куколка

Коридор за коридором, проём за проёмом. Раздаются тяжёлые и поспешные шаги, тут и там мелькает тень тёмной фигуры, которую отсвечивал только свет луны, заставлявший металл блестеть так же сильно, как и встроенные в роботизированные глаза фонарики. Карл определённо был взволнован. Если бы он был человеком, нахождение в этом месте вызывало бы у него мурашки ужаса… что уж говорить, если даже его упоминание вызывало оцепенение у всех его знакомых. И даже если робот прекрасно помнил, с какой целью его сюда отправили, его всё равно не покидало ощущение того, что ему не положено находиться здесь и данный «приятный визит» может стоить ему работы… или чего-то ещё более незаменимого. Тем не менее, это всего лишь ощущения. Именно поэтому геолог без всякого промедления перебирал недлинными ногами и заглядывал в каждую комнату в надежде найти хотя бы намёки на то, что ему было необходимо — архив с документами. Конечно, лишь заглянув в зазор, не всегда можно было понять сразу, что ожидает робота внутри. Карл не страдал от суеверий и галлюцинаций, поэтому без лишних сомнений по возможности проникал в комнату и обследовал её. Комната за комнатой, пока за спиной неимоверно громко и назойливо скрёбся иррациональный страх обнаружить что-то из ряда выходящее в этом убогом месте, однако, никак не мешающий зарождающемуся азарту где-то внутри груди. Словно постепенно курс сбивался, а контроль выскользал из металлических рук, пуская задачу на самотёк — вечные развилки из помещений, гробницы засекреченной информации пленили, пугали и завораживали. Дверь с негромким, но отдающим слышимым эхо хлопком ударяется об стену, из-за чего крошится штукатурка. Одного взгляда достаточно — мастерская. Легко опознаваемые детали роботов, капли красной и следы чёрной крови на полу и стенах, по удивительному совпадению оканчивающиеся у ног человеческого творения, освещавшего комнату жёлтыми фонарями, множество запятнанных хаотически разбросанных инструментов, упавшая на пол книжная полка и какая-то нетронутая временем кружка на столе вместе с незавершённым проектом. Покой и законопослушность давно покинули это место, захоронив Творца в собственной грязи и безумстве, позволив ему развлечься напоследок. Это нисколько не печально и страшно, лишь отвратительно. После архива мастерская была первым местом, где могла находиться нужная информация, именно поэтому Карл успешно игнорирует интерьер, по которому можно сделать вывод, что здесь было совершено что-то коварное и негуманное, и направляется к столу, отталкивая стул с силой, из-за которой он незамедлительно переворачивается. Шуметь он не боялся. Чертежи, детали, инструменты, заплесневевший кофе, кровь. Не то. Руки медленно перебираются к шкафчикам, перебирают предметы там, но шахтёр всё ещё не обнаруживает желаемого. Приняв решение поднимать упавший шкаф в последнюю очередь, взгляд медленно осматривает комнату, пока вынужденно не останавливается на самом тёмном и незаметном углу комнаты, замечая подозрительно знакомые фрагменты ног. — Вы в порядке?.. — Шепелявый голос совсем не похож на себя, кажется, от долгой давящей тишины и откровенного удивления. Первое и самое быстрое предположение — за баррикадами полусгнившей мебели нуждавшийся в помощи робот. Ответа нет. Именно поэтому Карл медленно приближается к загадочному углу, проливая всё больше и больше света на детали робота, от которого ему точно было не по себе даже издалека. И не зря. Под станком у самого угла, прикованный головой к стене, лежал он сам. Это была практически идентичная ему копия тела, его корпус, его руки, его ноги, его голова с его каской и его глазами. И это нечто неестественно полусидело на полу со вскрытым корпусом, из которого виднелись знакомые трубки и механические «органы», и двумя отверствиями во лбу и груди, вовсю истекавшими чёрной жидкостью когда-то. Его полная копия. Мёртвая копия. Робот незамедлительно предпринимает попытки вытащить тело из-под стола, что легко даётся ему лишь с гулким лязгом и скрипом. Выпрямляет его на холодном полу, расставляя практически нетронутые помимо царапин конечности в стороны, и поднимается на ноги, оценивая общее состояние условного себя издалека, игнорируя зачатки своих человекоподобных иррациональных эмоций и подозрительной, по сути, невозможной тошноты. Вскрытый корпус с практически нетронутыми внутренностями, два пулевых ранения, повредившие твёрдый материал каски и металл, оставшиеся где-то глубоко внутри, и абсолютно пустой потухший взгляд. «Карл» был убит и, по общей оценке, шансов на включение больше не имел. Но это не вызывает на лице настоящего ни капли раскаяния, сожаления или ужаса, напротив, в его резко опустевшей голове зарождается нечто иное, чего объяснить он вовсе не мог. — Кто-то определённо сыграл с тобой злую шутку… — сквозь слабую улыбку шепчет геолог, невольно озираясь и замечая, что дверь по инерции практически полностью прикрылась, мимолётно думая о том, что теперь точно не желает незваных гостей, игнорирует весь этот шлак и присаживается на корточки возле бездыханного тела, рассматривая его поближе, гораздо ближе, пока из шёпота исчезает покровительская доброта. — Видимо, эволюция обошла