэтому стало так неприятно. Его бил озноб уже несколько дней, он ослаб, но по-прежнему не мог есть. Кусок не лез в горло. Врачам пришлось вставлять ему трубку, чтобы он смог хотя бы так поглощать пищу. – Так почему..? – Ты не отстанешь, да? – он устало вздохнул. – Врачи говорят слишком много. Отсутствие нормального образа жизни, мои вредные привычки, – парень неловко переминается с ноги на ногу, но слушает. Будто не должен, но не может иначе. – Да и отец такой же был. Ты знаешь. Я просто попал под раздачу. – Так у тебя же всё хорошо было? Ты даже на танцы записался, когда мы...Ну. Ты так радовался, я помню. Будто звезду с неба достал. Танцы. Как давно это было? – На работе даже на повышение шел, не? Хвастался ещё тогда так, – на губах улыбка, в душе – холодный дождь, стучащий по битому стеклу. – Шёл. А потом сглупил. Ради одного придурка в аферу впутался, долгов позанимал, а он... Гад, одним словом. – язвительно произнёс он. – Меня уволили с ужасными отзывами, с тех пор никуда не берут почти. Знаешь, – он посмотрел в окно, где во всю шёл снег – первый ноябрьский, – словно там могло быть что-нибудь, помимо этой пелены. Прекрасной пелены. Пусть и белой. – Я ведь уехать хотел. Ненавижу этот город, эти старые здания. Стоят, будто их когда-нибудь починят. Учиться хотел... Даже деньги откладывал. – Но ведь ты можешь ещё уехать. Так? – Нет, – с горькой усмешкой произнёс он, непроизвольно кутаясь в колючий плед. В палате тоже становилось холоднее. Ему бы домой. Дома нет отопления, но его греет покоцаная плитка и голубые цветочки на обоях в кухне. – Куда я поеду? Все мои результаты устарели давно. Да и денег у меня нет. Совсем. Мне лечение нечем оплачивать, не то, что учёбу. – Но ты тут. – Периодически. Просто сейчас рецидив, вот меня и затащили. Тесты, анализы, а толку? – он усмехается, смотря на бледную кожу с синяком от укола. – Меня не лечат почти. Колят воду какую-то. Бред все это, обычные БАДы. Зато болит не так сильно, спасибо им. Мои обезболивающие перестали помогать пару месяцев назад. – Могу я чем-нибудь помочь..? – Нет. Нет, не думай даже. Тебе вообще не стоило сюда приходить, а мне – всё это говорить. – Почему? – Если человек не плачет, это не значит, что ему не больно. Уходи. Не хочу больше ни о чем думать. – Прости, я... – Я прошу прощения, – медсестра со скрипом открывает дверь, – но пациенту пора на ЭКГ. Сеанс посещения окончен. – Да, эм, конечно. – Я помню, что ты любишь снег. – Я помню, что сказал тебе убираться прочь, – просипел он хриплым голосом. Горло, обожжённое горячим безвкусным чаем, неприятно саднило. – Зачем ты приходишь? Поиздеваться? – Извиниться. – Ты не умеешь извиняться. – Ты ведь сам в этом не уверен. Кстати, это тебе. С миндалем, – на стол опускается плитка шоколада. – Не нужно, я не голоден. – Я знаю, что такое больничная еда. Оставь. – Я всё равно не съем её. – Не смогу. Он тяжело сглатывает подступивший к горлу ком, когда воспоминания снова накрывают, будто одеяло. Он порывался купить такую несколько раз, но в кармане только тихо звенела мелочь. Непозволительная роскошь – напоминание о былых днях. Он бы заплакал прямо на кассе. Но он не произносит это вслух, тихо убрав сладость в верхний ящик прикроватной тумбочки. Пусть. – Скоро Рождество. – Да ладно? – Хочешь, я приду к тебе? Я договорюсь с врачами как-нибудь. – Зачем? – снежинки за окном танцуют вальс, а потом, разбиваясь об асфальт, сливаются в общую холодную массу. Пляска смерти. – Рождество ведь не празднуют в одиночестве. – Я его вообще не праздную. И в этот раз не намерен, – снаружи человек спешит домой, неся на плече ветвистую зелёную ель. Или сосну. В палате нет места ничему яркому, он давно это понял. Его единственный кактус умер здесь за две с половиной недели. – Ты..? – Не задавай лишних вопросов, будь добр. У меня нет сил и желания отвечать на них. – Как давно? – он опустил голову, пальцами касаясь потёртой резины на колёсах инвалидной коляски, лишь бы не смотреть в озерные глаза. В последнее время в них дрейфовали льдины, почему-то так болезненно режущие и без того нездоровое сердце. Пальцы слабо подрагивали, то ли от накатившей внезапно паники, то ли от истощения. – Пару дней. Не смог самостоятельно идти до процедурной. Врачи так испугались, когда я свалился и у меня кровь носом пошла. Было весело. – Мне жаль. – Ложь. Ты не способен на жалость. – Может, ты не знаешь меня? – Определённо. Человек, которого я знаю, умер почти три года назад. – Перестань, прошу. – Перестать? Потерпи