Сто тысяч вон

***

      — Блять! Сука! Блять!!       Дверь громко хлопнула. Чан флегматично смотрит на то, как Джисона кидает по кабинету размашистыми шагами и гневом, как пространство вокруг него превращается в хаос и истерику.       Привычная картина рабочих будней.       Чан оставляет краешек своего сознания свободным для чужого пыхтения и возвращается к работе. И тем не менее спрашивает.       — Сдал?       В ответ громко — саркастично — фыркают.       — Как думаешь, Чани-хен, — Джисон плюется ехидным ядом, приторно-сладким, с засахаренной кислотой. — Сдал?       А Чан — Чан, который работает с ним так долго, что, кажется, знает его как облупленного — смеется. Потому что и так предугадывает ответ.       Но Джисону все равно нужно выговориться. Поэтому он — взъерошенный и малость остывше-обмякший — рухает в кресло-мешок в углу кабинета и закрывает глаза в потолок.       — Правки. Им не понравился синт в конце трека.       — Синт? — друг слушает в полуха, и Джисон не корит его за это, потому что Чан и так дает ему все свое возможное внимание; у самого дедлайн завтра утром, ему еще пахать и пахать.       Джисон кивает — сам себе.       — Я вставил синт в конце. Ну, знаешь, подумал: это же реклама для детей — им понравится такое «ту-ру-рунь». Веселенький. А они, блять, такие: — Джисон прочищает горло и меняет голос, — Джисон-щи, в техзадании не было синтезатора, заказчик просил использовать ксилофон и барабаны. Ксилофон и барабаны, блять!       Джисон всплескивает руками, дергается в мешке и снова обмякает с отчаянным вздохом. И хнычет:       — Ну какие, сука, ксилофон и барабаны?.. Кто так вообще делает?!       — Хозяин — барин, Хани, — Чан жмет плечами и со вздохом клацает мышкой; предвкушает, сколько ему самому придется править инструментал собственного проекта. Потому что в случае Джисона все просто и понятно: отклонился от техзадания — получай пиздов. А Бан Чану — старшему звукорежиссеру — поставили задачку посложнее. Потому что заказчик выдал им требования из разряда «принеси мне то, не знаю что». Чан снова вздыхает и быстро сохраняет готовый трек. — Тут твой собственный косяк, уж извини. Ты знаешь, как там относятся к отсебятине.       — Да я же хотел как лучше! — Джисон подпрыгивает и таращится. — Хен, еще раз: ксилофон и барабаны!       Чан усмехается. И правда дерьмо.       — Я понимаю, дорогой. Но такая вот жизнь, — он откидывается на спинку стула и с наслаждением хрустит позвонками. Сидячий образ жизни — ад. Нужно чаще ходить в качалку с Чанбином, а то и задеревенеть можно. Чан потягивается, жмурясь, и на фоне снова фыркают, и тот решает внести ясность. — Нам платят за то, что мы выполняем требования заказчика. Даже если они — собачья залупа, понимаешь? Хочет он ксилофон с барабанами — дай ты ему этот блядский ксилофон с барабанами.       — Но, — Джисон подрывается, — хен, это же пиздец!..       — Пиздец, — Чан согласно-понимающе кивает. — Но это — их пиздец. Хотят говно — пусть получат говно. В конце концов, ты же знаешь поговорку: любой каприз…       — За ваши деньги, да-да, — Джисон снова плюхается в мешок и зарывается ладонью в макушку, прикрывает глаза и облизывает губы.       Чан по-отечески улыбается. Смотрит на утонувшего в кресле коллегу — и улыбается. Потому что Джисон — кровь с молоком.       Нет, это не характеристика его внешности, и никакого хорни-романтик-вайба — упаси Боже! Просто Джисон — он такой свежий, пылкий, во-все-дыры-залезательный — дай только волю, и он за сутки перелопатит весь мир, перекопает пустыни, проведет подземные ходы до океанских впадин и наполнит их морями. Ему надо, надо и надо: здесь, тут, там — везде.       У него энергии — жопа отвалится ерзать.       Но проблема. Джисона заперли в коробке из четырех стен их рабочей студии дешевенького рекламного агентства, и ни лопат, ни океанов не наблюдается. Джисон ютится своим всепоглощающим сердцем в этой комнатке с бежевыми стенами пять на пять метров с тремя столами — третий для Чанбина — и пихает синтезаторы в сорокасекундную мелодию для рекламы дешевого детского конструктора.       Такая вот беда.       На самом деле, Чан его понимает: Джисон только после универа, весь заряженный свершениями и покорением мира, с блестящими глазами и чешущимися руками за что-нибудь схватиться.       Чан был таким же. Он это помнит.       Вот только — есть разница. Чан — он более приземленный изначально. Да, юношеский максимализм и его бил по вискам, но все его цели и планы ограничивались чем-то вроде «найти хорошую работу и продвинуться в продакшне». Поэтому, спустя пару лет после выпуска, его работы в рекламе и дополнительного заработка-хобби с диджей-сетами клубов, он нашел себя здесь, в этом кресле, двадцатишестилетним, кудрявым, с синими пролежнями под глазами, чашкой остывшего кофе и с фоткой его собаки Берри на экране монитора.       И депрессией он не страдал.       А Джисон, он… он не такой. Он как будто бы в принципе другого поля ягода. Черт его знает — психотравмы это или просто черта характера такая — но ему всегда было мало. Работать на студии — мало. Диджеить с Чаном в клубах — тоже мало. Писать собственные треки — пиздецки мало.       Ему было мало даже того, что он записал собственный альбом. Да, не особо известный, и да, вообще не популярный.       Но Чан чувствовал исходящий от Джисона панический голод.       И это выливалось вот в это — в растекшегося по креслу-мешку Джисона, который нисхуя впихнул в проект синтезатор, о котором его не просили. Из-за чего снова придется переделывать и сдавать.       И нет, дело не в том, что это слишком запарно или сложно — работы на пятнадцать-двадцать минут, всего-то выскрести оттуда синты.       Просто это не в первый раз случается.       Месяц назад Джисон поспорил с заказчиком на предмет использования в треке «бочки». Результат — заказчик психанул и проект забрал. И, окей, Джисон был трижды прав, Чан полностью разделял его позицию — бочка в треке и правда была не нужна, — но это работа, тут твое дело вкуса роли не играет. К тебе приходят за услугой и платят деньги за результат, удовлетворяющий требования заказчика.       Джисон постоянно спорил, бунтовал и ругался.       И ему за это влетало. Со всех сторон.       От заказчиков. От администрации. От рекламщиков. От матери. Поначалу — от самого Чана.       Потом Чан выкупил фишку и ругаться перестал. Потому что Джисон правда хотел как лучше. А получалось — как всегда.       Поэтому Джисон — как всегда — жалостливо вздохнул, запрокинул ноги к потолку и резко подтянулся корпусом, вспрыгивая на ноги. Подтянул вниз сбившийся худи и вяло поплелся к своему столу, чтобы надеть наушники, скривить губы, нахмуриться и сделать так, как его просили с первого раза.       Чан вздыхает.

