На пороге

Чёрный Рендж Ровер тормозит у неприметного одноэтажного здания на Кяхтинской улице. С такого расстояние уже хорошо различима табличка слева от входа: «Республиканский психо-неврологический диспансер». Кирилл ещё какое-то время смотрит на эти белые равнодушные буквы, прежде чем до него наконец доходит: вызвавшись подбросить его со школы, родитель именно это держал в уме. Вот этот вот ненавязчивый визит в дом для душевнобольных. – Серьезно? Считаешь, что я псих? – Я ничего не считаю, – чеканит отец холодно и строго. – Сейчас тебе профессионалы всё скажут. Вид у него такой, будто бы он заранее знает, что именно там ему скажут профессионалы. – Боги, мне казалось, мы прошли этот этап, – юный шаман картинно закатывает глаза. – Ничего мы не прошли. Я обеспокоен твоим здоровьем. Учителя жалуются, что ты странно себя ведёшь. Всё время в облаках витаешь и разговариваешь сам с собой. – Ты ведь знаешь, что… Отец делает раздражённый жест рукой. – Даже слушать ничего не хочу. Вылезай из машины, пошли. – Прям как в Советском союзе, – под нос угрюмо бормочет заклинатель, выбираясь на парковку. – таких, как я, тоже тогда лечили. Только ничем хорошим это не кончалось. Кирилл смотрит на зарешеченные окна больницы и усмехается про себя: н-да, весёлая у меня жизнь. И папаша у меня тоже весёлый. *** Майский вечер склоняется к окну врачебного кабинета кленовыми листьями, струится внутрь мягким рассеянным светом, всю эту гармонию и нарушает только разве что навязчивое тиканье часов над дверью. – Ну-с, что тебя беспокоит? – врач-психиатр глядит поверх маленьких очков с полукруглыми стёклами, и взгляд у него скептический. Он будто заранее приготовился слушать выдумки. – Ничего, – хмуро выплёвывает Кирилл, спрятав в карманах руки. – А чего явился тогда? – профессор ощутимо удивляется, он не совсем такого ответа ждал. – У отца спросите, – отзывается заклинатель, не меняя тона. – Грубишь, истерики закатываешь, лунатишь по ночам, что? – в голосе врача проявляется хорошо различимое раздражение. Видно, что он хочет поскорее закончить это всё, и тянуть из пациента информацию клещами ему не улыбается. Но пациент отвечает молчанием. Он сидит, подперев рукой голову и смотрит в окно. До совершеннолетия ещё год. Год, который ему придётся терпеть вот такие выходки. Блин, скорее бы. – Кирилл, у тебя вообще хорошие отношения с семьёй? – словно прочитав его мысли, старый профессор вдруг меняет тон, подаётся вперёд, словно желая наладить контакт. – Родители детей сюда просто так не приводят, ты ж понимаешь? Отец у тебя строгий, это сразу видно. А мама что? – Мамы нет. Есть Должин Булатовна. Она хорошая, но как его терпит, не очень понятно. – Так. Дяди, тёти? – Дядю папаша тоже бы тут закрыл. – И почему это? – Потому что дядя шаманит. Кирилл прикусывает себе язык, потому что в тот же момент понимает, что проболтался. Но на лице врача вместо болезненного азарта отражается вдруг понимание. Как будто для него сразу многое встаёт на свои места. Он чиркает что-то коротко в своих бумажках и объявляет: – Ладно, свободен. И пригласи папу зайти. – Ну и что с ним? Как это лечится? – спрашивает отец ещё с порога. – Это никак не лечится, – ровным размеренным голосом отвечает врач, – потому что он ничем не болен. Не надо вам сюда приезжать. Адьян Будаев выходит из кабинета со справкой о том, что его сын абсолютно здоров, но лицо при этом у него кислое. *** – Что-то вы задержались, – мачеха встречает в коридоре с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. От неё идёт запах свежей выпечки, корицы и имбиря. – Куда-то ездили? – Папа пытался на лето в психушку меня пристроить, – как бы между прочим бросает юный заклинатель, проходя к себе в комнату, и добавляет с усмешкой. – Не удалось. Должин Булатовна смотрит растерянно сначала на одного, потом на другого, потому что с первой секунды поверить в такое сложно. Но выражения лиц заставляют её убедиться в том, что Кирилл серьёзен. – Адьян, ты правда зачем это устроил? – спрашивает Должин Булатовна, угрожающе потрясая полотенцем. Но мужа таким сложно выбить из колеи. – Я беспокоился о нём, как отец. Я хочу быть уверен, что всё в порядке, и что все его проблемы, в том