Давай с тобой договоримся.

Астарион и так старается не вызывать никаких подозрений, когда выбирается на охоту по ночам, но после случая с кабаном на дороге – Тав его только что не обнюхал и не облизал, подозрительно поглядывая по сторонам – он решает залечь на дно. Пока дроу мечется, словно укушенный в свой невероятный зад, пытаясь решить все проблемы Друидской Рощи, эльф использует каждую возможность, чтобы остаться в лагере и никуда не ходить. К его удивлению одним из самых лучших способов “никуда не ходить” – скривить губы в презрительной гримасе или закатить глаза на какое-то очередное дурацкое обещание спасти всех угнетенных. Тав – дроу с тяжелым характером, молчаливый и опасный, который своим немного рваным сапогом и гиен топчет, и иллитидов – в такие моменты почему-то вдруг тушуется под взглядом алых глаз, трет шею кожаной перчаткой и качает головой сам себе. После этого на первое же предложение остаться в лагере он поспешно кивает и ищет глазами Уилла. Клинок Фронтира такой же отбитый на всю черепушку – с таким же червяком в башке – радостно восклицает, предвкушая приключение. Астарион рад, одновременно с этим почему-то не очень. Это раздражает. Но не так сильно, как тупая привычка дроу влезть во все проблемы, защитить убогих и рискнуть своей башкой. Книга, которую Тав притащил из последней вылазки в руины, помогает ненадолго отвлечься от роящихся в голове мыслей – и отвратительного червяка – устроившись на камне прямо под палящим солнцем. Эльф и не думал, что когда-нибудь снова сможет подставить лицо обжигающим лучам. Воло напевает себе под нос какую-то очередную тупую песню, устроившись около воды. Лаэзель демонстративно точит свой меч, сидя в палатке. По умению выражать презрение и ненависть ко всему окружающему они с гитьянкой почти достойны друг друга. Если бы она не корчила при этом такие рожи, конечно. На ее рожи Тав не реагирует. Он либо огрызается, даже не оборачиваясь, либо сверкает ледяными синими глазами, пока Лаэзель не отвалит от него сама. Ее, судя по всему, слегка очень сильно впечатлила ситуация с клеткой, в которой Тав ее обнаружил, слоняясь по окрестностям. Шэдоухарт была уверена, что ей суровый дроу был даже немного рад, только едва душу не вытряс, пытаясь привести в чувства. Астарион имел сомнительное удовольствие покататься с Тавом в грязи, пока пытался и не упустить изворотливого засранца, и не пырнуть ножом в горло, вопреки своим же угрозам. Гейла они втроем едва не запихали обратно в рунный круг, не в силах смотреть на такую жизнерадостность посреди абсолютного хаоса. Но Астарион видел, как Тав прячет в локте ухмылку каждый раз, когда маг поскальзывается и падает на задницу прямо в грязь или масло, которое хитрый дроу сам и разлил. А когда они напоролись на Лаэзель, уже довольно сильно потрепанные разбойниками из руин, лицо Тава не изменилось ни капли. Они шугнул тифлингов одним только изломом брови – хотя судя по одинокой капле пота на виске, использовал он свой финт с убеждением – после чего обратил внимание на пленницу. Лаэзель раскачивала клетку и требовала сейчас же ее освободить. – Скажи “пожалуйста”, – холодно потребовал Тав, заставив оглянуться и Шэдоухарт, и Гейла. Астарион продолжал смотреть на покачивающуюся клетку, но не смог удержать расплывающуюся на лице ухмылку. Этот хмурый дроу ему определенно импонировал. Ну, до тех пор, пока не решил стать спасителем всех несчастных и беспомощных на материке. Лаэзель, тогда еще пытающаяся заявить о своем превосходстве, послала своего спасителя. И следующие минуты ей пришлось метаться по этой самой клетке, уворачиваясь от летевших в нее стрел. Дроу прицельно поливал пленницу, под предлогом, что пытается разломать клетку. После пятой или шестой - или пятнадцатой - стрелы Тав остановился, убрал лук и с коротким: "Извини, солнце слепит" разрубил дно клетки мечом. Вот так вот, млея