***

      На следующей неделе ситуация повторяется — Джисон влетает в студию злой, взъерошенный и на одном волоске от матерного крика. Дверь хлопает о стену и со скрипом возвращается в закрытое положение — жалуется, что с ней так поступили — а Чан провожает взглядом это торнадо, запертое в капюшоне длинной толстовки.       Падает в его эмоционально-впитывающий мешок. Чан отхлебывает вечно остывший кофе.       — Что на этот раз? — он интересуется как бы между делом, чтобы не давить опекой и не трепать свежие раны, хоть состояние Джисона его и тревожит немало. Он смотрит в монитор, буднично клацает мышкой и прислушивается к пятисекундной тишине.       Раздается протяжный вздох.       — Ли Минхо.       Чан заинтересовано ведет бровью, но продолжает работать.       — И что он?       Джисон фыркает, отворачиваясь к стенке.       — Да как обычно, — бубнит себе под нос, но громко, Чану даже прислушиваться не приходится. — Вечно, блять, всем недоволен.       О. Чан заинтересован и удивлен.       Нет, он знает, что Минхо — куратор их проектов — требовательный и педантичный парень. Требует от сотрудников хороший результат, но и сам работает на пять с плюсом — к нему не подкопаешься. Ответственный, продуктивный, может, иногда излишне дотошный — но приятный и мягкий человек.       И чем он так не угодил Джисону — он не понимает.       Чан и раньше слышал, как Джисон на него жалуется. Мол, опять этот хуй сказал мне что-то переделать, или напомнил про сроки, или раскритиковал работу. Но это рабочие моменты — так думает Чан. Это нормально. Минхо с ним тоже работает — с Чаном, — и у них никогда не возникало конфликтов или неприязни. Минхо просит что-то переделать — Чан переделывает, потому что Минхо не требует прыгать выше потолка или чего-то, что не входит в чановы должностные обязанности. Все в рамках этики и дружелюбного рабочего коннекта.       Но, видимо, не с Джисоном.       Джисон возится в мешке, шуршит наполнителем и сворачивается в комочек спиной к студии — прячется и тильтует в собственном соку. Может, еще палец грызет — Чану не видно.       И говорит:       — Заебал он меня, — вздыхает. — Я ему приношу проект — все сделал по тз, все в норме, все в сроки, — а он такой: Джисон-а, а можно без напоминаний? Почему я должен бегать за тобой и просить мне скинуть блядскую дорожку на тридцать секунд?       — А ты что?       — Так и говорю: Минхо-хен, я, вообще-то, все в срок сдал. Ты просил прислать — я прислал. У меня еще два дня до дедлайна. А он, прикинь, — Джисон возится в кресле и поворачивается на другой бок, смотрит Чану в глаза и жестикулирует, — смотрит на меня и такой: да? А какого хуя нужно до последнего дня ждать?       Джисон фыркает обижено и снова ворочается — перекатывается на спину с шуршанием и складывает руки на груди, сверля взглядом стенку напротив. Нахохлившийся как воробей и уязвленный как принцесса.       Чан вздыхает.       — Ну, он переживает, — Чан откидывается на спинку и говорит аккуратно, чтобы не раздраконить только-только затихающее пламя. — Он ответственен за сдачу, и за проебы дерут в первую очередь его, а уже потом он — всех остальных: и нас, и дизайнеров, и аниматоров, и озвучку…       — Так а сроки нахуя?! — Джисон взрывается, приподнимается корпусом и смотрит на Чана с претензией — не к нему лично, а вообще. Чан жмет губы. — Я же сказал — еще два дня в запасе! Что это за блядское самоутверждение? Джисон-а, — Джисон карикатурно меняет голос, — может, будем ответственнее к работе относиться? Фу, блять!       Джисона передергивает, и он снова перекатывается лицом к стенке, сжимаясь еще туже, чем было до этого. Чан чешет макушку и думает.       Дела-а-а.       — Я правда не понимаю, почему он до меня докопался, — Джисон еще не выговорился, и Чан тихо вздыхает — чтобы тот не услышал, — и откидывается на спинку, подготавливая себя к роли студийного психолога. Клиент продолжает вещание: — Я сдаю в срок, да, кое-что иногда надо переделать, и, возможно, меня и правда заносит время от времени, но… я ведь не косячил серьезно! Ни разу, хен! — Джисон выглядывает из-за плеча. — Не косячил же?       Чан чешет макушку.       — Ну-у, нет? Если не считать твоего навязчивого «я-знаю-как-будет-лучше-и-сделаю-по-своему».       — Но я же переделываю! — Джисон переходит практически на фальцет и подпрыгивает на месте. — Я просто хочу сделать лучше, и если вижу, что можно сделать лучше — я делаю! — вдруг понравится?.. А он, блять, уф-х…       Молчит. Думает.       — Мне кажется, — говорит он тише — не орет — но твердо, — он просто меня не любит. Я ему не нравлюсь, и он на мне отыгрывается.       Чан стонет.       — Хани, прекращай…       — Нет, хен, серьезно! — Джисон снова вертится и садится — неуемная задница, — и смотрит хмурому Чану в глаза. — Какая еще причина? На меня никто больше так не жалуется — только он! Я серьезно думаю, что он просто самоутверждается, не знаю, будто ему самореализации не хватает и…       — Джисон, — обрывает Чан, и тот вздрагивает, вскидывая на него испуганные глаза; Джисон не привык к такому хмурому обращению со стороны Чана.       А тот и правда сидит — хмурый, напрягшийся, с прямым атакующим взглядом.       Джисон нервно подбирается.       — Хватит, говорю. Никто до тебя не доебывается просто так, а Минхо так уж подавно. Делать ему нехер, как ебать тебе и себе мозги. У него работа — контролировать проекты и решать возникающие вопросы. Хоть убей, это его ра-бо-та. Если он спрашивает — значит, нужно. Если просит — значит, есть причина, а не потому что он, блин, вредная хуйня с заигравшимся чувством собственного величия, — Чан вздыхает и расслабляется, снова откидываясь на спинку и смотря в потолок. Выдохнул. — Успокойся. Он не думает о тебе плохо.       Джисон сглатывает.       — Почему ты так уверен?       Чан усмехается.       — Я с ним работаю, Хани, — он поворачивает голову и улыбается, смягчаясь в интонации, потому что раздражение сползло с плеч, а Джисон сидит, напуганный. — Гораздо дольше, чем ты с ним работаешь. И сколько дерьма мы с ним проели — и с заказчиками, и с проектами, и другим звукарем, который был до тебя — ты даже не представляешь. Минхо — хороший парень, я правду тебе говорю. Да, язвительный, да, может, немного с гиперконтролем, но он делает четко и быстро. И когда мне нужна помощь — он всегда помогает, Хани. Не было ни одного раза, чтобы он меня подвел.       Чан затихает, давая тишине время, и давая это же время Джисону — тот теребит завязки от капюшона и хмурится в раздумьях. В конце концов выдает.       — И что? — смотрит в глаза Чану. — Мне забить? Типа — он меня дергает по фигне, а мне принять-простить?       — Не так: — мотает головой. — Принять-понять. И, может, попробовать войти в его положение. Ну, представь: ты куратор проектов, твоя задача — собрать готовый продукт из — скольких? семи отделов? — у каждого свои тайминги, тараканы, проблемы и так далее… Честно, Хани, при всей любви к вам двоим, — Чан кивает на стол Чанбина, — даже я иногда на грани ругани, потому что я прошу одно — вы делаете другое или делаете позже, чем надо. Не всегда, конечно же, но ответственен за это я, и сдаю задачу тоже я. А у Ли Минхо таких, как вы — все направление рекламных видео.       — Оу, как жаль, — Джисон притворно вздыхает. — Ты сам, вообще-то, сказал: это его работа.       — Да, — кивает. — Это его работа. Но ты помни, что и он человек. И может уставать, злиться и сбоить.       — А я-то тут при чем?!       — Да ни при чем, Хани! Просто фильтруй! — Чан поворачивается на стуле и всплескивает руками. — Просто пропускай его эмоциональность мимо и оставляй в сухом остатке то, что он от тебя просит. Я серьезно тебе говорю, — настолько серьезно, что Чан кладет руку на грудь, будто в клятвенной исповеди, — Минхо не хочет тебе досаждать или приносить дискомфорт. Он просто хочет сделать свою работу и избежать жесткой ебли от директора и заказчика, вот и все. Тем более, ты и сам не одуванчик.       Джисон хмурится.       — В каком смысле?       Чан с умилением наклоняет голову, приподнимая уголок губ, и спрашивает ласково-ласково:       — Ты правда думаешь, что все делаешь идеально? Даже я косячу. А ты работаешь без году неделя, за тобой пересматривать каждый шаг нужно. И Минхо его пересматривает. Слушает. И что-то мне подсказывает, что он много — реально много, Хани, — тебе просто не говорит.       Джисон фыркает, и Чан понимает, что тот не слишком доволен таким благостным одолжением. И вообще — существованием этого одолжения.       Растягивает мышцы спины и запрокидывает голову.       — Короче, — он выдыхает и опадает на стул. — Не накручивай себя. Минхо ебет тебя не просто так, а по делу, потому что чем быстрее сдан проект — тем больше времени на то, чтобы все перепроверить и склеить. Это не к тебе как к человеку претензия, а просто рекомендация. Вот увидишь — Минхо сразу меньше будет тебя дергать. Ставлю сто тысяч вон.       Джисон хмурится, но ухмыляется.       И ставку принимает.