числе, психологические, мы решаем своевременно. Должен был проверить, потому что были определённые обстоятельства, о которых мы все знаем, и которые внушали определённые опасения. Тепер я уверен, что всё хорошо, и я могу быть спокоен. Закончили обсуждение. Кирилл со вздохом закрывает дверь в свою комнату. Драма, актёрская игра, манипуляции. Опять одни сплошные манипуляции. Отец неизменно прав. Он всё и всегда делает правильно, даже если его припёрли к стенке. Даже если он творит отменную ерунду. *** Однажды он врывается в комнату к сыну без стука половину первого ночи, чтобы застать Кирилла валяющимся на кровати в полутьме прикроватной лампы. Его голова свешивается с края, поэтому почтенный родитель предстаёт перед заклинателем вверх тормашками. – С кем ты тут опять разговариваешь? – вопрошает он с плохо скрываемым раздражением. – Сам с собой, – ехидно отзывается Кирилл, – Я же шизичка, у меня же фляга свистит. – Ты как с отцом общаешься, совсем уважение всё растерял?! Кирилл отвечает родителю долгим молчаливым взглядом, так и не удосужившись перевернуться и сесть наконец нормально. Ему кажется, что единственная подготовка к родительству, которую его отец вообще удосужился пройти, ограничилась какими-то подпольными курсами, где его заставили выучить этот чудовищный набор клише, от которых тошнит. – Я в дискорде разговариваю с друзьями, – монотонно тянет заклинатель, показывая для верности на наушники, не подключенные к сети. Он знает, что отцу даже такую неприкрытую ложь переварить будет легче, чем правду. – Я слышал женский голос. – У меня есть друзья женского пола, – всё так же нудно вздыхает Кирилл, и отец наконец сдаётся. – Допоздна чтоб не сидел тут. Будешь потом весь день варёный. Дверь в комнату с хлопком закрывается, оставляя в воздухе гнилой привкус недосказанности. – Какой ужасный тип! – забавно хмурясь, резюмирует Энхтуя. Небесная жена заклинателя сидит на его кровати в снежно-белом платье, напоминающем птичьи крылья, недоступная простому человеческому глазу и прекрасная, как положено хозяйке полярных сов. – Не то слово, – шаман задумчиво гладит её по щеке. – Уже год прошёл. А он всё бесится, никак смириться не может. Никак не может меня принять. – Пусть моего земного мужа это не беспокоит, – мягко поёт ему на ухо Энхтуя и, заставляя забыться, утягивает молодого шамана в нежный чувственный поцелуй. Засыпают они в обнимку. *** Через пару недель начинается туристический сезон, и Кирилл уезжает на Байкал, работать в одной из Ольхонских гостиниц своего отца. Он в этом смысле и швец, и жнец. И в номере прибраться поможет, и экскурсию, если надо, проведёт, и с детьми посидит в качестве аниматора, тем более, что те его обожают. За всей этой суетой, за сражающей сердце красотой Байкала, оставленные в городе заботы стираются из памяти, оставляя после себя лишь зыбкую полосу тумана. Поэтому, форс-мажор однажды вечером застаёт Кирилла врасплох. Он сидит на кухне для персонала за большим столом, травит байки с коллегами и пьёт морс из ольхонских ягод, когда пространство под потолком среди деревянных балок вдруг прорезает оглушительным свистом. – Вы это слышите? Пожарка, что ли, сработала? – официанты принимаются резво крутить головами, пытаясь определить источник звука. – Твою же ж мать! Я извиняюсь, – Будаев выпрыгивает из-за стола, как ужаленный, едва не застряв щиколоткой меж кресел. Это тревогу поднял его дух-часовой, и если уж его сирену могут слышать даже обычные люди, дело тут точно не из простых. – Будаев у нас немного с прибабахом, – смеётся вслед Андрей, сводя происходящее в шутку, и тут же переводит разговор на другую тему. Кирилл выбегает во тьму, которая в тот же момент обрушивается на него мощным байкальским ветром и россыпью дождевых капель. Глаза заклинателя ещё даже привыкнуть не успевают, как вдруг из плотного, как смоль мрака, вырывается стрела, выпущенная в сердце. Слышится звон металла, и Кирилл чувствует, как воздух из груди вышибло от мощного удара. Лишь оказавшись на земле, он понимает, что наконечник стрелы секундой ранее попал в ту часть шаманского доспеха, которую юный заклинатель не снимал никогда – в зеркало толи. Удар не смертельный, но на время всё-таки оглушает, и