пару месяцев. Может тогда. – Вывезти тебя на улицу? – Холодно. – Я возьму плед и попрошу выдать тебе тёплую одежду. Там потепление, а ветер давно стих. Давай, скоро ведь снова морозы ударят. – Я всё равно мерзну. Всегда. Забудь об этом, – бледная тонкая кожа на руках покрывается мурашками, стоит ему откинуть одеяло. Он проклинает свою повышенную чувствительность, но его ишемии плевать. Ей холодно внутри, она бьет кинжалами в сердце, играет, словно ребенок с мячом. У него яркие мушки перед глазами, мигрень и озноб, у нее – алая кровь из носа, скачки давления и желание рано или поздно свести его в могилу. – Видишь? Куда ты меня везти собрался, умник? – Как долго он ещё продержится? – Невозможно сказать. Он может прожить пару лет, мучаясь от симптомов, а может умереть ночью от сердечной недостаточности. Без должного лечения состояние только усугубляется. Как видите, он уже в кресле. Мы должны выписать его, но в домашних условиях ему будет намного сложнее. – Так в чем же дело? Лечите его, черт возьми. Вы врачи или кто? Он ведь просто умрёт! – Он отказывается. Мы предложили ему несколько вариантов, возможных в его состоянии, предложили операцию, но он даже не стал рассматривать это. Тем не менее, он здесь, и сейчас мы всеми силами пытаемся вызвать хотя бы кратковременную ремиссию. – Разумеется, когда лекарство в цене сродни целой фабрике по его изготовлению, кто согласится. Он ведь даже обезболивающие не принимает, и вы можете спокойно на это смотреть? Какой раз он в больнице за эти несколько месяцев? – Послушайте... Мне искренне жаль, но таков мир. У меня тоже есть семья, а если я буду лечить всех бесплатно, то как же мне обеспечить их? Это даже не вопрос морали, молодой человек. Не я решаю, и не вы. – И что тогда? Если без операции. – Мы не даём гарантий. Его сосуды не поражены настолько, чтобы необходима была пластика, и тем не менее, лечение будет практически пожизненным, – слова звучали, как приговор судьи. Гвоздями они запирали дорогого ему человека в клетке его же состояния, а он только беспомощно хлопал глазами, мечтая проснуться. – Ему будут нужны различные препараты, также возможны сеансы психотерапевта. В первый раз он поступил к нам с признаками анорексии, поэтому- – Что? Анорексии? – Да. Это было одним их факторов, спровоцировавших обострение. С его наследственоостью ему требовалось лучше следить за питанием и образом жизни. Поэтому, как я уже сказал, – мужчина поправил маску на носу. Он стоял так, что свет от лампы падал на его светлый затылок, сливаясь. Будто он сам растворялся в бесконечных больных коридорах и стенах. – Психологический покой. Диета, лекарства, и тогда, вполне возможно, он проживёт долгую и полноценную жизнь. – Что нужно? Говорите. – И он записывал каждое название, десятки непонятных слов, надеясь, что каждое из них проложит хлипкую дорожку из болота, которое грозилось навсегда поглотить блеклые веснушки и серые глаза. Глаза, в которых когда-то он видел свое отражение. – Как ты? – Не знаю. Странно. – Странно? – Сердце не колет. Грудь не болит, ничего, – он растерян, но болезненные морщинки ушли с его лба, глаза стали чуть темнее. Будто асфальт после спасительного дождя. – Мне ставят какие-то новые капельницы, суют какие-то таблетки, но... Я не понимаю, что происходит. Витамины ведь не действуют так, верно? – он неуверенно дёргает трубку, идущую от капельницы к его руке, наблюдая за бесцветным веществом внутри. Оно переливается, чуть поблескивая. Почему-то этот блеск отдаётся рвотными позывами где-то в районе желудка. – Может быть, ты сам идешь на поправку? – он в смущении дёргает край рукава. На нем снова толстовка, но в этот раз она небесно-голубая, закрывающая ладони до костяшек. – Не знаю. Я уже ничего не знаю. Но я хотя бы могу нормально дышать. – Я рад это слышать. Ты справишься. – Хотел бы я верить, – он коротко улыбается. Впервые. За окном – символично – первая февральская метель, плотная, беспросветная, но у него внутри фейерверки, тепло камина и аромат ромашкового чая с двумя ложками сахара. – Что ты сделал? – Он стоит около окна, сливаясь в этой ужасной рубашке с деревянной рамой. Побелка отваливалась с неё кусками, оседая на старом холодном подоконнике. – Что? – Я знаю, что кто-то оплатил часть лечения, – голос срывается. – Поэтому стало легче. Но... Кроме тебя здесь никого не бывает. И знакомых у меня больше нет! – его мелко трясёт, будто озноб снова вернулся. Как тогда, в конце промозглого