***
17 сентября 2023 г., 11:40
…искусство – совершенно особенная вселенная,
в которой можно безнаказанно скрыться и прожить всю жизнь,
не ища себе оправдания.
В мире существует две ветви историков – первые, названные одноименным термином, и вторые, историки-романтики, так же известные как поэты. И те и другие часто спорят о событиях минувших лет, но кто-то облачает их в строгую прозу, а другие в изящную рифму, цепляющую за живое. Но вот уже вторую неделю подряд рифма как представительница женского рода никак не шла в руки поэта. Сириус Блэк, чье имя не соскальзывало только с ленивого языка среди английских критиков, воздыхателей, конкурентов и подражателей, по своей натуре склонный к драматургии начал грешить на закат писательской карьеры. – Не дури, ты в самом ее расцвете, – Римус Люпин был человеком откровенным, прямолинейным в своих словах и действиях, что зачастую подкупало упрямую натуру его лучшего друга. – В расцвете лет, а не творческого таланта, которому следует оставаться голодным, – воспротивился Сириус, – а я сыт по горло всей этой каторгой под названием жизнь. Медленный танец, в форме которого шел их диалог, сменил траекторию на оси координат, и они вновь погрузились в молчаливый покой, в ходе которого каждый обдумывал свои мысли по поводу другого. Сириус, будучи любителем широких жестов, не позволил им тратить свое драгоценное время впустую, заняв их головы приятной слуху классической музыкой. – Что это? – спросил Римус, услышав мелодию, как по волшебству струящуюся из-под иглы проигрывателя. – Шостакович. – Красиво, – ответил он, а Сириус подумал, что нет ничего прекраснее человека, который может оценить по достоинству произведение искусства. Люди с душевной пустотой часто тянутся к чему-то глубокому. Эта красивая мысль ненадолго погрузила его в задумчивость. И может быть Римус слишком глубоко прочувствовал скрипичные ноты, переливающиеся, как трель соловья, нежно касаясь самых тонких душевных струн, отчего их разговор, прежде обращённый к истощению творческой жилки именитого Сириуса Блэка, принял совсем иной оборот. – Мне кажется, со мной что-то не так. Сириус заметил залегшую между бровей Римуса морщинку, и отнял бокал ото рта. – В чем дело? – Дело в этом, – Римус покосился на свое отражение, глядя куда-то вниз, и Сириус проследил за его взглядом, пытаясь обнаружить то самое, странное, о чем был разговор. – Мы с Мэри сильно повздорили на днях. Я спросил ее, счастлива ли она. Я спросил: счастлива ли ты со мной? А она мне ответила, что проклинает тот день, когда мы познакомились. Сириус не совсем понимал, к чему он клонит, но затем разговор зашёл о супружеском долге, и тогда все немного прояснилось. На его ладони покоился бокал с виски, который он раскачивал, наслаждаясь позвякиванием льда о стеклянные стенки, и когда он отвлекся на то, чтобы сделать глоток, Римус сел в кресло, закинув ногу на ногу, но не в том уверенном жесте, с каким обычно заключают сделки, а с неким неудобством, будто близко расположенные подлокотники стесняли движения. Чуть опустив взгляд, Сириус скользнул им по уровню его ног, мимолётно оценив предполагаемую проблему. – Закрой шторы, – попросил он, и после того, как Римус угрюмо на него посмотрел, Сириус жестом указал на окно, ближе к которому тот сидел. Римус чуть отклонился назад, протянув руку, и комната погрузилась в полумрак. Поначалу они с вызовом смотрели друг на друга, но Сириус быстро взял инициативу в свои руки, выразив непреодолимое желание разобраться с проблемой. – Ну, показывай. Он услышал звяканье бляшки ремня, и затем все произошло так быстро, что Сириус даже не успел испытать угрызений совести за собственную просьбу. Римус тоже не выглядел пристыженным – движения его были механическими, словно на приеме у врача, никто даже словом не обмолвился. Прошла секунда, а потом теплый свет закатного солнца снова прорезался в комнату, шторы покачнулись из стороны в сторону, а Римус сел обратно в кресло, поправляя на себе брюки. Единственное, что вышло из равновесия, это бокал, наклонившийся между пальцев Сириуса так, что он едва не пролил на ковер его содержимое. – Что ты думаешь? – вырвал его из размышлений вопрос Римуса. Сириус поднял на него взгляд, почесал нос, словно ему нужно было вынести медицинское заключение, и прочистил горло, стараясь сильно