момент появления вражеского онгона оказывается упущен. Кирилл чувствует, как земля под его ладонью дрожит, и только тогда поднимает голову, чтобы увидеть, что над ним нависает гигантский бурый медведь шкурой, маленькие глаза – как два мокрых галечных камешка, в глубине которых плещется отрешённое безумие. Лишь в последней момент перекатившись по сырой от ливня траве, заклинатель уходит от сокрушительного удара когтистой лапы. Запоздало ёкает в груди сердце. – Янхар, Банхар, ко мне, – командует шаман прерывающимся голосом, и сырую ревущую ветром тьму прорезают две огненные вспышки. – Это другой заклинатель тебя достать пытается. Перевели дух и хорошо подумай, что будешь делать. Лисы вьются бешеным хороводом вокруг чужого онгона, отвлекая его на себя, давая Кириллу время отползти и собраться с мыслями. – И что обычно делают в таких ситуациях?! – кричит тот, обращаясь к своим учителям. – Как мне с ним справиться, он же огромный?! – Плох тот шаман, который духов своих не знает, – ворчит как всегда Банхар, раздражённо взмахивая хвостом. – Ты можешь перекинуться мухой и переждать где-нибудь под крыльцом, – советует Янхар. «Ага, и потом жить в страхе, что этот темпераментный гражданин снова пошлёт по мою душу кого-нибудь смертоносного, – цыкает под нос Кирилл. – Нет уж, если это шаманский поединок…» – Дадим отпор! Прежде чем начать читать заклинания призыва, молодой шаман мельком замечает одобрительный взгляд Банхара. – Мои месяц и солнце, на молочно-белый туман опирающийся, степь осеняющий грозовой молнией, – неверный, чуть дрожащий голос, будто принадлежащий кому-то другому. Воздушные вихри подхватывают срывающиеся с губ слова, обращённые к хозяину семи ветров, и уносят в небо. – Тайгу рассекающий изогнутым лезвием. Обращаюсь к твоей милости и рассчитываю на твоё благословение! Кирилл морщится. Духу семи ветров кровью придётся платить, но что ж теперь поделать. – Рискованно, больно капризный он, – тявкает Янхар, подныривая между медвежьих лап. – А у тебя ни бубна, ни ритуального костра! Но выбор сделан, и отступать поздно, поэтому Кирилл повторяет и повторяет слова призыва, пока губы у него не начинают неметь от холода. Танец его онгонов тоже становится рваным, и только сердце бешено отстукивает в груди, словно вот-вот выскочит. – А теперь вкуси жертвенной крови, насладись ею, будь милостив к нам, пойми наши живые души… Пустота ночного небо отвечает бездонной тишью. Кирилл забывает дышать, вглядываясь в неё. Неужели именно сейчас не придёт, сейчас, когда он больше всего нужен! В глазах на момент темнеет, лапа медведя уже почти касается волос юного заклинателя, как вдруг в воздух вздымается сильный вихрь, прорезая ночной мрак словно стальными лезвиями. Кровь чужого онгона ложится на траву россыпью бусин, почти сразу смешиваясь с дождём. Алый порез остаётся и на острой скуле шамана, пославшего своего духа с недоброй мыслью. Как предупреждение. *** Когда Кирилл добирается до своей койки в домике для работников, ему кажется, он десять часов до этого разгружал вагоны. Перебинтованная рука кровит ещё, но это меньшее, что сейчас беспокоит. Упав на кровать, он нащупывает на груди шаманское зеркало и, глубоко вздохнув, подносит его к глазам. Отпустив сознание, заклинатель вглядывается в матовую поверхность меди, и та словно расходится кругами под его рассеянным взглядом, показывая то, чего юный заклинатель никак не ожидал увидеть. Сквозь дым горного можжевельника проступают черты чужого шаманского облачения – заклинатель сидит у тлеющего костра, а напротив Кирилл с удивлением обнаруживает собственного отца. – Вы обещали сделать его снова нормальным, – о, как он выделяет это последнее слово. – С первого раза. А теперь выясняется, что одного раза не достаточно. Как это понимать? Властный хрипловатый голос, которым отец по обыкновению отчитывает подчинённых, шаману не нравится. Те, кто к нему приходят, редко решаются так дерзить. – Не хватит здесь одного раза, доплатить придётся, – веско отрезает он и закуривает, не прибавив больше не слова. Кирилла от увиденного вдруг пробирает смех. Он хватается за телефон, набирая ироничные сообщения, которые тут же высвечиваются на экране отцовского мобильника. «Я