на солнце, без дел и проблем, Астарион и проводит свой день до самого вечера. Когда небо темнеет, становится прохладно, в той самой степени, когда находиться на улице одно удовольствие. Если бы не дурацкая мнительность – хотя чему удивляться, когда ждешь, что превратишься в огромного кальмара с ненавистью ко всему живому – можно было сказать, что путешествовать эльфу нравится. До момента, когда слышится шум с дороги, ведущей к лагерю. Первым появляется Уилл. Он несется почти что прыжками, ссыпает кучу барахла к сундуку и убегает обратно, сияя внушительной дырой на рубахе. Астариону на секунду кажется, что в твердой коже даже торчит обломанный клык, но рассмотреть он не успевает. Через мгновение в нос ударяет душный запах крови. Эльф открывает рот, чтобы продышаться, но этот аромат забивается в глотку, вязнет в острых зубах. Горло начинает гореть от жажды, словно он проглотил горсть песка. Слезящимися глазами Астарион наблюдает, как Шэдоухарт и Гейл тащат их сурового лидера к камням в центре лагеря. В плече Тава глубоко сидит стрела, белые волосы, что так красиво контрастируют с кожей, измазаны в крови и грязи. Дроу не позволяет себе издать ни звука. Но взглянув на его лицо, Астарион замечает, как сильно напряжены мышцы шеи, как он сжимает зубы, от чего линия подбородка становится еще острее. Его рубашка на груди разорвана, торчит ошметками во все стороны. Тав дышит короткими вздохами, когда спутники опускают его на камни. Эльф замечает, что Шэдоухарт все время держит на его спине сияющие голубым светлом ладони. Наверное, без ее помощи дроу не вернулся в лагерь. Девушка еще бледнее, чем обычно – если это можно вообще себе представить – он измотана, но не отходит, продолжает поддерживать из последних сил. Их связь с Тавом с самого начала выходит за рамки понимания. Эта самая связь так сильно раздражает Лаезель и смешит Гейла. Они смотрят друг на друга и находят какие-то свои ответы, которые устраивают обоих. Гейл бросается к походному ящику и копается в нем, вываливая наружу свитки и книги, одинокую кружку, случайно украденную где-то, три морковки и бутылку вина. На дне тихо бренчат склянки с зельями, и чтобы их достать маг ныряет в сундук почти целиком. – Чертовы гноллы... – выплевывает Тав вместе со сгустком крови. Астарион смотрит на пятно на траве зачарованным взглядом. Вокруг все начинает плыть, взгляд окрашивается алым, верхняя губа напрягается, обнажая острые клыки. И только в этот момент эльф понимает, что не охотился уже слишком долго. Жажда сводит его с ума. Другие спутники тоже ранены, у Гейла кровит рассеченная щека, но он чует только Тава. Астарион задыхается от этого желания, он цепляется пальцами за опору собственной палатки, только бы не метнуться тенью вперед и не вцепиться клыками в глотку этого отбитого дроу. Тав низко рычит, когда Воло выдирает у него из плеча стрелу. Уилл раздирает до конца его одежду, открывая глубокие следы от когтей и зубов. Гейл наконец возвращается и добротно поливает все это мессиво из красных склянок. Шэдоухарт наконец отнимает свои руки и падает на колени, устало свесив голову. Кажется, сейчас ее убьет даже самое маленькое заклинание. Дроу выдыхает медленно, чувствуя, как постепенно утихает боль. Он откидывается назад и закрывает глаза. Астраион делает тоже самое, забившись в самый угол своей палатки. И сон на земле, и изношенная лежанка – все это мелочи, по сравнению с горящим в крови желанием. Эльф не слышит ни разговоров снаружи, ни приглашения к костру на ужин, на который эти четверо самоубийц где-то надыбали роскошные куски мяса. Из-за удивительных метаморфоз в его теле, которые позволяют теперь гулять на солнце и заходить в любой дом, Астарион совсем забыл, кем он все же является. Вампирское отродье, которому нужна кровь. И только кровь. Эльф закрывает глаза, надеясь поскорее провалиться в сон. Или в забытье.

