Записки из катакомб

      Костя, в шоке, стоит рядом с Владюшей, разглядывая его новый перформанс. Когда Коноплев открыл в себе дар к искусству, непонятно, потому что в общении с людьми он был тихий, неразговорчивый, смотрел на всех, будто свысока, но только две вещи его раскрепощали — это объектив камеры и дом.       А дома был Костик, который сейчас лицезреет, как актер наносит на свои губы помаду, проходя стиком сначала по верхней губе, затем по нижней, прокрашивает уголки. Влад раскрывает ротик с причмокивающим звуком и довольный смотрится на себя в небольшое зеркальце:       - Оттенок не совсем тот, что я хотел, но да ладно, - и прислоняется к холсту губами.       Плотникова аж передергивает, и непонятно, то ли от образа Влада с уже слегка смазанной помадой на таком манящем ротике, то ли от того, что этот идиот расцеловывает, мать его, холст!       - Может, ты уже меня поцелуешь, а не кусок бумаги? - шипит наконец Костя.       - А? - Владюша разворачивается к старшему актеру и с выражением лица мальчика-дурочка смотрит на того. - А ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?       Плотников, стараясь не сорваться, трет переносицу и подходит ближе к горе художнику. Он берет помаду в руки, передавая её парню, без слов прося о большем. Владик хмыкает и вновь красит губки в темно-бордовый оттенок, кажется, ещё слаще причмокивая ими. А Костя все, у Кости сносит крышу.       Мужчина впечатывается грубым поцелуем в ротик младшего, не аккуратно размазывая помаду по собственному лицу. Коноплев хихикает и продолжает оставлять следы на коже возлюбленного, где попало. На лбу, на щеке, на шее, ключице, груди и так в самый низ, а затем стонет от мягкой ткани постельного белья снизу и властных рук, сжимающих его ягодицы, и шепчет:       - Ты мой самый красивый холст, моя самая любимая картина.