тебя стороной, если ты не смог справиться с этим. Неведомая сладость поселилась в базовых алгоритмах, затмив все негативные эмоции. Что-то радовало его в этой, казалось бы, ужасной и максимально неправильной находке, после которой он должен был сбежать, отказавшись от первоначальной цели, после которой его жизнь погрязла бы в омуте мерзких вопросов, ответы на которые крылись, вероятно, здесь же, после которой его жизнь не была бы прежней. Может быть, так и будет. Но не сейчас, пока внутри играет азарт и бушует интерес, отвратить которые невозможно. Металлические пальцы бережно прижимаются к холодной груди «шахтёра», словно с мотивацией изучить причину поломки… тем не менее, как бы громко робот не кричал у себя в голове, что он увлечён исследованием тела, это никак не скрывало лёгких бесцельных поглаживаний, постепенно опускающихся всё ниже и ниже. Взгляд изредка проверяет чужое нисколько не реагировавшее пустое лицо, затем скользя вдоль несопротивлявшегося тела обратно к своим блуждавшим пальцам, по случайности поддевшим корку засохшей крови, погрузившимся в полость корпуса и прикоснувшимся к оголённым органам. Одежда как раз болталась на уровне таза, оставляя минимум работы. Любопытно. Оставляя немногочисленные следы чужой крови от вспоротого живота, рука заинтересованно скользит к тазу, изучая каждую царапинку, каждое повреждение, ненавязчиво стягивая остатки одежды с мёртвого «робота», ради чего Карлу пришлось даже подключить вторую более отдалённую руку. Двойник оказался полностью обнажённым, пока его шмотьё с негромким хлопком отлетает куда подальше. Внутри булькал неординарный восторг, разливаясь по всему металлическому телу, чуть более нависнувшему над мертвецом и кажется, совсем потеряв в своём «изучении» непосредственную суть изучения. Одна рука выводит неведомые узоры на продырявленной и покрывшейся кровью грудной пластине, пока вторая имеет честь остаться там же, между ног «геолога», поглаживая гладкий металл, дразняще заскальзывает дальше и дальше — робот словно не понимал того, как верно и упрямо пересекал порог тех действий, которые этично совершать над бездыханным телом. Что-то неведомое преследовало его с тех пор, как он оказался здесь. Нет, не интерес заставил его остаться здесь, точно не интерес заставил вести его подобным образом, заставил проигнорировать тот факт, что здесь погибла его буквальная копия, не бежать за помощью или, по крайней мере, просто бежать отсюда. И даже те «ласки» и «ухаживания», прямо сейчас никак не скрываемые со стороны единственного в настоящий момент разумного существа в этой комнате к самому же себе, не стали заслугой странного интереса. Подозрительно жарко. Интересно, это воздух так раскалён или же сам Карл? Становится ещё жарче, когда пальцы на уровне чужого паха окончательно заскальзывают глубже, прижимаясь к промежности. Всё ещё никакой ответной реакции. Шахтёра пробивает на лёгкую улыбку и тихий смешок вперемешку с горячим вздохом — даже здесь они были идентичны. Поэтому, распоряжаясь чужим телом словно своим и не желая медлить, робот прикусывает губу и, сжимая своей ладонью край грудной пластины, вводит средний палец в металлическое тело, чувствует, как его обволакивает приятный мягкий материал. Это откровенно возбуждало. Интересно, как давно здесь лежал его мёртвый клон? Интересно, был ли у них шанс встретиться вживую, не таким образом, или во всём этом важную роль сыграла конспирация? Впрочем, прямо сейчас для Карла это не играет никакого значения. — Какая прелесть… — едва вожделённо и с незаметным трудом шепчет он, прожигая взглядом ласкаемую грудь, без какого-либо стеснения двигая толстым абсолютно сухим пальцем, проталкиваясь всё глубже и глубже, насилуя мёртвое металлическое тело. Стыдно перед «Карлом» не было, напротив… он был бы не против, если «он» распахнул свои глаза, часто заморгал, приводя свои находящиеся под вопросом процессы в норму, и увидел, что с ним проделывают прямо сейчас, осознал, что его будет ждать впереди и что он это уже ни в коем случае не избежит. — Словно жемчуг… н-нет, алмаз… Когда длина среднего пальца закончилась и глубокие издевательские толчки ладонью совсем опостылели, шахтёр полностью останавливает движение и, будто в очередной раз то ли по глупости, то ли по собственному безумию выжидая тот момент, когда его двойник хоть как-то отреагирует на дерзкое растление его покорно подчиняющегося тела, он коротко хихикает и подставляет к анусу указательный палец, с иллюзорной неторопливостью пытаясь ввести и его. Это даётся ему с трудом, но результат оправдывает себя — проникновение приносит ему мерзкое удовольствие, а небрежные затруднённые толчки заставляют что-то ожидаемо встрепенуться внутри, отчего в собственной одежде становится слишком тесно. Всё же до предела раскалено было только тело геолога, подчинившегося каким-то больным идеям и никогда до этого не известным желаниям, неожиданно пробившим его корпус и голову насквозь, словно пули пробили «Карла», даже не подозревающего, какой безумец прямо сейчас нависает над ним, постепенно стягивая свою одежду и трахая его двумя пальцами с этой несползающей улыбкой — в чём суть и проблема, если никто не будет