не сосредотачиваться на увиденном. – Вполне хорошо, – мысленно благодаря Всевышнего за твердость голоса, он добавил, – нормально. – Да что ты в этом понимаешь, – разгоряченно произнес Римус, явно неудовлетворенный таким ответом, в то время как Сириус, подавив в себе стыд за увиденное, непринужденно фыркнул. – Ты спросил, что я думаю, вот я и ответил, – стеклянное донце звякнуло о поверхность стола. – Тогда в чем моя проблема, – его голос понизился до досадного бормотания, – если я не в состоянии удовлетворить женщину, на что я вообще тогда способен? За всю свою жизнь Сириус повстречал много удивительных, потрясающих, очаровательных, прекрасных и просто красивых женщин, но чтобы описать красоту Мэри ему потребовалось истерзать свою душу в клочья, потому как тяжелее всего разглядеть красоту в том, к чему не тяготеет сердце. К Мэри он питал противоречивые чувства. Внешне она была привлекательна, гораздо симпатичнее Римуса, рядом с которым она всегда выглядела в наилучшем свете. Разумеется, с таким статным, высоким, широкоплечим мужчиной с кудрями, которые с годами начали отливать серебром вместо привычного ему золота, любая девушка смотрелась бы хорошо. Но тем не менее красивым назвать его было нельзя, либо Сириус очень хорошо научился лгать самому себе. Все называли их красивой парой – утонченная фигура Мэри, ее низкий голос, смех, отливающий нотками горного ручья и бархатный голос Римуса, всегда услужливо отвечающий на ее улыбку своей. Идеал супружеской пары. Сириусу было тошно наблюдать за такой идиллией, однако он один из немногих, кто был свидетелем всей подноготной их тихого счастья, отчего те все ещё официально не являлись ячейкой общества. Глядя на душевные терзания Римуса, ему стало горько от того, что дорогой ему человек не находит себе места, снедаемый тоской, и по старой дружбе предложил то, что предложил бы любой другой на его месте. Потому что, черт возьми, друг он ему или нет? – Вставай, сходим кое-куда. – Куда это ещё? – Узнаешь, – Сириус подошёл к двери и взял свои вещи, протягивая верхнюю одежду Римусу. Тот по-прежнему сидел в кресле, будто не собирался из него вылезать. – Ну же. Они спустились вниз по ступеням, вышли на залитую оранжевым заревом улицу, и направились в сторону набережной. По дороге Римус осторожно высказался о намерениях Сириуса отвести его к врачу, но когда их прогулка завершилась у подножия двухэтажного здания, на первом из которых находилось именитое кабаре, он недоуменно нахмурился. – Ты привел меня в дом разврата? – Римус с трудом переступил порог, озираясь по сторонам. Вопрос был бы уместен, если бы он прозвучал из уст заклятого праведника, но Римус даже в церковь никогда не ходил – к чему все эти ханжеские манеры? Сириусу пришлось воздержаться от едкого замечания, но не от недовольного тона, с которым он толкнул вперёд друга. – Не святотатствуй. Это бурлеск, черт возьми. Им посчастливилось отыскать свободный столик в зрительном зале, пока танцовщицы за кулисами готовились к выступлению. Сириус не раз бывал на вечерних шоу, так что когда занавес открылся, и на сцене показались девушки в роскошных нарядах и украшениях, сияющих изысканным блеском под светом софитов, ему удалось узнать несколько лиц, с которыми он уже был знаком. Их задорные лица не скупились на улыбки и взгляды, изо всех сил стараясь доказать, что шоу стоило своих денег. Не один раз Сириус был свидетелем того, как мужчины из зала приходили поглазеть на хорошеньких женщин, прикрываясь своим рвением быть ближе к искусству. И в отличие от многих других Сириусу действительно нравились здешние шоу. Актрисы бурлеска в этом заведении зачастую играли довольно харизматично, вокальные номера не уступали уровню Бродвея, а хореография если и хромала, то только в синхронности, но на это мало кто обращал внимание под градусом. Сириус старался обратить внимание Римуса на одну из певиц в надежде, что на других он даже не взглянет в силу своего утонченного вкуса, который был избирательным на многие вещи. Ко всему прочему он надеялся, что вокальное исполнение захватит его больше, чем танцы. С замиранием сердца Сириус наблюдал за выражением на лице своего друга, искренне надеясь на его одобрение, но в глубине души эгоистично сокрушаясь, чтобы тот немедленно встал и предложил пойти в какое-нибудь заведение