***

      Поспорить с Чаном на сто тысяч — идея такая себе. Так думает Джисон.       Потому что, во-первых, он понятия не имеет, по каким критериям они выберут победителя. Типа — спросят Минхо? Эй, друг, а как ты думаешь, Хан Джисон стал меньше на тебе ерепениться? А ты делаешь ему меньше замечаний?       Бред же.       Или что? Сам Джисон оценивать будет? Ну так то не объективно — кто откажется от халявных ста тысяч?       Чан рассудит? Тут тоже субъективно.       Джисон вздыхает, поправляет сползающие наушники, постукивает носком по ножке стола и клацает мышкой. Клац, клац, еще один клац — музыкальная дорожка уходит в переписку с куратором.       За три дня до конца дедлайна.       Джисон вздыхает, чувствуя себя немного обманутым — потому что по таймингу у него осталось еще целых три дня, и он мог не торчать до одиннадцати вечера в студии, а растянуть все на оставшиеся сроки и все равно успеть вовремя — но спор есть спор. Так думает Джисон, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза, разминая затекшую шею.       Дверь открывается. Джисон довольно хмыкает, не размыкая век.       — Прикинь, Чани-хен, я ск… О. Привет, Минхо-хен.       Это правда Минхо — собственной персоной в студии звукарей, куда он последний раз заглядывал во время пришествия Христа (если быть точнее — во время пришествия Чанбина, потому что тот из принципа уперся с работой по удаленке, типа «я не могу сосредоточиться в шуме». И Минхо — Джисон ахуел тогда — уступил. И разрешил приезжать в офис раз в неделю для обсуждения проекта и на финальную сдачу).       В общем, перед ним стоит не Бан Чан.       — Да, я видел, — Минхо без приветствия кивнул и прошел внутрь, садясь на одиноко-пустующее чанбиновское кресло. Джисон поморщился: видимо, он пришел целенаправленно к нему. А такое ничего хорошего не предвещает.       Минхо уселся в кресло и уперся локтями в колени, бегая взглядом по студии.       Молчит.       — Чан-хен уже ушел, — на всякий случай уточнил Джисон, сам немного разворачиваясь в офисном кресле на колесиках, потому что Минхо повернут к нему. Но надежда на то, что куратор пришел не по его душу, а к главному звукарю, разбилась о короткое:       — Я знаю. Я к тебе.       — О.       Джисон потупил взгляд — пол стал в момент дико интересным, — и затеребил край толстовки.       Минхо к нему. И это точно не предвещает ничего хорошего.       — Я хотел спросить, — Минхо прочищает горло и смотрит на свои руки с переплетенными пальцами, нагнувшийся и чуть сгорбившийся. Выглядит уставшим. — Все в порядке?       Джисон вскидывает взгляд — и брови.       Не понимает вопроса.       — В смысле?       — Ну, одиннадцать вечера, — Минхо жмет плечами. — А ты еще тут. До сдачи еще три дня — времени вагон, а ты уже все скинул и… — заминается, чтобы облизнуть губы и посмотреть в глаза. — Ты обиделся?       Смотрит в глаза — Джисон смотрит в ответ, — и ждет. А Джисон не знает, что говорить.       Потому что не ожидал такого вопроса.       Обычно все их взаимодействие сводилось к стандартному «сделал — скинул — выслушал критику — переделал — ему напомнили про сроки — скинул — сказали переделать — переделал — скинул — утвердили». С формальными «привет», «доброе утро», «спасибо». Без вопросов «все в порядке» и «как дела».       А тут — самолично Минхо. Самолично пришел. С самоличным вопросом.       Ты обиделся?       — Н-нет, хен, — Джисон спотыкается на полуслове, потому что растерян и не понимает, как реагировать. Потому что перед ним сидит Ли Минхо — его бесячий куратор, который всей своей сутью укладывается в емкое «куратор», и тут вдруг — забота какая-то непонятная. Что-то за гранью рабочего этикета, но еще недостаточно личное, чтобы чувствовать себя комфортно. Джисон кашляет в кулак. — С чего ты взял, что я обиделся? На что?       Минхо усмехается — невесело — и чешет затылок. Отводит взгляд.       — Ну, ты вроде как не слишком… — машет в воздухе рукой, подбирая слово, — доволен, что я прошу тебя внести правки или тороплю. А в последний раз, мне показалось, ты был, ну, расстроен?.. Я тебя задел?       Первая импульсивная реакция — которая приходит в голову сама собой — отнекиваться. Мол, нет, Минхо-хен, я не обиделся и не расстроился, тебе все показалось, у нас замечательный рабочий коннект и я весь цвету и пахну, когда ты дрочишь мне мозг десятой подряд правкой.       Прям-таки свечусь, блять, от счастья.       Но Джисон понимает, что это слишком очевидная и слишком топорная ложь, поэтому превозмогает неловкость — все еще не до конца уложив в голове, что Минхо пришел к нему поговорить, а не делать мозги, — и отвечает:       — Если честно — да, — хмыкает, снова теребя ткань толстовки, сосредоточив на этом все внимание. Краем глаза замечает, как Минхо делает то же самое — смотрит за его пальцами, и от этого он перебирает ими еще более нервно. — Я расстроился и разозлился, потому что у меня еще было время, а ты вел себя так, будто я самый хуевый работник на планете и просрал все сроки.       