раскаиваться? Освобождая немного разработанное пальчиками пустое и желанное пространство, робот успешно избавляется от собственного комбинезона и нижнего белья, уже не пытаясь оправдать себя тем, что именно жара послужила причиной такого поведения, и бесцеремонно взваливается на мёртвое нечто, усаживаясь прямо на оголённый корпус собственной копии, с назойливой мыслью ёрзая на чужих «органах» и немедленно наклоняясь к чужому лицу, обжигая его своим уже заметно рваным дыханием, заглядывая в абсолютно пустые и мёртвые глаза. Ему нужно ближе. — Куколка… — ладони словно любяще обхватывают лицо «робота», пока большие пальцы насильно проникают в закрытый рот, пытаясь его открыть. Ровные аккуратные зубки и тёмно-красный язык. — Ты как куколка… я не удивлён, что ты гниёшь здесь… но не переживай, я нашёл тебя… — нервно хихикает он, ещё раз скользя внимательным взглядом по чужому лицу, идентичному своему, только безразличному, тупому, неживому. Сквозь вздохи облизывается — и целует «Карла» в губы, бесстыже проникая языком в чужой рот, изучая его так же, как маленькую дырочку, но всё ещё не получая никакой взаимности. Это настоящий тягучий триумф — заполнять чужой, но не совсем чужой рот своей слюной, ласкать мягкий язычок и покусывать не менее мягкую и нежную губу со страстью, которую шахтёр, кажется, никогда не испытывал прежде. Затем отстраниться, схватив бездыханную копию за шею, приподнять его корпус, даже не замечая занесённый кулак. Резкий лязг металла, за которым следует ещё один — тело безучастно упало на пол, не почувствовав боли. Желание одурманивает. Как и куколка, которую хочется как следует разъебать. Желание взять контроль над ничтожной и стопроцентно уязвимой копией себя нисколько не настораживало, казалось абсолютной нормой, словно необходимость в контроле и доминации была естественной, словно рациональное и сделанное человеком разумное существо озверело, увидев возможность воспользоваться, надругаться и восполнить пустоту душевную, которой, как казалось раньше, никогда не было. Может быть, её и правда никогда и не было, но прямо сейчас Карл ни в коем случае не может себе отказать, не может остановить себя, вознося тяжёлый металлический кулак раз за разом, пока разбивается стекло и брызжет кровь. Лицезрение того, как чьё-то наглое лицо превращается в кровавое месиво, конечно, всегда приводило в восторг, но робот никогда не подозревал, что, увидев на месте кровавого месива своё же лицо, это заведёт его в тысячи раз сильнее. Насилие ради насилия. Насилие над собой, превратившееся в буквальное насилие над собой. Облизывая губы, геолог поспешно переходит к самому желанному, прижимая ноги «Карла» к своим бёдрам, вжимая ладонь в его шею как бы с глуповатой надеждой на то, что ему будут оказывать сопротивление, и немедленно проникая в него, сразу же ахая и стискивая зубы от ощущения того, как внутри него невероятно нежно и мягко, словно в какой-то секс-игрушке, которой, конечно, робот не являлся — в отличие от его мёртвой копии, теперь пригодной только для того, чтобы быть использованной, изнасилованной и вновь выброшенной, впитав в себя боль и страх, рассеяв его по пустой заброшенной мастерской. Хоть «геолог» и не оказывал никакого сопротивления, это всё равно не спасло его от того, что его бездыханное тело несколько раз ударили затылком об холодный пол, оставляя на прочной каске вмятину, не спасло и от жадной металлической руки, вновь забравшейся в полость в груди и нащупавшей голосовой аппарат где-то в основании горла, который тотчас с небольшим трудом вырвали и отбросили в сторону, пока Карл с дрожащей улыбкой и жаждой большего бесстыже вдалбливался в холодное металлическое тело, с каждым толчком прерывая звон металла рваными жадными стонами. В жажде большего заключалось не только удовлетворение половых потребностей, он не мог просто трахнуть — этого было бы насмешливо мало. Механическое тело одновременно так просто и так сложно. В основном Карл похож на человека только благодаря процессору и микросхемам в его голове, похож тем, что на самом деле такое же дикое животное, кожа которого так тесна, так сильно чешется, вынудив наконец вырваться наружу, но и его тело тоже отчасти человеческое. Металлические пальцы толкаются ниже, раздвигая многочисленные повреждённые трубки, являющиеся сосудами, внутри которых застыла чёрная кровь, и обнажает для себя настоящую блажь для глаз, анатомический триумф, шедевр, к которому была приложена рука не механика, а гениального творца. Такой же шедевр, который прямо сейчас отлично справлялся со своими функциями и поддерживал жизнедеятельность внутри нависшего над трупом робота, разве что «лёгкие» теперь сокращались гораздо чаще, заставляя шахтёра пыхтеть и рвано хихикать. Карл хотел уничтожить работу художника, разобрать «робота» по кусочкам, раскрошить его и не оставить от него ни следа как акт доминирования над худшей версией себя, как демонстрация своего превосходства над бессмысленной грудой металла, не справившейся со свинцом. Взгляд бегло осматривает лежащие под ними осколки стекла от разбитых окуляр. На лице геолога появляется улыбка — он нашёл идеальный. Держась за «Карла» покрепче одной рукой, дабы