wonderwall

Багряное небо отражалось на безупречно чистом лезвии меча. Учитель всегда напоминал о важности вытирать клинок после битвы, пусть даже своей одеждой. Точные движения, плавные, словно полёт бабочки, в воздухе снова мелькает взмах блестящего лезвия и самурай встряхивает головой, чтобы убрать упавшие на лицо пряди. — Ты неплохо сражаешься. — Смешок, почти презрительный, прищуренные глаза с ехидной ухмылкой. — Спасибо. — Искренне отвечает Кадзуха, садясь на траву и заправляя волосы назад. — Давно ты здесь? — Достаточно. Скарамучча усаживается рядом, недостаточно близко, чтобы касаться его хотя бы кончиками пальцев, опускает руки на колени и молча сидит, глядя на рдеющий закат. Эти места каждый раз отзывались в нём тупой болью. Много раз он пытался вернуться сюда, забыть обо всём, начать заново, но каждый раз, глядя на этот закат, сердце сжималось от ненависти. День за днём он любовался кленовыми деревьями в роскошном храме, небо было такого же алого цвета, и он думал, что оно всегда должно быть таким. День за днём он ждал, пока тяжёлые ворота храма откроются и ему снова дадут свободу воли, силу, власть, он снова будет нужен, снова будет любим. Но этого не случилось. Кленовые листья стали ему отвратительны, а пылающий закат теперь виделся ему в кошмарах. Глядя на алеющее небо, он прикрывал глаза и сжимал кулаки, прерывисто вздыхал, пытаясь избавиться от этого чувства. Наверное, проще было совсем ничего не чувствовать. Все чувства приносили ему одну лишь боль, он ненавидел свою беспомощность, ненавидел свой гнев, ненавидел свою способность испытывать отчаяние. Казалось, будто всегда беспрерывно стремишься к чему-то, большому и великому, ты бежишь к этому, раздирая пятки в кровь, позади тебя — пустота, а впереди — бесконечность. А если остановишься, то кажется, что тебя разорвёт на куски, кто-то или что-то, может даже оно, жестоко накажет за то, что сдался так быстро. Но где конец этой истощающей гонке, где её пределы, или на самом деле она эквивалентна всей жизни? Куникудзуши не знал ответа на этот вопрос. Скарамучча не знал и чувствовал, что никогда и не узнает. — Я люблю смотреть на закат после тренировок. — Мягкий голос вырывает его из своих мыслей, заставляя повернуть голову и приоткрыть уставшие глаза. — Небо такое безоблачное, а ветер в такие вечера обычно самый приятный. — Я не люблю закат. — Сдавленно перебивает его Скарамучча, сильнее сжимая кулаки. Кадзуха отрывает взгляд от неба и пристально смотрит ему в глаза. Вглядывается, словно пытаясь отыскать там что-то, возможно, ответ на вопрос, который никогда не будет задан вслух. Его глаза опускаются на слегка подрагивающие бледные руки. — Давай я посмотрю. — Спокойно говорит он, протягивая руку, аккуратно, словно боясь спугнуть загнанного в угол кота. Скарамучча разжимает кулаки и неуверенно протягивает ему ладони, затаив дыхание, но беспокойство проходит, когда он чувствует мягкое прикосновение чужих рук. Кадзуха проводит пальцем по рваным следам от ногтей. — Зачем это? — Так же спокойно спрашивает он, обхватывая холодные ладони своими и нежно поглаживая. — Что «зачем»? — Резко отвечает Скарамучча, отворачивая голову, но не выпуская ладоней из его рук. — Эта злость. На что ты всегда так злишься? — Много причин. — Скарамучча снова бросает взгляд на него. Желание огрызнуться вдруг сменяется обволакивающим спокойствием. Когда он видит его лицо, кажется, ничего больше нет в мире. Кровавый раскалённый закат становится таким же завораживающим, как тогда, в храме, кленовые листья, мягко падающие рядом с ним, больше не вызывают свинцовой тоски. Всё ощущается совсем иначе рядом с ним. — Кадзуха, что ты чувствуешь? — Вдруг спрашивает он, вырывая ладони из его рук и недовольно поджимая губы от неожиданно вырвавшегося вопроса. — Сейчас? — Да. — Мне хорошо. Скарамучча хмурится, опуская голову. — И как это — «хорошо»? — Это как мягкий бриз, обволакивающий тебя с головы до ног. А потом опускаешься в воду и она принимает тебя полностью, ты чувствуешь абсолютное единение с ней. Ты чувствуешь спокойствие. Мне хорошо, когда мне спокойно. С тобой мне хорошо. Скарамучча молча слушает. Он вдруг подносит руку к груди и тихо спрашивает: — Думаешь, я могу это почувствовать? Кадзуха ласково улыбается. — Конечно, можешь. Иногда он не верил его словам. Искренние, полные светлой надежды слова блуждающего ронина казались ему обжигающей ложью. Так много раз он был предан, так много раз был оставлен совсем один, что ему с трудом верилось в свою способность поверить кому-то снова. Но несмотря на это, он уже который вечер подряд сидел у осыпающегося клёна, обняв колени руками, и слушал рассказы бывшего самурая о его странствиях. Каким же прекрасным был мир в его устах, и каким мрачным и горьким он виделся ему самому. — Ты ведь человек, в конце концов. — Добавляет Кадзуха после недолгого молчания. Скарамучча мрачнеет, раздражённо вздыхая и снова отворачиваясь, теперь уже всем телом. — Ты знаешь, что это не так. — Тихо произносит он. В голосе слышится то ли негодование, то ли печаль, то ли тяжёлая усталость. Ему кажется, будто Кадзуха замолкает на целую вечность. Он слышит его размеренное дыхание за спиной, пока не вздрагивает от того, как чужое тело примыкает к его, руки бережно ложатся на его грудь. Он замирает, чувствуя запах морских волн и кленового дерева. Его запах. Мягкие волосы щекочут его шею. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце. — Шепчет он ему прямо на ухо, медленно и нежно. Неспешный поцелуй, оставляющий влажный след на его шее. Бывший самурай опускает голову на его плечо, прикрывая глаза. В мыслях обоих сейчас только одно: желание находиться рядом. Оставаться рядом. Я не хочу, чтобы ты уходил. Думает Скарамучча, но не решается произнести этого вслух. Его веки медленно смыкаются. Не оставляй меня. Прошу тебя. Его губы приоткрываются в порыве заговорить, но он снова сохраняет молчание. По телу разливается чувство, которое он так давно позабыл. Чувство, заставляющее его пальцы дрожать, не двигаться, чтобы не разрушить этот момент. Момент, когда странствующий самурай обвивает его руками и прижимается к нему так близко, так осторожно, но так нетерпеливо. И словно тогда, в храме, уже уходящий закат вдруг видится ему чарующим волшебством.