поверить не могу!» «Что это сейчас было?)))))» «Ты же любую шизотерическую чухню на клеточном уровне не перевариваешь? Ты ж с этим колдунством в жизни своей связываться не намерен?» Юный заклинатель язвительно возвращает цитаты почтенного родителя ему же. «И что, теперь сам ходишь по шаманам?» Ответ приходит почти незамедлительно: «Я не имею понятия о чем ты говоришь.» Кириллу кажется, он даже интонации отца слышит в этом коротком сообщении, его холодный отчуждённый голос, доносящийся будто издалека. С губ не сходит ехидная ухмылка. «Ага». «Конечно». *** «Сделать его снова нормальным». Слова звучат в ушах угасающим эхом. Причиняют боль, ранят не хуже стрелы, и от них не защитит даже шаманское зеркало. Следующее утро спускается на остров густым молочным туманом, в котором даже кроны сосен не рассмотреть. Кирилл сидит на пороге чёрного входа в кухню, ему не остаётся ничего, кроме как запрокинуть голову и глубоко дышать. Он бы и хотел не чувствовать, но небеса решили иначе. Ты никогда не оправдаешь его ожиданий. И никогда не будешь достаточно хорошим, как бы сильно ты не старался. Рядом появляется Банхар. Садится на деревянные ступеньки, обернув хвостом лапы. – Будь начеку, Кирилл. Для шамана, отнятый дар – это отнятая жизнь. Но тот будто его не слышит. Смотрит в пустоту перед собой и вздыхает тоскливо: – Всё думаю, почему он так поступает со мной. И раньше-то не любил особо, а как камлать начал, так он вообще как с цепи сорвался… На мокрое дерево устилающих крыльцо досок неслышно ступает лапами Янхар. Лисы за спиной шамана переглядываются. «Где-то в глубине души он завидует, что дар к нему не пришел. Что его не выбрали». «И правильно сделали, что его не выбрали. Он бы не смог. Ты гляди, чего он творит. Не могу дождаться момента, чтобы закатить ему серьезную взбучку». Во двор, чтобы вылить ведро грязной воды после мытья полов, выходит старая Баярма. – Не сиди на пороге, – она строго машет рукой, – шаманом станешь. Кирилл Будаев из вежливости притворяется, что эта перспектива очень его пугает. *** Во сне он слышит далёкий шёпот чужого бубна. Словно приближаясь издалека, рокот всё нарастает, удары становятся чаще, задают бешеный ритм, которому вторит невольно сердце. Шаман с порезом на скуле камлает так неистово, словно становится с бубном единым целым, и вот уже его гул заполняет собой всё пространство, оглушает, забирает себе воздух, не оставляя возможности вдохнуть. Это не к добру. Лишь в последней момент Кирилла с силой выкидывает из сна, словно кто-то дёрнул его за шиворот. Он ещё долго сидит на своей кровати, пытаясь отдышаться. Щурится на рассвет. Сон был вещий, для этого и онгонов спрашивать не надо. – Чего ему нужно опять? – Кирилл убирает назад отросшие за лето волосы и косится на Банхара, примостившегося в углу кровати. Тот отвечает лениво, чуть приоткрыв левый глаз: – Ну а что ты хотел? Ты его унизил, нанёс поражение, он разозлился, и хочет крови. Отомстить хочет. К тебе он не полезет, он знает, что ты сильный шаман. – У него есть куда более лёгкая цель, – словно невзначай добавляет Янхар. Кирилл чувствует, будто воздух снова застрял где-то в гортани плотным тугим комком. Отец. – И что теперь… Как это предотвратить? – у заклинателя пальцы дрожат от волнения, оттого он злится сам на себя, кусает изнутри щёку. — Чёрный шаман пытался съесть тебя, но это у него не вышло. Ты, в общем, тоже можешь его съесть. – То есть, убить? – У нас не так говорят, но суть ты уловил верно. Чё скис? – Мы договаривались, что я людям помогать буду, а не жизни у них отнимать, – поджимает губы Кирилл. – Своему отцу ты по-другому не поможешь, – у старого лиса всё всегда убийственно просто, и говорит он в лоб. – Хотя подумай, стоит ли ему вообще помогать. Учитывая, что он творит. – Скорее всего, он не думал тебя убивать. Просто у него разум затуманился из-за своих хотелок, – мягко возражает брату Янхар, и тот сразу же огрызается: – Это сделанного не отменяет. – Помолчите оба. Дайте собраться с мыслями. Неверной походкой, словно подстреленный, заклинатель добирается до двери и отворяет её. Он выпадает наружу, в рассветный туман, и в холод, и в тишину. И его силуэт почти сразу же исчезает за порогом. «Больно ты