не прекращать толкаться в его податливое тело, пальцы аккуратно хватают самый большой и острый осколок. — Как жаль, что ты не можешь сопротивляться, — рвано хихикает шахтёр в очередной раз, сначала проведя осколком по чужой щеке, пытаясь приласкать, а затем с глухим звоном постукивая им по краю полости. — Мы сделаем из т-тебя настоящую куколку, да?.. В голове роятся дикие стаи бессвязных мыслей и навязчивых бредовый идей, концепций унижающего насилия, которые вылетают грязными выдохами через не менее грязный рот, пока осколок медленно проходится по «сосудам», так наигранно и нетерпеливо бережно, как насильник может играться с девственной жертвой, гладит обнажённые внутренности, затем царапает их, прекрасно зная, что трубки достаточно плотные, чтобы выдержать такого рода издевательство. Окровавленные пальцы сжимают окровавленный осколок покрепче — некоторые трубки после приложенных усилий рвались с небольшим лопаньем, проливая больше крови внутрь и на металлические пальцы, но даже этих усилий было слишком мало из-за резких ритмичных толчков, едва ли не выбивавших «орудие труда» из едва дрожащих механических рук. Карл хотел насладиться всем и сразу — время не обременяло его мысли прямо сейчас, сейчас обезумевший от похоти разум был порабощён идеей воспользоваться, унизить, уничтожить. Из уст вырывается дрожащий вздох, когда осколок всё-таки выскользнул из мокрой липкой хватки и погрузился глубоко внутрь полого тела двойника, как и разъярённо двигавшийся член геолога. Ответная реакция мгновенна — ярость. Рука тоже идёт глубже, но не ищет осколок, а сжимает многочисленные трубки, подмечая, что насос, перекачивавший чёрную жидкость внутри «робота», изначально был изъят, что расстроило ещё сильнее. Ошмётки меди и резины резко и практически без каких-либо усилий оказались в сжатом кулаке, вновь раздался безучастный звон металла, столкнувшегося с холодным полом, шахтёр жадно облизывает губы. Этого ужасно мало, он хочет разодрать кровеносную систему своей копии, истерзать его внутренности, чтобы стало очевидно, что он пуст и ничтожен перед лучшей версией себя, чтобы ему стало невероятно стыдно — именно поэтому в какой-то резкий момент «сосуды» стискивают зубы. Вжимаются, разрывают, на губах тает сладковатый привкус собственной крови, и восхваляемый процессор утопает в экстазе, из-за которого бёдра Карла наращивают темп, таз вжимается в чужой до упора с надеждой проникнуть ещё глубже, разорвать металл на куски. Кровь кипит от желания, свои же стоны ужасают тем, насколько они больше не похожи на свои. Боже, он бы кончил прямо сейчас. — Куколка, куколка, я возьму тебя, куколка… — хрипит геолог в перерывах между терзанием внутренностей, слизыванием крови и сплёвыванием слюны во вскрытый корпус «Карла», что, по сути, никак не отличалась от крови, постепенно утопая в экстазе и беспрерывных толчках в сухое послушное тело, чувствуя, что за углом его поджидает непрошенный оргазм. Слишком непрошенный, он не готов заканчивать свои игры так рано, пока он лишь изнасиловал и слегка растормошил мёртвое тело, он не готов заканчивать, пока робот ещё узнаёт в лежащем под собой безжизненном теле себя. Именно поэтому, едва ли не срываясь на обезумевший животный крик, Карл мгновенно останавливается и вытаскивает, садясь на колени, мерзко хихикая и поглядывая на лицо «шахтёра», ожидая увидеть там естественный дикий страх. — Ах, где же мои манеры? Нам определённо нужно познакомиться поближе, не так ли?.. Ему нужно приложить нечеловеческие усилия, чтобы отстраниться от тела для утех и своего наслаждения, нависнуть над ним, но робот прекрасно знает, что это лишь к лучшему, это сделает демонстрацию силы ещё фееричнее, что теперь у него появились шансы разъебать свою милую копию до неузнаваемого состояния. Взгляд бегло озирает мастерскую, на лице застыла коварная улыбка. Мастерская — прекрасное место для уничтожения того, что было здесь создано, все инструменты, способные к созиданию, превращаются в грязные игрушки, причиняющие боль и деструктивный хаос в красивых созданиях. О, как же Карл нуждался в этом хаосе, как же он хотел превратить прежнюю версию себя в ничтожество, в неузнаваемую массу, которая вызывает лишь слёзы и страх перед тем, кто предал мораль и отдался похоти, решившись на такой акт бессовестного насилия. Облизывая губы, шахтёр делает несколько слепых шагов, пока рука натыкается на топор. Нужда в обладании, унижении и насилии вскружила голову и раскрошила её на мелкие части — устоять перед неспособным к сопротивлению и осознанию телом невозможно. Лишь многочисленные идеи о том, как сделать расправу кровавее, жёстче и безумнее скреблись внутри головы, расползались, словно черви, и болезненно впивались в пах, мотивируя сделать всё ещё быстрее, откинув и так максимально примитивные мысли. — Ах, как же т-тебе не повезло… — бормочет Карл с похотливой дрожащей улыбкой, рассматривая топор. Он хотел разговаривать с трупом с надеждой на то, что это вызовет ещё больше страха, что это подкрепит напряжение в воздухе и внутри механического тела, что «Карл» вот-вот начнёт дрожать и молить о пощаде таким же шепелявым голосочком… впрочем, может, у бедняги и правда был бы такой