Минхо вздыхает. Джисон поджимает губы.       — Хани, это не так, — Джисону режет слух обращение, но он ничего не говорит; обычно куратор в переписке обращался к нему по имени с этикетным окончанием, как и при редких разговорах тет-а-тет. А тут вдруг — Хани. Джисон сглатывает это «Хани» и пытается слушать дальше. — Ты не плохой работник, и ты ничего не просрал. Просто… мне нужно все делать вовремя, понимаешь? Чем быстрее закроется проект — тем быстрее мы получим оплату и выплатим вам деньги. Да и, знаешь, я тоже понимаю, как это бесит, когда тебя дергают каждый день с одним и тем же. Заказчики бывают разные, и некоторые из них — нетерпеливые бестактные мудланы, которым вынь да положь на второй день проекта.       — Я понимаю, хен, но… — Джисон врет. Он нихрена не понимает, что сейчас происходит, но продолжает разговор по инерции. — Это… сбивает? Деморализует?       — Что именно?       Джисон неуверенно поджимает подбородок. Не знает, имеет ли право такое говорить. Но они уже начали — и Джисон осознает, что этот разговор будет иметь какие-то последствия. И для работы, и для их собственных межличностных отношений.       Поэтому говорит прямо.       — Мне всегда кажется, что ты мной недоволен, — он говорит чуть тише, и Минхо чуть подкатывается, заставляя Джисона вжаться спиной в кресло. Он боится поднимать взгляд, потому что — вдруг там будет тот самый бесячий робот-куратор, который сделай-переделай-скинь без намека на что-то человеческое? Но Джисон борется — и поднимает глаза. И видит Минхо. Человека. С внимательным, учтивым взглядом, чуть кивающего на его слова, с пониманием, с каким-то даже сочувствием?..       Это подбадривает.       — Я стараюсь, делаю, — Джисон вздыхает, — правда стараюсь, хен…       — Я знаю, Хани. И очень это ценю.       — Но я этого не знаю! Понимаешь, я всегда, когда мы работаем, когда я тебе высылаю демки или что-то спрашиваю — мне кажется, что ты считаешь меня тупым и глупым. Ты отвечаешь, — Джисон каверкает слова, поочередно склоняя голову то вправо, то влево, — «ок», «хорошо», «понял», «нет», «убери», «добавь», «исправь»… И я не понимаю — то ли я такой, реально, глупый, что не могу сделать нормально, то ли ты такой въедчивый и доебывае… Ой.       Минхо посмеивается — тихо, но живо, — и теребит собственные пальцы, упираясь в них взглядом. Джисон смотрит — и ждет реакции.       Немного нервничает, потому что не успел прикусить язык вовремя.       — Прости, что я доебываюсь, — Минхо усмехается — без насмешки, просто улыбается одним уголком губ, — и по-прежнему смотрит на свои пальцы. — Я знаю, что бываю слишком требовательным и грубоватым, но я ни разу не хотел заставить тебя думать, что ты тупой. Ты просто… как сказать? — вздыхает. — Ты не так давно с нами работаешь, только полгода, и это твоя первая работа, так что… я просто, ну, немного напряжен?.. В том плане — я хочу, чтобы все было нормально, поэтому проверяю каждую мелочь. И для себя, и для заказчика, и для тебя.       Джисон вскидывает брови.       — Для меня?       — Чтобы потом не огребать от директоров, — Минхо кивает. — И чтобы ты набрался опыта, впитал побольше. Это полезно для будущей карьеры.       Джисон посмеивается.       — Ты очень своеобразно проявляешь заботу, хен.       Минхо жмет плечами.       — Как умею.       Они сидят, улыбаясь — каждый смотрит в свою точку, никуда конкретно, — и Джисон впервые чувствует что-то новое по отношению к его куратору.       Во-первых, Минхо — человек.       Живой. Из плоти и крови. Сидит в кресле напротив, уставший и заебаный, разговаривает с ним чем-то более длинным, чем их односложные обращения в переписках, заламывает пальцы рук и раскрывается перед ним с той стороны, которую Джисон в нем не замечал.       Об этом ему говорил Чан? Что Ли Минхо — добрый и мягкий парень?       Они сидят еще какое-то время молча — Джисон смакует собственные ощущения, — как Минхо вдруг шлепает ладонями по коленкам.       — Окей, — кивает уверенно и смотрит в глаза. — Давай договоримся: я буду стараться обсуждать с тобой проекты более открыто, а тебя попрошу тоже идти на контакт. Спрашивай, если хочется что-то спросить. Скидывай, даже если не уверен, что вышло хорошо — я все прослушаю и выскажу свое мнение. Чем больше мы разговариваем, тем легче и быстрее пойдет работа. Согласен?       Джисон думает пару секунд — не над тем, соглашаться или нет (тут, как бы, без вариантов), а над тем, какой, оказывается, Минхо плюшка, — и кивает.       И соглашается.