иного характера, более сдержанного. Он отметил, что Римус ни разу не взглянул на него за время выступления. Разумеется, когда на сцене столько хорошеньких девушек, наличие рядом человека противоположного им пола во многом уступает их привлекательности. Разве не для этого он привел его сюда – разубедить в беспочвенных сомнениях, касаемых его мужского достоинства. – Что скажешь? – спросил он после того, как они вышли из помещения по окончании выступления. Римус казался задумчивым и выглядел отстраненно. – Недурно. – И все? – Сириус протянул ему портсигар, из которого тот вытянул себе сигарету. – На что ты рассчитывал? Что я воспряну духом? Допустим, – он принял огонь, и заговорил чуть смазано, – духом я воспрял, но не телом. – Ну, тебе не шестнадцать. – Но и не семьдесят, – из-за резкого тона, с которым Римус налетел на него, он прижал его к стене кирпичного здания, мимо которого они проходили, и Сириус чуть не обжег себе пальцы, выронив только что зажженную сигарету. Извинившись, Римус сделал длинную затяжку, и отдал ему свою сигарету, направившись дальше, даже не думая оглянуться, чтобы убедиться, не остался ли Сириус позади. Сириус не собирался отставать, но несколько секунд в ступоре простоял на месте с желанием прожечь в груди Римуса дыру, которая бы предоставила доступ к сердцу, и с помощью этого вырвать его и посмотреть, из чего оно сделано, из какой пуленепробиваемой стали или металла. – Я пытался помочь, – закричал Сириус ему вдогонку. Людей на той улице было немного, но несколько человек все же обернулись на такой безрассудный жест, на который Римус не отреагировал ничем иным, как ускоренным шагом. Сириус выбросил зажженную сигарету, растоптав ее пяткой своего ботинка, и, выругавшись, пошел следом, не собираясь быть у того на побегушках, как ручная собачонка. Вскоре он перегнал его и остановился, заслонив собой проход, не давая ступить ни шагу в сторону. – Уйди с дороги. – Вот, значит, как ты отплачиваешь друзьям за их доброту, – Сириус чуть пятился назад, двигаясь спиной вперёд, потому что Римус неумолимо наступал на него. – У тебя извращённое понятие о доброте, – руки в карманах игнорировали наставленный на него указательный палец. – Зато у меня все в порядке с фантазией, – это было явно лишним, поскольку Римус, напряжённо двигая челюстью, выпрямился и сделал шаг назад. Они все ещё стояли посреди дороги, пара молодых людей обошла их, что-то невпопад бросив о невежестве, и Сириусу пришлось приложить усилие, чтобы не ответить им в грубой форме, придержав ее для человека напротив. – Ты не захочешь услышать правду, поскольку она заденет твои нежные чувства, но не будь так слеп, пытаясь отрицать очевидные вещи. – Что за чушь ты несёшь? – Разумеется, – горько усмехнулся Сириус. – Тебе легче принять тот факт, что ты импотент, чем гомосексуалист. Голос Сириуса звучал твердо, когда он отпустил столь смелую фразу, но дрожь в коленях с лихвой выдавала его страх перед тем, чего ему могут стоить эти слова. Когда Сириус уже не надеялся на мирное разрешение разговора, он вдруг почувствовал, что его тело резко сместилось с привычной оси, пошатнувшись и накренившись, будто его уносило течением, которым оказалась рука Римуса, тянувшего его за собой. Неуклюже переставляя ноги, Сириус пытался поспевать за быстрыми шагами, которыми Римус вел их в сторону переулка, где дома так тесно прижались друг к другу, что проход между ними был шириной в метр. Ему потребовалась всего минута, чтобы затащить Сириуса в ту часть улицы, где света было меньше всего, и, глядя ему в глаза, прижаться ладонью к паху, задержавшись там на долю секунды, которой Сириусу было предостаточно, чтобы едва не лишиться сознания. Лицо его было совершенно пустым, ничего не выражающим, будто он пытался доказать тем самым, что слова Сириуса не более, чем глупость, однако сам Сириус с упованием надеялся разглядеть там хотя бы малейший намек на осознание. Римус исчез так же быстро, как тени, едва солнце скрылось за тучи – ни единого намека на его присутствие, только тяжесть внизу живота, от которой у Сириуса свело желудок. Он боялся двинуться с места, словно застрял в неподходящий момент временного потока, замкнутый в пространстве, заточенный, как узник, в бесконечно зацикленном эпизоде, который теперь жил в его памяти. Твердость руки, которая