же голос, но такой же ли голос у Карла теперь? Геолог практически рычит, облизывая свой триумф, покусывая его и выпивая его кровь до последней капли, оставляя его себе и только себе, — что я у-умею обращаться с топором… Топор почти такой же, как и кирка — может впиться и застрять навсегда, заставить всё тело покрыться инфицирующей ржавчиной, спровоцированной болью, которая захватит контроль над процессором, примитивными алгоритмами, над телом, заставит сгнить и мучительно умереть. До сих пор до ужаса острый. Одного взмаха достаточно, чтобы разрубить древесину, но всё совершенно иначе с прочным металлом, в теории рассчитанным на подобные сумасшедшие случаи, но тем больше веселья и возможностей для робота, разделывавшего и насиловавшего свою копию вдоль и поперёк уже в миллионный раз в своих фантазиях, пытаясь игнорировать текущий ручьём предэякулят. Облизывая губы вновь, геолог целится. Что нуждается в исправлении их небольшого недоразумения как можно скорее? Может, обнажённая полость с таким деликатным расположением «органов», которые превратятся в месиво после первого же удара? В таком случае от «Карла» не останется самого сладкого и торжественного, что завораживало внутренности единственного живого существа в этой мастерской. Он хотел обладать, поглотить ничтожество по кускам, но с единственным хлюпающим звуком мокрых холодных «органов» об лезвие топора всё будет кончено. Шахтёр переворачивает свой первый инструмент обухом и без задней мысли замахивается, попадая чуть ниже вскрытого корпуса, врезаясь в таз. Что-то сладко хрустит, ознаменовав сильную вмятину. Карла это лишь заводит, мотивируя бить ещё и ещё, оставляя вмятины совсем рядом. Вместе со звоном железа и хрустом с каждым усердным ударом по сухому воздуху разносились отчаянно-довольные крики, животные возгласы от лицезрения истерзания собственного тела. Карл совсем сошёл с ума, он знал это, но он не успел понять причину и уже наверняка потерял шанс её понять, отдавшись грязному неведомому желанию, которое горело внутри него, искало волю, причиняло адскую боль ради мгновенного удовлетворения, ради жажды собственной крови. Ещё больше заводила уязвимость, беспомощность — предел этой беспомощности, иначе называемый смертью. Карла возбуждал собственный мёртвый клон, его давно замершие черты так милы, так знакомы, настолько, что от них хочется отречься. Не его черты. Он боготворит его настолько, что насмехается, желая уничтожить, выпить кровь досуха, изнасиловать и порвать, не оставив ни одной милой черты. Его никто не остановит, даже он сам. Он задыхается этой мерзкой похотью и жаждой насилия, в нём не осталось прежнего себя — и, возможно, это неправильно, если считать прежнего себя за настоящего себя. Обух топора ударяется об плечо, затем сдавливает шарниры на руке, словно медный прутик. Был ли «Карл» таким же, как его обнажённый и возбуждённый мучитель, нависающий над ним и неспособный остановить себя? Каким был настоящий «Карл»? Каковой была изначальная концепция, каким животным, какой ужасающей тварью он должен был изначально стать, стал ли? Сделал ли бы «Карл» то же самое, если бы они поменялись местами? Безумие пульсирует в висках, возгласы превращаются в хохот, когда робот понимает, что на самую малость приблизил «геолога» к состоянию прессованного металла. Слишком рано, в этом теле до сих пор кроется много секретов, которых хотел бы прикоснуться Карл, обнажить их, попробовать на вкус и вырвать их с корнем, отбросив в дальний угол мастерской, как ненужную деталь. Хоть и весь «Карл» — ненужная деталь в жизни геолога. Хотелось забраться в его «шкуру», раскрыть корпус целиком и забраться в него с головой, чтобы понять, чтобы увидеть, что он должен чувствовать сейчас — какой дикий страх и волнение сейчас должны кипеть в его механической крови, но, к сожалению, не кипят, выгорев в тот момент, когда его жизнь прервали пули. Хотелось увидеть себя со стороны, но Карл знает, что этот вид не вызовет у него ужаса; обнажённый и уже окровавленный корпус сияет от света луны, едва заскальзывающего в мастерскую из коридора, его движения животноподобные, но он не животное, ведь в глазах вполне себе человеческий огонёк безумия, в голове вполне себе человеческое чувство, человеческий мотив — греховность и похоть. Топор глухо отлетает в сторону, когда у геолога возникает ощущение, что однообразие его взмахов становится надоедливым. Нужна новая игрушка, которая изуродует мёртвое тело ещё больше — хотя, конечно, отрицать то, что топор бы самостоятельно справился с этой работой, бесцельно. — Я ещё не закончил с тобой. — С задором, но строго произносит робот, словно «Карл» смог бы убежать. Если бы смог — он бы изначально повредил его ноги, заставив лежать на месте, ронять слёзы, кричать и впитывать в себя боль идентичного ему существа, способного только на разрушение и насилие, но он сделал это только сейчас, помяв шарниры на красивых ножках в том числе. Глаза-фонарики медленно озирают мастерскую вновь на предмет их дальнейшего развлечения, но сейчас его поиск не незапланированный и бездумный, руководимый желанием причинить больше вреда, наоборот, шахтёр уже знает, уже видит дальнейший