***

      Когда дверь в студию со скрипом открывается, Джисон даже не поворачивает головы — слишком занят сведением звука, трясет ногой и прикусывает губы. Он даже не замечает движения в стороне.       Поэтому вздрагивает и взвизгивает, хватаясь за сердце, когда его плеча касаются.       — Извини, — Минхо поджимает губы и заламывает брови. Джисон на выдохе закрывает глаза, все еще пальцами сжимая толстовку, и свободной рукой стаскивает наушники на шею. — Я ненадолго, есть минутка?       Джисон кивает. Он на работе — конечно, у него есть минутка, чтобы обсудить работу.       Они вместе прослушивают то, что Джисон скинул вчера вечером — Минхо опирается руками на стол и наклоняется, сосредоточенно вслушиваясь в звучание, — и Джисон ерзает на стуле в ожидании вердикта.       Минхо выпрямляется и хмурится.       — Знаешь, будто чего-то не хватает, — он задумчиво чешет бровь и гипнотизирует взглядом монитор, будто тот ему подскажет, чего именно не достает. — Может, бахнуть еще один бит?       — Еще один? — Джисон вздергивает брови и смотрит на Минхо снизу вверх. — Не будет перегружено?       — Не знаю. Потому у тебя и спрашиваю.       Джисон моргает.       — О.       Это что-то новенькое. В том плане, что раньше Минхо не спрашивал мнения Джисона о проекте — тот первый вываливал все, что ему казалось правильным и неправильным.       А тут — его спросили. Вау.       Джисон мнется.       — Ну, я думаю, что будет слишком… давяще. Это же для рекламы булочек. Таких нежных, теплых булочек, да? А бит, он, — Джисон стучит кулаком по раскрытой ладони и чуточку битбоксит, — как будто… не для булочек. Понимаешь?       Минхо чешет затылок, пока Джисон смотрит на него, сидя в своем кресле — согнув одну ногу в колене и поставив ступню в желтом ярком носке на край стула.       Рядом с ним Минхо — в кремовой рубашке с закатанными рукавами и брюках — выглядит как из другого мира.       Он кивает.       — Окей. Тогда не биты, — он вздыхает и смотрит на Джисона в ответ. — Но все равно ощущение такое, будто трек не полный. Сможешь еще подумать?       Джисон быстро смачивает губы и кивает. Натягивает на голову наушники, придвигается ближе к столу и не замечает ни мягкого хлопка по спине, ни оставленного кофе в пластиковом стаканчике рядом с клавиатурой.