октября. – Я ничего не делал. – Лжец! Я не верю тебе... Кто просил тебя? Зачем ты снова вмешиваешься в мою жизнь? Зачем?! – Успокойся, прошу. Тебе нельзя нервничать, ты только пошёл на поправку, – он опасливо подходит ближе, чуть вытягивая вперёд руку с раскрытой ладонью. Тянется, как ребенок к неприрученному зверю, забившемуся в угол. – Не смей мне ничего говорить! Я ни о чем тебя не просил, – он задыхается. – Какого чёрта? Кто просил тебя влезать, ты, гребаная мать Тереза? Зачем ты снова тут, зачем... – воздуха в лёгких снова не хватает, он чувствует острый нож, застрявший в дыхательных путях. Он царапает грудь изнутри, рвет вены, пускает вязкую кровь, не оставляя при этом ни следа. Парень царапает рукой кожу под одеждой, пытаясь вдохнуть немного кислорода, но ощущает вокруг лишь вакуум. Пугающий, тёмный, ядовитый. – Врача! Сюда, скорее. Кто-нибудь! Эй, – он хватает под руки падающего парня, укладывая на свои колени. – Будь здесь, хорошо? Будь со мной. Только не закрывай глаза. – Больно. – Грудную клетку будто рвет на части, выламывает ребра, а потом снова вставляет обратно, проворачивая. Он помнит эту боль, но так не хочет снова чувствовать её. Поэтому закрывает глаза, падая. Глубоко, в бездну, слыша постепенно пропадающий крик. Отчаянный, как будто человек, который кричит, горит заживо. – Где ты собираешься достать такую сумму? Ты давно в банк заглядывал, идиот? – Я знаю. Что мне оставалось? – Не занимать у него. Я не буду тебе, блять, помогать, выпутывайся из своего дерьма сам, понял? – Эй, родной. – Привет, – он мягко обнимает его поперек живота, оставляя поцелуй на розовой от мороза щеке. – С возвращением. – Почему не спишь? – в глазах – предрассветная серая нега. В озёрах бушуют волны, унося с берега острые ракушки и тяжёлые камни выброшенных когда-то слов. – Тебя ждал. Ты сегодня долго, ещё и трубку не брал. Я волновался. – Просто...проблемы на работе, – врёт он, закусив губу. Работы нет. Есть только проблемы. – Тогда может пойдём спать? Завтра выходной, отдохнешь хоть немного. Я давно хотел сходить в новый парк, как раз успеем. А потом будем со всем разбираться. Я могу помочь, если хочешь. – Конечно. Он рискует. Рискует своим теплом, облаками в серых омутах, растрепанными волосами и запахом мяты с апельсином. Но он не может иначе. – Что будешь делать теперь? Все твои тупые планы бесполезны. – Бежать. – Куда? Думаешь, они настолько тупые? Они тебя из-под земли достанут, идиот. Тебе разве что смерть поможет, и то не факт. – Не знаю. Смерть поможет. Возможно, он когда-нибудь поймёт, почему. – Ты очнулся, – прикосновение нежное, тёплое. Он хочет прижаться ближе к ладони, но почти не может пошевелиться. Тело не слушается. – Что произошло? – Я...не понял до конца. Что-то про тромб, приступ. Не помню, честно, – он смотрит на бледное лицо с впалыми щеками. Лёгкая розоватость ушла, оставив лишь синие мешки и серые острые скулы. Но озера полны надежды, как будто где-то там наступила весна. – Я перепугался так, чуть сам со страха не умер. Не делай так больше, ладно? – он сильнее сжимает чужую ладонь. Несколько горячих капель падают на кожу. Только сейчас он замечает, что по чужим щекам бегут тонкие дорожки слез, прерываясь на остром подбородке. Как водопады. Солёные водопады блаженного облегчения. – Не плачь. Тебе не идёт. – Извини, – он тихо смеётся, вытирая слезы рукавом свитера. – Просто я рад, что ты со мной. – А я, кажется, не разрешал тебе оставаться. Ты ведь даже не извинился за то, что тогда умер. Что оставил меня в той богом забытой квартирке. Я тоже плакал, когда курил на нашем балконе. – Прости. Прости меня, прости. Я могу повторить это столько раз, сколько пожелаешь. Только не прогоняй меня сейчас. – А потом? – Потом я сам не уйду. – Ты повторяешься. – Знаю. – Ты ел? – Да. – Что? – Хватит этих вопросов, – он хмурится, но в глазах тепло. Там не сизый дым от дешевой сигареты, там лёгкие порывы от ярко горящего огня, который согревает изнутри. – Этот уже пятый за сегодня. – Я ведь волнуюсь. Я не могу постоянно находиться рядом сейчас, и мне нужно знать, что ты в порядке. – Я в порядке. – Хорошо... – объятия мягкие, как вата. Они короткие, всего шесть секунд, но ладони приятно колет, сердце искрит. Он снова может касаться его. Как раньше. Они делят на двоих плитку шоколада с миндалем, наблюдая, как солнце за окном последними лучами освещает крыши города, прячась от луны, что уже движется по синеющему небу, оставляя позади маленькие звезды.