сценарий. Наконец, взгляд и шаловливая рука находит столь желанные плоскогубцы. Лишь одного взгляда на этот инструмент достаточно, чтобы представить огромные пятна чёрной крови на нём, чтобы представить, какие вещи будут проделываться, как ржавый металл будет стискивать корпус и конечности «геолога», словно тёплое масло. Пульсирующий член дал напомнить о себе, дав сигнал прямо в голову, ослепив и заставив склониться над телом ещё раз, тяжело дыша от второй волны накатившего возбуждения и мании бесконечного контроля над куколкой. Желание настолько неожиданно ударило в голову, что назвать неловкое движение Карла попыткой склониться невозможно — он буквально свалился с грохотом на тело своего двойника, пачкая конечности в луже крови под телом, что-то простонав и чуть не выронив плоскогубцы из рук. Тем не менее, он вновь усаживается на металлическое тело, игнорируя свои вероятные повреждения от того, как агрессивно и бессердечно он относится не только к чужому, но и собственному телу с того момента, как хлопнула дверь роковой мастерской, в которой шахтёр почувствовал себя как дома, почувствовал себя настоящим и никаким иначе. Свободная рука вновь поглаживает гладкую металлическую грудь, практически не изменённую тяжёлыми ударами топора просто из-за страха, что за одним неосторожным ударом последует ещё один более неосторожный удар, который превратит содержимое обнажённой полости внутри корпуса «Карла» в непривлекательную бессмысленную кашу. Хотелось не только раздавить это хрупкое и уязвимое кукольное и уже такое мерзкое грязное тельце, его хотелось вскрыть, пережевать, раскрошить, вырвать по кусочку, не оставить ничего, вспороть, наполнить своим семенем и проглотить. Для этого требовалось запастись терпением. — Давай посмотрим, что мы ещё можем с тобой сделать, да? — С небольшим умилением тянет робот, не хватало лишь потрепать «шахтёра» за пока что целую щёку. Подобная прелюдия забавляла, но Карл не мог точно сказать, когда она закончится: когда он продолжит своё «изучение», вскроет и иссушит тело до последней капли крови, прикоснётся к своей копии где-то изнутри, или же когда он не выдержит молчаливого напряжения, когда увечья на теле и бесконечная уязвимость соблазнят его вновь и он трахнет мёртвое тело вновь. Постукивая плоскогубцами с яркой улыбкой, робот ведёт инструмент вдоль всего тела «Карла» в попытке придумать на ходу, как их использовать наиболее рациональным, но и наиболее безумно жестоким способом. Всё красиво, всё прекрасно и по-прежнему так достойно внимания, от макушки до кончиков ног: пустое лицо, когда-то успевшее застыть в ужасе и агонии, бёдра, ступни, таз, плечи, запястья… — Какая красивая ручка. — С дрожащим шёпотом произносит геолог, обхватывая чужое запястье и прожигая своим взглядом потухшие глаза с разбитыми линзами. Он медленно тянет её ко рту и нежно целует её, хоть и до поледенения непривычно и неправильно видеть в своей руке полностью идентичную ладонь, с которой хотелось сделать что-то мерзкое, болезненное и отвратительное. Держа её в той же позиции, Карл помогает себе другой рукой, приближая раскрытые плоскогубцы к указательному пальцу. Сжав его у основания и удостоверившись, что инструмент не выскользнет из рук робота, он вновь облизывает губы и, немного прокрутив, мгновенно дёргает рукой вполсилы. Тугие соединения со скрипом оказывают сильное сопротивление, но хватило лишь немного сместить палец в сторону, чтобы соединение треснуло и деталь оказалась целиком в плоскогубцах, пока из ладони вытекали единичные капли крови. Нет, Карл не мог объяснить мотив этого поступка, как и мотивы всех предыдущих поступков, совершённых над его мёртвым двойником, прежней версией себя, над которой и так уже сыграли злую шутку, умертвив и забрав самые важные и дорогостоящие детали. Но он знает точно — если бы он был на месте убийцы, он бы выполнил первую часть плана без промедлений, он бы тоже приложил свою руку к судьбе этого несчастного «робота», но не ради плана, не ради какой-то великой цели, даже не из корысти, а лишь ради собственного наслаждения и успокоения. Ему было мало одного пальца. Палец за пальцем оказывался в луже крови со звоном и бульком, словно он оказался неожиданно зависим от этого звука хруста, с которым «Карл» постепенно терял свои конечности, — на деле же это действие лишь немного напомнило роботу о его кропотливой работе с драгоценными камнями. Но сравнятся ли какие-либо драгоценности с этой прекрасной неподвижной куколкой, которую можно ранить и травмировать, не жалея её ни на долю секунды? В тот момент, когда пальцы кончились, он осмотрел свою работу. Теперь ладони выглядели максимально странно и пусто, хоть эту пустоту и пытались заполнить восходящие пузыри чёрной крови, без конца пассивно стекающей на холодный пол. Но разве геолог может заканчивать на этом? Хотелось вырвать больше кусков, сделать «робота» ещё меньше, невиннее и уязвимее в обезумевших от желания глазах, из-за чего шахтёр подсаживается немного ближе, вновь садясь на вскрытый корпус, и крепко обнимает металлическую руку, сжимая её в районе плеча коленями. Это прекрасная ручка, которая когда-то держала в руках кирку Карла, выкапывала минералы вместо