***

      — Хен, пожалуйста, — Джисон ноет в трубку, хнычет и дрыгает ногами, растекшись в своем изможденном кресле-мешке в углу студии, жмурится и натурально капризничает, — пожалуйста, харкни ему в лицо!       В трубке смеются. Джисон слышит хихиканье и одышку от быстрой ходьбы на фоне шумной дороги.       — Хани, я очень хочу, но, — на том конце тяжко вздыхают, и Джисон ворочается, укладываясь на бок, смотря на постукивающего в такт музыке ногой Чана, — во-первых, я уже ушел. Во-вторых, если я плюну заказчику в лицо — нам вряд ли заплатят.       — Ну хе-е-ен!       Джисон вздыхает и зажмуривается. Сил его больше нет. Этот месяц выпил из него все соки.       Когда Минхо говорил ему, что заказчик привередливый — хен жестко его наебал. Потому что заказчик не привередливый. Заказчик, сука, тупой.       Они ебутся с этим проектом уже месяц, и это уже седьмой раз, когда Минхо встречается с ним лично, чтобы компания, наконец-то, блять, поняла, чего от нее хотят.       Джисон заебался исправлять ебаные полторы минуты звуковой дорожки.       — Хен, я вскроюсь, — Джисон закапывается лицом в мешок, поплотнее прижав телефон к уху, и снова вздыхает. — Клянусь, еще одна правка — и я совершу самовыпил прямо в офисе.       — Я услышал только слово «самывыпил», потому что ты чем-то шуршишь, но если ты собираешься бросить меня с этим дерьмом одного — обещаю, я прыгну из окна первей тебя.       Джисон поджимает колени поближе к груди и смеется. Юмор — это все, что держит его кукуху на месте в последнее время.       — Кстати, — в трубке хмыкают, — я минут через двадцать вернусь в офис. Пойдем обедать?       Ладно. Не только юмор.       Джисон соглашается и скидывает звонок. Ему нужно быстренько доделать другой проект — не такой, слава Богу, заебистый, — сохраниться, схватить толстовку, телефон и выбежать на улицу, чтобы подловить Минхо у входа и отправиться в их излюбленную столовку через дорогу, где дешево, сердито, но сытно и быстро. И дают неплохой кофе.       Поэтому он подлетает к столу, запинается о провод, ойкает, шипит и усаживается в кресло, чтобы Минхо не пришлось топтаться на ветру в своем дурацком драповом пальто нараспашку — он надевает его только на встречи с заказчиками и сам его не очень любит, но все говорят, что так он выглядит презентабельнее, чем в своих обычных футболках с принтами котов (Джисон с этим не согласен, потому что футболки с котами очень Минхо идут), и работает в ожидании обеда.

***

      На первом корпоративе, куда попадает Джисон, случается трагедия — в первые два часа празднования у них заканчивается алкоголь.       Директора решили устроить тимбилдинг и вывезти работников на гриль загород. Такая вот подачка с барского плеча в обмен на тонны и тонны мозгоебства, что устраивает сотрудникам фирма every fucking day.       Вот только и тут они проебались. Потому что на двадцать шесть человек основного состава взяли всего два ящика соджу.       — Уебанство, — вздыхает Чанбин, грустно разглядывая последние два глотка в своем стакане, и приканчивает их залпом. Чан на это только хмыкает — сока у него еще пять пакетов, а вот остальным пьющим не так весело.       На улице свежо, пахнет лесом и немного сыростью — всю ночь лил дождь. Джисон ежится от холода, потому что толстовка его не спасает от верткого ветра, который дует то с одной, то с другой стороны — не сильно, но промозгло, — и улыбается, когда Минхо подсаживается к нему поближе, закидывая руку на плечо и согревая своим теплом.       Джисон невольно жмется ему под бок, ерзая коленями.       — Ну, у нас еще остался швепс, — с притянутым позитивом делится Хенджин и достает на стол бутылку газировки, и Сынмин на это цокает языком, выражая негласное мнение большинства на это заявление. Хенджин морщится. — Эй, я пытаюсь хоть как-то разрядить обстановку!       — Херово стараешься, — Минхо посмеивается, и Джисон чувствует вибрацию его грудной клетки.       Приятное чувство.       Через время компания решает сворачиваться — на улице темнеет, а добираться до города еще час на машине, и трезвый водитель в лице Чана собирает пустые бутылки в большой мусорный мешок. Несколько коллег с кряхтением поднимаются с мест, чтобы помочь с уборкой и выдвинуться по домам.       Джисон остается греться о Минхо.       — Тебе не холодно? — он прячет губы в складки ветровки у него на плече и чувствует, как ему растирают замерзшую кожу сквозь ткань. Улыбается и закрывает глаза.       Минхо мотает головой и допивает свои остатки соджу. Последние за весь вечер.       Джисон плотнее смыкает веки — алкоголь и тепло немного его разморили, да и впечатления от мероприятия попили сил. Джисон не слишком активный для такого движа, но поехать на свой первый корпорат — практически прямая обязанность любого сотрудника.       Да и Минхо упрашивал. Мол, Хани, ну что я буду без тебя там делать.       Когда они залезают в машину — Чан на водительское, Чанбин на переднее, а Джисон с Минхо умещаются на задних, — Чан протягивает им аукс. Первые десять минут поездки они болтают и подпевают трекам, Джисон выдает мастер-класс по чистой и четкой читке, срывая подбадривающий свист и возгласы, а потом все затихают, уставшие и чуть пьяные.       Минхо прикладывается ему на плечо, румяный и взлохмаченный. Просовывает руку под его ладонь и сплетает пальцы. Засыпает.       Джисон сжимает руку в ответ, не думая ни о чем конкретно — в голове приятная умиротворенная пустота, а бок и шею окутывает тепло чужого тела, — и смотрит на проносящийся за окном лес.       Он пропускает то, как Чан и Чанбин переглядываются, и притыкается виском к чужой голове.       И засыпает.