схватила его за горло, перекрыв доступ к кислороду, все ещё держала его на плаву, иначе он камнем пошел бы на дно, обескровленный, как тень, садящаяся на воду подле высоких скал. Сириус понял, что не дышит, когда у него закружилась голова, а затем, сгорбившись, прижался бедром к стене, и сполз вниз, изрыгая из себя бесшумный вопль, от которого лопались перепонки. – Проклятье. Так наступил бесконечный век страданий. Сириус брел домой, не поднимая взгляда, словно стыдясь самого Господа Бога, пред взором которого была разыграна сцена. Не зная, что он хотел вернуть прежде – Римуса или свои слова, брошенные им в неиссякаемом порыве чувств, захлестнувшим его с головой, он ненавидел себя и свою порочность, свой бесхребетный язык и дурную голову. Он ненавидел этот мир за то, что тот воздвигал на пьедестал традиционные ценности, семью со строгим наличием мужского и женского начал, будто любовь ограничивалась только лишь общепринятыми нормами, не существуя за ее пределами. Что же тогда за чувство живет в нем столько лет, над которым он не имеет ни малейшей власти? Будто судьба убежденно нашептывала ему: «Ты не имеешь права на эти чувства. Ты не имеешь права его любить». Сириус смирился с этим очень давно, убедив самого себя в том, что он заядлый разгильдяй, бабник и плут, не пропускающий мимо себя ни одной юбки. Он был благодарен женщинам за их красоту, которая по прежнему вдохновляла его молодое тело, но ни одна из них не могла поселиться в его душе и уж тем более в сердце, потому что тяжело заново наполнить расколотый сосуд. А когда Римус к нему прикоснулся, он всколыхнул в нем то дремлющее чувство, которое тот так старательно прятал в глубине самого себя. Прошел день, затем два, а за ними потянулась неделя, вторая, которую Сириус провел в одиночестве. Римус ни разу не заявил о себе, и это могло означать лишь одно. Он потерял его. Навсегда. И тут-то разверзлась пропасть, сравнимая с глубочайшей раной, которая только может вобрать в себя всю боль человечества, поскольку душевные муки, проникающие в самое сердце, больнее самых жестоких ножевых ранений. Сириус посвятил поэзии всего себя, с головой, став ее мужем и верным слугой, пророком, чьими устами говорит квинтэссенция человеческих чувств. Он не знал горя, сравнимого этому, не знал, как уместить в себе его тяжесть, с каждым днём наполняющей его гнилью. Его пальцы обросли мозолями, слезы, струйными ручейками катящиеся по его щекам, иссушили его кожу до треска, а губы, искусанные в кровь, нашёптывали выходящие из-под пера строки, как исповедь, как глубочайшее признание – la douleur exquise. – Римус? – воскликнул он, прогуливаясь одним вечером вдоль набережной, приняв незнакомца с золотистым отливом волос за своего друга. Но тот посмотрел на него, как на прокаженного, будто на его лице читались все грехи человечества, которые он взял на себя, и ещё больше отчаяния поселил в душе Сириуса. Луна продолжала сиять среди звёзд каждую ночь, и Сириус, глядя на нее, думал, не считает ли она себя уродливой? Может быть, всю свою жизнь она страдает тем, что хочет быть не такой полной и не так ярко светить в ночном небе, затмевая прекрасные звёзды, и тем самым стремясь быть похожей на них. Быть может, ей стыдно находиться среди стольких прекрасных созвездий, будучи одиноким, пустынным шаром, отражающим свет другой звёзды. Сама по себе – что бы она из себя представляла? Тело, да и только, с множеством изъянов, избитое временем, и одиноко волочащее свое бренное существование на орбите живой планеты. Наказание молчанием было худшей пыткой до Сириуса, и он не выдержал, явившись к дому Римуса, готовый принять любые условия, на которых их дружба все ещё сможет держаться. Потому что потерять его было для него сравнимо смерти, и Сириус потихоньку приближался к сочинению панегирика ко дню своего последнего часа. Ему даже начало казаться, что здоровье его подкосило, он плохо ел и дезинфицировал горло спиртом, предпочитая виски лекарственным сиропам. Но когда он явился на порог дома Люпина, его там не оказалось. Ни его, ни Мэри. Тогда мысль о его побеге больше не была так незыблема. Он стал собирать вещи, гадая, куда мог бежать Римус, прощаясь с той жизнью и с тем человеком, которым он был раньше. Франция, думал он, должна залечить его душевные раны. Франция – страна