Карла, жила и дышала вместе с остальным металлическим телом вместо Карла, была вместо Карла. Но сейчас лжец лежит здесь, брошенный, убитый и оставленный наедине с судьбой истечь кровью и заржаветь. Шарниры в районе плеча знакомо хрустят, и робот уже знает что делать. Обрываются провода, сосуды, крепления, мышцы и кости, словно изношенная ткань. По потертостям можно понять, что эта прекрасная ручка использовалась долго и интенсивно, но, конечно, не настолько интенсивно, как сейчас. Она не нужна шахтёру, из-за чего конечность просто летит на пол вместе с металлическими вырванными пальцами, такая же бесполезная и бессмысленная, как и загробная жизнь «Карла» в заброшенной мастерской. Жалко ли? Нисколько, он этого заслужил. Член непристойно упёрся головкой в торчащие из груди мокрые извивающиеся «сосуды», и только сейчас щёлкнул переключатель с жажды насилия и крови на жажду физического удовлетворения, секса с этой прелестной куколкой, пока в теле двйоника осталось что-то, рассчитаное на это. Впрочем, вскрытый корпус, наверное, не может быть рассчитаным на то, чтобы в него пытались засунуть хер, но лишь по воле случая Карл уже активно двигал тазом и толкался внутрь, пытаясь сосредоточиться. Многочисленные уже растерзанные и вскрытые трубки с кровью тоже неплохо справлялись, лаская чувствительный орган и не оказывая никакого чрезмерного сопротивления, но, вероятнее всего, на такой приятный эффект повлияла послужившая смазкой кровь, запачкавшая весь пах знакомой чернотой. Ощущение крови заводило ещё больше и окончательно сводила с ума. Геолог немного наклоняется и изгибается, сжимает уцелевшие плечи «робота», начиная насильно трахать его внутренности, кажется, уже вовсю упираясь то ли в пищевод, то ли во внутреннюю стенку корпуса, но незначительная боль заставляла его лишь удовлетворённо стонать, не жалея ни собственного члена, ни «органов» мёртвого клона. Но когда его едва ли не смыло второй волной приближающегося наслаждения, он вновь вынудил себя остановиться и наконец оставить изувеченные всевозможными способами внутренности в покое, едва ли не кончив внутрь, акцентировав своё внимание на том, что сейчас его раздражает в этом прекрасном обнажённом теле больше, нежели возбуждает. Взгляд вновь переходит на прекрасное кукольное личико мёртвой твари. Лишь небольшие вмятины от кулаков и разбитые линзы отличали фальшивого Карла от настоящего, и этого было несомненно мало. Это личико говорило за хозяина поношенного тела, умоляло робота обесчестить, сломать, стереть в порошок, чтобы геологу попросту не было мерзко смотреть в изуродованное собственноручно изображение. Мерзко, потому что слишком мало, потому что слишком похож. Пальцы медленно поддевают ремешок и с небольшим усилием стягивают его с каски, оставляя «шахтёра» без глаз. Хотелось бы порвать, растерзать на куски до необратимого состояния. Так бесит. Без глаз он абсолютно слеп, он не увидит дальнейших зверств, но всё ещё почувствует их своим ущербным тельцем. В груди больше не присутствует напряжения или какого-то страха, которые были у Карла до того, как он по ошибке зашёл в мастерскую. Кого он должен бояться, если способен на крайнюю степень насилия над существом, больше не способным дать отпор, если способен изнасиловать и уничтожить собственную мёртвую копию, оказавшуюся здесь при необъяснимых обстоятельствах, существующую при необъяснимых обстоятельствах, но распалившую в озабоченной голове пожар ранее неизвестных возбуждающих чувств и желаний, которые хотели пробраться наружу здесь и сейчас, наброситься и растерзать жертву вместо окровавленных и дрожащих от влечения металлических рук. Но нет, нет, этого мало, его всё ещё можно узнать лишь по одной каске, от которой надо как можно скорее избавиться. Карл хорошо знает, что её можно снять и потратить меньше времени, но для этого всё ещё нужны нечеловеческие усилия… как раз те, которые у геолога имеются. Он встаёт на ноги снова, и по мастерской раздаётся звон тяжёлых шагов, оканчивающихся в тот момент, когда робот вжимает свою ступню в районе ключиц своего двойника, чуть выше вскрытого корпуса, и обхватывает руками края каски «Карла». Прикладывая эти усилия, шахтёру было до невыносимости смешно — они были идентичны не только телом, но и «мозгами», работой процессоров, что лишь разжигало ярость внутри Карла, разжигало интерес и ещё большее желание причинить вред во благо своего удовольствия и пресвятого ничего. — Покажи… своё личико! — Уже немного раздражённо ворчит он, продолжая тянуть с опаской, что робот попросту вырвет голову и на этом всё веселье кончится. Это идёт не по его плану. Из уст вылетает первое ругательство, как только голова безучастно и очень болезненно врезается в пол, а каска оказывается в металлических руках. Сначала осматривает каску со вмятиной на затылке, хмыкает, понимая, что она тоже абсолютно идентична, и мельком смотрит на бедняжку, лишившуюся привычного облика и защитной оболочки по совместительству. Теперь он обнажён, обнажён полностью перед своей извращённой копией, теперь у него нет и шанса что-либо скрыть, хотя, как в итоге оказалось, прятать особо нечего. Так мерзко, мерзко, потому что дотошно знакомо. Шахтёр