добрый, – фыркает Банхар ему вслед. – Как бы доброта эта не вышла тебе боком». *** Противоречие живёт в нём, как нарыв, вскрывает сразу кучу вопросов, с которыми даже пойти не к кому. Дядя в Иркутской больнице, – опять беда приключилась с сердцем, – телефона у него нет, да и беспокоить сейчас не хочется. Убить человека собственными руками или смотреть, как медленно умирает твой отец. Знать, что ты мог помочь ему и ничего для этого не сделал. Впрочем, как верно говорит Банхар, отец сам в это полез, будет даже справедливо, наверное, если он за содеянное расплатится. Хотя каким бы он ни был, он всё-таки отец, и бросить его вот так… Ты же шаман, хранитель рода, ты не можешь просто от него отвернуться, – эта мысленная жвачка в черепной коробке по кругу. Ты гостей регистрируешь и помогаешь им вещи до номера донести, а в голове эти мысли; болтаешь с коллегами на обеденном перерыве, а в голове мысли. И душа, все шесть душ словно не на своих местах, и пытку эту надо выносить, притворяясь, что ничего не происходит, потому что не объяснишь же им. Но новостей из родного города не приходит, кошмары юного заклинателя тоже больше не мучают, и Кирилл решает отложить пока этот вопрос и просто жить. Дождаться хотя бы, пока дядю не выпишут из больницы. Потом поговорить с ним по душам, сидя на песке, глядя на бесконечную гладь Байкала, утихшую на закате. Ему кажется, он даже нашёл хрупкое равновесие, но хрупкость его недооценил, потому что даже и не догадывался, как просто его разрушить всего одному телефонному звонку туманным вечером четверга. – Ну как ты там, всё хорошо? – Должин Булатовна как будто мнётся нерешительно, прежде чем перейти к главному. – Да, всё в штатном режиме. Вот только рабочий день закончил, – он уже чувствует неладное, поэтому голос звучит напряжённо. – Кирилл… а ты не сможешь случайно… приехать на выходных? – Смогу, наверное, если пораньше отпроситься, – заклинатель с сомнением оглядывается на стойку администратора. – Что-то случилось? – У отца проблемы со здоровьем. Нога отказывает. – Да, я… Хорошо, я постараюсь приехать. Он ещё что-то говорит на автомате, успокаивает мачеху, повторно обещает ей, что на выходных обязательно будет. Вешает трубку и долго стоит посреди пустого тёмного коридора гостиницы, запрокинув голову. Глубокий вдох. Чёрт. Рыжим всполохом под его ногами появляется лис Банхар, проходит чуть вперёд, отстукивая по линолеуму когтями. Он ничего не говорит, но всё прекрасно читается в его взгляде. «Любитель ты бегать от реальности, знаешь ли. Но долго это продлиться не могло, сам понимаешь». «У тебя не так много времени, чтобы принять решение будешь ли ты его спасать, Кирилл. Соберись». *** Заклинатель бесцельно бродит по пустынному ночному пляжу, чтобы избыть эту тяжесть на сердце хоть ненадолго. Тихий шум волн шепчет ему что-то, что может понять только шаман, чьё сердце принадлежит величайшему из озёр. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. В воздухе рассеивается пряный запах степных трав и воды, сосны поднимаются над песком на своих корнях. Вокруг Байкал. В тебе Байкал. И вечность в такие вечера откликается в груди как-то по особенному. Снова начинается дождь. Кирилл, возвращаясь в гостиницу, опускается по пути на колено, чтобы погладить спящую у столба корову. Тусклый фонарь за спиной мигает, и до заклинателя доносится едва различимый запах табачного дыма. Баир Хагдаев стоит на крыльце своего дома и курит, глядя в бездонную ночную бездну. – В нашем мире всегда так, – он говорит это будто самому себе, не глядя на собеседника. – Либо ты, либо тебя. Никто за тебя это решение не примет. Привыкай. Он тушит сигарету и молча уходит в дом. Юный заклинатель слабо усмехается ему вслед. Он уже принял решение. Решение, которое принимают те, кто хочет жить всерьёз. Жить однажды и навсегда. Дождь вдруг прекращается, сильный порывистый ветер разгоняет облака, обнажая звёзды. Небеса словно спрашивают: ну и что ты хочешь сказать нам, шаман? Кирилл поднимает голову: «Я всего лишь посредник между миром людей и миром духов. Не мне судить, что правильно, а что нет. Как бы там ни было, мой род – это мой род, и я буду защищать его до конца, что бы ни было. Больше ничего».