***

      Чан торчит в офисе едва ли не до полуночи в последнее время — и все это отображается на его помятом побледневшем лице, — потому что новый проект — это дрочь дрочная.       Как и у Джисона.       В офисе почти везде выключен свет. На работе — два несчастных звукаря, один аниматор, который полдня просмотрел ютуб и теперь пытается нагнать тайминг истеричными клацаниями по клавиатуре — Чан слышит их через открытые двери, потому что в офисе летом душно и жарко, — и сам пытается сосредоточить уплывающий мозг на мониторе.       В стороне громко зевает Джисон.       — Чего домой не идешь? — спрашивает он хрипло, не отрываясь от компа, подрезая дорожку в нужный тайминг и меняя синты местами. Сверяется с изначальным вариантом — да, звучать стало определенно лучше.       Джисон повторно зевает, прикрывая рот рукой. Поправляет капюшон пальцами.       — Хочу сегодня доделать, — он трет нос и поправляет сползший наушник, отхлебывает третий кофе за день и облизывает губы. Смотрит в монитор — не на Чана. — Минхо сдавать это в понедельник.       Чан усмехается.       — Для него стараешься?       Чан говорит это ехидно, с дружеской издевкой в ожидании исконно-джисоновского фырканья, но тот только жмет плечом, попутно почесывая им ухо, и отвечает:       — Ну да. Не хочу, чтобы он переживал из-за этой херни. Там заказчик с ебаниной в голове — каждый день ему мозг трахает.       Чан отрывается от монитора и смотрит на Джисона — тот сидит за своим компом боком к нему, и слабый свет экрана освещает его сосредоточенное лицо. Он не фыркает, не смеется и отнекивается — просто продолжает работать, что-то помечает себе в блокноте и возвращается к экрану. И Чан думает.       Еще три месяца назад — когда Джисон возвращался в студию и громко хлопал дверью, бурча себе под нос и комкаясь на кресле-мешке в углу студии, — он не засиживался допоздна, не работал на опережение дедлайнов и уж точно не старался выполнить работу для кого-то. Он просто работал — автоматически, как и большинство людей.       И это нормально.       Но сейчас — сейчас на часах в углу экрана одиннадцать сорок семь, — и Джисон не пытается дожать рабочий день, схватить шмотки и убежать по своим делам, хаотичный и неопределенный в своих движениях.       Сейчас он спокойный, сосредоточенный и будто бы знающий, что ему делать.       Он стал… более умиротворенным.       Да, ему все еще мало объема действий, и он все так же думает, куда ему приткнуть свою энергию. Он диджеит с Чаном в клубах по выходным, пишет собственные треки, практикуется в вокале — Чан видел, как они с Минхо сидели после конца рабочего дня с воткнутыми наушниками (у каждого по одному) и обсуждали музыку не по работе, а Джисон напевал что-то под нос, тихо, и Минхо в такт постукивал пальцами ему по коленке.       Но Джисон перестал быть таким голодным.       Он работает с результатом, без излишних телодвижений и попыток впихнуть невпихуемое; следует техзаданию, адекватно реагирует на критику — даже когда приходит Минхо и говорит, что нужно переделать, — и стал как будто более… взрослым?       Джисон шипит себе под нос матом, жмурится, сжимая пальцами переносицу, вздыхает и снова что-то делает в компе. Кажется, начинает с самого начала.       Чан хмыкает и возвращается к своей дорожке.

***

      Дверь со скрипом открывается — Джисон в наушниках и ничего вокруг себя ни слышит; ни шагов, ни посторонних разговоров, ни Чана и даже, господи-прости, явившегося в офис Чанбина — только хмурится от сосредоточенности и едва вздрагивает, когда ему на стол ставят стакан ароматного кофе.       — Господи, — Джисон откидывается на спинку кресла — как обычно, залез на него с ногами, подобрав под себя ступни в ярко-розовых носках с принтом клубники и оставив кроссовки криво валяться под столом, — снимает наушники и смотрит исподлобья. — Ты перестанешь меня пугать или как?       — Или как, — ехидно парируют и наклоняются, чтобы извинительно чмокнуть в темечко, предварительно стянув пальцами извечный капюшон. Джисон показательно мухортится, но его грудная клетка вспыхивает теплом и нежностью, а сам он тянется за большим прикосновением, но все, что получает — это легкое скольжение пальцев в своих волосах. — Когда обедать?       — Дай мне полчаса, — Джисон ловит руку, зарывшуюся в его макушку, и старается незаметно — не для Минхо, для тихо хихикающих Чана с Чанбином, — прижаться щекой к чужой ладони. — Ты освободился?       Минхо оглаживает скулу большим пальцем и смотрит на часы.       — Да, но я забегу к дизайнерам, раз ты еще занят. Как раз хватит на истерику Хенджина.       — Оу, — Джисон изламывает брови домиком и утешительно трется лицом о ладонь, обхватывая ее двумя руками. — Детка, сочувствую.       — Не в первый раз, — Минхо вздыхает, закатывая глаза — Джисон на это смеется, — и нагибается, чтобы оставить на его лбу теплый отпечаток губ. — Я пошел.       Минхо отходит всего на шаг, когда ему прилетает смачный шлепок по заднице. Джисон хихикает гадко-довольно и уворачивается от летящей в него мятой салфетки, молниеносно вытянутой из кармана.       Дверь снова хлопает — показательно-недовольно и притворно, потому что Минхо и сам любит дурачиться, — и прежде, чем Джисон успевает надеть на себя наушники, слышит ехидное чановское:       — Гони сто тысяч, Хани.