***

Астарион приходит в себя глубокой ночью. Его бьет озноб, клыки колют нижнюю губу. Жажда пылает в нем, словно он по глупости проглотил солнце и теперь сгорает изнутри. Его одежда мокрая насквозь, как и лежанка. Зубы клацают сами по себе, будто в погоне за любой уже добычей. Астарион вылезает наружу, на ночную прохладу, и понимает, что это оказалось еще одной его огромной ошибкой. После решения не идти охотиться и пойти бродить с психованным дроу. Тав спит у костра. Его терзают отголоски заживающих ран, он мечется в кошмаре. На краю сознания Астарион чувствует его эмоции – страх, волнение, ярость. Но в нем самом сейчас слишком много того, что невозможно удержать под контролем. Эльф медленно крадется по спящему лагерю все ближе и ближе к огню. В голове стучит одна мысль. “Кровь” Астариону кажется, что если он не получит крови вот прямо сейчас, он иссохнет до костей. Он превратится в горку трухи, а сверху будет лежать эта треклятая личинка. Ему нужен только один глоток. Всего чуть-чуть. Немного... Он подходит еще ближе и вдруг понимает, что слышит шум крови в венах Тава. Он видит, как бьется его сердце по выступающей вене на шее. Горе вампир опускается на колени и остаток пути буквально ползет, стелится перед своей добычей, лишь бы добраться, лишь бы дотянуть. У него в голове на самом краю понимания появляется мысль, что Тав не сможет не заметить, что его буквально едят заживо... И что это надо будет объяснять. Но жажда и боль слишком сильные, они глушат все мысли, все здравые порывы. Астариону нужна кровь. Немедленно. Он осторожно накрывает тело дроу своим, старается не касаться лишний раз. Клыки чешутся так сильно, что становится невыносимо терпеть. Он подается вперед, чтобы, наконец, ощутить горячую кровь в своем рту... но вдруг натыкается на совершенно ясный взгляд синих глаз. Почти такой же, как в ущелье с клеткой Лаезель... – Твою мать, – выдыхает эльф и отшатывается прочь, закрывая ладонью рот. – Нет-нет, это совсем не то, что ты думаешь. Клянусь. Тав рывком поднимается, машинально касаясь развороченной недавно груди. Он неотрывно смотрит на эльфа перед собой и молчит. – Я не хотел тебе вреда! – Начинает оправдывать Астарион вопреки желанию. – Мне нужна была... кровь. Последнее слово срывается у него с губ как проклятие. До эльфа только-только начинает доходить, что он сделал. Что он мог бы сделать, если бы Тав не проснулся. – Ну, конечно. Как я не догадался, – тихо говорит Тав, и Астарион хочет верить, что он пытается не разбудить остальных. – Кабан на дороге... – Я никогда никого не убивал, – снова оправдывается эльф, и его начинает тошнить от слабости и голода. – Ну, кроме еды... Я питаюсь животными. Кабаны, олени... Кобольды. Он делает небольшую паузу. – Все, что могу добыть. Но этого мало. Особенно, когда мне приходится драться. Астарион совсем не хочет тыкать в лицо Таву, что дерется он последнее время исключительно по воле дроу. Но лицо того снова становится странным, будто почти виноватым. И от этого еще хуже. Послденее, что нужно Астариону сейчас – это его жалость. Нужно вернуть их отношения обратно в выгодные, в рабочие. – Я чувствую слабость. Стоит мне выпить немного крови... мой разум прояснится, – Астарион пытается найти любую причину, выгодную для дроу, для их соглашения. – Я буду лучше драться. Прошу тебя. Тав поднимает голову и изучает эльфа напротив. На одну секунду Астариону кажется, что дроу ищет взглядом какое-нибудь оружие, чтобы защититься. Но плечи его расслабляются и он только вздыхает, будто отказываясь от идеи насадить вампирское отродье, что втерлось ему в доверие, на кол. – Почему ты не сказал мне? – в итоге спрашивает Тав так устало, что эльфу даже на секунду становится его жаль. – В лучшем случае я был уверен, что ты скажешь “нет”, – пожимает плечами Астарион. – Но гораздо вероятнее, я бы получил кол между ребер. Дроу дергается и делает большой шаг в сторону, от ветки, на которую буквально только что смотрел. Это забавно. Астарион бы даже посмеялся, если бы не умирал от смертельной жажды прямо перед своей добычей. – Нет, – выдыхает эльф, будто отказываясь от идеи взять свое силой, ставит себе запрет. – Мне нужно было твое доверие. А ты можешь доверять мне. Он выделяет это, подчеркивает. Если сейчас дроу поможет ему, Астарион никогда этого не забудет. Он никогда не сможет никому обещать свою верность до конца, но с ним... он хотя бы попробует. Тав думает – по его мнению слишком долго – и опускает руки, которые сложил до этого на груди. – Ладно, – дроу тянет завязку на воротнике. – Но вздумаешь дернуться, я тебе кол в сердце вкручу. Астарион не успевает испугаться, когда губы Тава дергаются в подобие улыбки. Он понял. Он принял. Чертовы боги, он согласился! – Конечно, – эльф вскидывает перед собой руки. – Я буду нежным, как младенец. Тав опускается на свой спальник и медленно ложится на спину. Он не сводит со спутника глаз, следит за каждым движением. Представить сложно, что требуется опытному воину – особенно после последних событий – чтобы расслабиться, когда чужое тело придавливает его к земле. Дроу