некоторое время стоит на месте, пытаясь отдышаться и хоть немного привести чувства в порядок, пытаясь не смотреть на лицо, не смотря на лицо, лишь бы куда-нибудь, но не на лицо. Нисколько не стыдно, он знал, что так и произойдёт, что реакция будет именно такой. Стоять ровно становится немного труднее — ему осталось гораздо меньше, чем он предполагал изначально. Продолжая держать каску в руках, словно последний идиот, в полутьме замечает блеск зубчиков настольной пилы. Отдавать себе отчёт становится труднее. Это была искра, неуловимый миг — и Карл осознал, что в его голове роится колония безумных и откровенно ебанутых идей, словно пчёлы, которые жужжат, жужжат и затем впиваются в кожу, исчерпывая себя во имя своей Королевы. Но осознание осветило ему путь слишком поздно, когда пила вовсю работала (превеликое чудо, что она не была обесточена, иначе всё закончилось бы гораздо раньше), из собственного рта вылетали животные оскорбления и примитивные желания, а ставшее немного легче металлическое тело позорно лицом вниз вжималось не только в стол, в сантиметрах от работающей едва ржавой пилы, но и в смазанных кровью пах насильника, сотворившего с несчастной душой все эти зверства, который был готов, попросту жаждал насладиться всем и сразу в последние минуты их общего веселья, насытиться до последней капли, хоть теперь робот прекрасно видел, что процесс уже запущен и он необратим, что он захочет большего. Рано или поздно. Почему здесь находится пила? Откровенно ебанутая идея. Громкий противный скрежет резьбы металла по металлу, впивается, поддевает, рвёт, треск и брызги крови, которые иногда прекращались из-за слишком резких толчков, из-за которых лицо соскальзывало и пила неумолимо пыталась растерзать тоненькую шею. Кажется, геолог успел несколько раз поцарапать свои пальцы, пока пытался прицелиться и лишить «Карла» лица окончательно. А что, если за ним тоже когда-нибудь придут? А ведь придут, он это чувствует, он уже это знает, понимая, что скрывается за тайной его существования и работы. К чёрту этику и морали — тело робота такой же расходный материал. Это не страшно. Но будет ли какой-то ещё Карл, который найдёт его бездыханное и индифферентное ко всему происходящему тело, поцелует, назовёт куколкой и воплотит все свои не менее грязные фантазии, растерзав на части и вырвав сердце от простой скуки? Будет ли он, настоящий, готов к этому, будет ли понимать, видеть, чувствовать? Будет ли он чем-то лучше того Карла, чьё тело сейчас бьётся в конвульсиях из-за рваных толчков и немыслимого сопротивления, за счёт тела которого просто утешается его эго? Очередная вспышка прекращает череду тошнотворных мыслей в тот момент, когда откуда-то сверху (или же сзади) доносится довольный скулёж, похожий на рёв, металлические бёдра насильно вжимаются в чужие бёдра, происходит долгожданная эякуляция, полое отверствие наполняется липкой спермой, и, как оказывается, «геолог» успел соскользнуть с пилы куда-то набок, из-за чего зубчики ласкали его щёчку. Рваный вздох, за которым следует ещё один, попытка отдышаться, попытка успокоиться, пила затихает. Карл нежно берёт тело за талию и, поворачивая на спину, впервые за весь их вечер ставит на ноги, хотя деформированное, изувеченное, пустое, истекающее кровью и едва державшееся на руках шахтёра нечто всё же пыталось улизнуть. Брызги чёрной крови были не только на прилегающей стене, но и обнажённом теле робота, на всём его теле от головы до ног, и он не мог понять, почему. Всматривается в лицо, как бы сравнивая результаты. Кукольное лицо Карла, которое в совершенстве передавало все эмоции, лицо Карла, которое освещалось радостью при изучении ответвления геологии, лицо Карла, вдоль которого стекали чёрные слёзы от максимально досадной и нечестной неудачи, лицо Карла, которое окаменело от напряжения, когда он бродил по тёмным коридорам здания этой загадочной организации, лицо Карла, на котором застыла гримаса ужаса, когда на обезоруженного него наставили оружие. Сейчас это представляет из себя буквальное ничего, дыру, из которой торчат провода и микросхемы, вдоль подбородка стекают ручьи крови — это больше ничего не значит, и больше не вызывает никакого особого интереса. Было бы иронично, если бы эта история повторилась прямо сейчас. Своеобразная кольцевая история, которая приведёт к началу. На лице «Карла» застывает ухмылка, когда он представляет глупую сцену: изувеченные и обнажённые тела Карла, лежащие и прижимающиеся друг к другу вызывающим образом, глаза которых горят и зазывают в ловушку, взгляд которых направлен в одну и ту же сторону, пусто и бессмысленно, но смотрят в одну сторону, в одну точку, на него и только на него, выжидая. Ну и глупость. «Карл» медленно отстраняется и бросает ношу на его руках, взглянув на «робота» в последний раз, изучив, как до неузнаваемости изменилось его кукольное тело, начинает медленно одеваться и молча покидает мастерскую. А затем на пару секунд останавливается, поворачивается, делает несколько шагов обратно, вновь наклоняется, чтобы поцеловать так хорошо услужившую ему куколку в лоб, и хватает за ноги, начиная тянуть тело к выходу, оставляя мастерскую в тишине и абсолютной темноте.