морщится, едва Астарион задевает его пострадавшее плечо, но отклоняет голову в сторону, открывая шею. Эльф не может себе отказать в том, чтобы коротко улыбнуться их лидеру, прежде чем оскалиться. Он больше не может ждать. Жар тела Тава, запах его и его крови, ее шум в ушах – все это не помогает терпению. Клыки пропарывают чуть влажную и теплую кожу, и в рот тут же устремляется божественный вкус. Астарион едва не стонет от удовольствия, прижимаясь еще ближе, чтобы обездвижить дроу. Тав ерзает на лежанке, старается держать себя в руках, но ему сложно. Он чувствует боль, чувствует слабость и... что-то еще, обжигающее, пугающее и прекрасное одновременно. Он изгибается под сильным телом, чуть запрокидывает голову. Когда губы эльфа касаются его, тело прошибает дрожь. Коротка вспышка боли на мгновение отрезвляет, заставляя удивиться собственной глупости. Подпустить хищника к себе, добровольно, подставиться ему. Глупый, глупый дроу. Бесславная, глупая смерть. Но дыхание Астариона горячее, оно снова и снова обжигает кожу. Тав слышит, как вампир глотает - его кровь между прочим - и почти стонет, в последний момент заглушая этот звук в плече своего мучителя. Астарион неожиданно силен, он удерживает свою жертву на месте играючи, даже не отвлекаясь. У него на удивление мягкие волосы, белоснежные кудряшки щекочут щеку. Тав смотрит в далекое небо, теряется между его звезд. Он думает, что неплохо было бы остаться вот так. Перестать бежать, сопротивляться. Переживать о ком-то, решать чьи-то проблемы. Все становится так неважно... И это вдруг отрезвляет, пугает на секунду. И Тав понимает, что легкая слабость, охватившая его вначале, сменяется ощутимым недомоганием. Слишком много. – Хва...тит... – хрипит Тав, но эльф его не слышит. Он полностью потерялся в своем наслаждении, в утолении жажды. И наверное, его тяжело в этом обвинить. Дроу виноват сам, подпустив это чудовище так близко. Самое страшное в этой ситуации, что он не жалеет. Астарион теплый, от него приятно пахнет и, вопреки всему, кроме укуса он ему не вредит. Даже руки, что перехватили запястья, сжимают осторожно. Но ему все же приходится вырваться и резко ударить эльфа по плечу, отталкивая от себя. – Достаточно, – обрывает он низким, вибрирующим голосом и садится, прижимая вторую руку к шее. – Да, да, конечно! – Астарион смущенно отползает и поднимается, утирая предплечьем рот. – Я... Немного увлекся. – Тебе лучше? – Тав смотрит на него снизу вверх, и в этой позе столько слабости, которую ему, вампирскому отродью, позволяют увидеть, что Астарион снова чувствует, как внутри все загорается. – Да, спасибо тебе. Теперь я смогу драться, – напоминает о договоре эльф, будто выстраивая стену вокруг себя. И вокруг дроу тоже. – Прошу меня извинить, ты очень вкусный. Но мне мало. Пора на охоту. Астарион делает шутовской полупоклон и, повернувшись спиной к дроу, идет в сторону леса. Он ждет кола в сердце, стрелу под ребра, удар мечом по затылку. Но когда он, наконец, доходит до деревьев и оборачивается, Тав все сидит на своем месте и смотрит ему вслед. В ночном воздухе все еще витает запах его крови.

***

На следующий день, рано утром, когда отряд собирается в очередную вылазку, Астарион выходит из палатки готовый полностью. Он проходит мимо Уилла и смотрит поверх плеча. Он не говорит ничего, но Тав бросает на него взгляд и чуть заметно кивает. Уговор нужно выполнять. Они бредут через горный перевал, натыкаясь на следы крови истерзанных людей. Гноллы где-то рядом, да и гоблинов их маленькая армия перебила не до конца. Шэдоухарт морщится и косится на дроу, обшаривая очередной сундук. – Почему ты не долечился? На запах твоей крови сейчас сбежится вся стая, – бубнит она себе под нос, перекидывая Гейлу очередной свиток. – Клянусь, если я когда-либо увижу такие же следы у себя, я отрублю тебе голову, эльф. Астарион удивленно переводит взгляд на дроу – сытый, он не вслушивается в запахи, стараясь сосредоточиться на приближающихся врагах – и замечает две глубокие раны на его шее. Тав не стал ни заматывать этот укус, ни залечивать. Он только морщится при повороте головы, когда поврежденная кожа натягивается. В голове всплыл момент из утреннего разговора, когда Тав, заняв руки своей сумкой, проигнорировал шутку про то, что он хочет еще раз получить укус Астариона. Дроу не дернулся, не огрызнулся, даже не посмотрел на вампира. Бросил только короткое: “Может быть немногог позже...” и двинулся в сторону горной дороги. Эльф прячет ухмылку, повернувшись спиной к спутникам. Не будет же он рассказывать им, что их смелый и немного сумасшедший вожак вчера почти стонал под ним, приоткрывая рот в немом крике. А потом не мог подняться на ноги по вполне себе понятным причинам. Эльф ощутил эту самую причину вскользь, но в бедро ему тогда уперлось что-то вполне себе твердое и красноречивое. В кустах рядом с дроу хрустит ветка, и из засады вылетает несколько гноллов, скаля острые зубы. Раньше, чем кто-то из противников успевает броситься на спину Таву, Астарион сбивает их одним мощным и быстрым прыжком. Он ведь дал слово.