отчаявшихся, справедливо, если она примет его в качестве ещё одного страдальца. Но едва наступил день его отбытия, Римус сам появился на пороге его дома. – Можно войти? – с видом провинившегося пса спросил он, и Сириус жестом пропустил его, не зная, какие слова ему подобрать для подобного случая. Римус оглянулся, с прищуром наметив изменения в окружающей его обстановке, и задал характерный вопрос. – Куда ты уезжаешь? – Давно пора навестить брата, – бесстрастно ответил Сириус. Чемоданы заполонили квартиру, однако мебель он ещё не успел покрыть пленкой, чтобы пыль не осела на нее за время его долговременного отсутствия. – Надолго? – Пока не знаю, – Сириус не хотел признаваться, что о возвращении он даже не думал. Он надеялся навсегда оставить эту жизнь в прошлом, закрыть все двери, чтобы открыть новые. Так поступают, когда хотят сбежать от самого себя. Римус прошел в комнату и сел на кушетку, глядя на свои руки, словно на них были записаны подсказки. В нем что-то изменилось, так показалось Сириусу. Волосы не были приглажены, как обычно, рубашка, что бросалось в глаза даже под его коричневым пальто, помята, а лицо уставшее, измученное, словно его владелец провел несколько бессонных ночей. – Я порвал с Мэри. – Что? – в замешательстве переспросил Сириус, так как ему показалось, что он не расслышал. Римус не стал повторять, снова смолкнув и позволив Сириусу осознать сказанное. – Что случилось? Он присел рядом, не стал садиться напротив, так как для этого необходимо было спустить чемодан с сидения кресла, а на это ушло бы драгоценное время. Римус не смотрел на него, плечи его напряглись, едва Сириус придвинулся ближе. – Ты был прав, – голос его внезапно упал, и Сириус раскрыл было рот, чтобы спросить, в чем именно, но Римус продолжил, чуть погодя, выглядя при этом разбито. – Как и Мэри. Вы оба были правы. Я урод. Я не способен осчастливить ни одну женщину. – Римус, – Сириус хотел положить руку ему на плечо в знак сочувствия, но побоялся, что тот вырвется и снова исчезнет, так что лишь чуть наклонился, пытаясь поймать его взгляд. – Расскажи мне, что произошло. Пожалуйста. Его слова ранили. Он выплевывал их с такой ненавистью к самому себе, что у Сириуса сжималось сердце. Он думал, что ненавидит себя, но это было несравнимо с той ненавистью, с которой Римус рассказывал о себе, о том, каким порочным он вышел из чрева своей святой матери и как природа сыграла с ним злую шутку, что ни один отец не захочет себе такого сына, ни одна мать не станет его защищать, ни одна женщина не приласкает его к своей груди. – Это не так, – с неиссякаемой надеждой сказал Сириус, готовый простить ему любой порок, даже тот, который он ещё не успел совершить, но хотел бы или только намеревался, лишь бы снять с него тяжкое бремя человеческих страданий, но Римус так ощетинился, что это снова привело к тому, с чего они начали. Враждебный взгляд, с которым Римус на него посмотрел, чуть не заставил Сириуса отпрянуть. – Она даже не стала со мной разговаривать, когда я во всём признался. Тогда я ушел, потому что мне больше ничего не оставалось делать. Кому я теперь такой нужен? Кто вообще полюбит меня таким? Сириус хотел закричать, биться кулаками о грудь, умолять его, чтобы он услышал его: «Я. Я люблю тебя. Ты мне нужен». Он ничего не ответил, потому что мужчины не говорят такого друг другу. Что бы изменилось? Невозможно так резко сменить систему ценностей, проповедуемую всю свою сознательную жизнь. Если бы он попытался, Римус бы обвинил его в грехе, и тогда шансов на примирение у него не осталось бы, а он мечтал покинуть Лондон с мыслью, что Римус хотя бы не ненавидит его так, как предполагал Сириус. – Я не знал, к кому пойти, – снова заговорил Римус. – Единственный человек, который меня всегда принимал, был ты. А потом я узнал, что ты уезжаешь. – Я все ещё здесь, – тихо напомнил Сириус, и увидел, как Римус едва заметно кивнул. – Не думал, что ты меня впустишь. Сириус не мог представить, при каких бы обстоятельствах он его не впустил. Это же Римус. Его лучший друг. Человек, которого он знает вот уже больше пятнадцати лет. В юности они были не разлей вода. Их молодость прошла рука об руку. Они по-прежнему были – Римус и Сириус, как луна и звёзды, – вместе и неразлучны. – Я боялся, что ты не захочешь меня видеть, – признался он, и тогда Римус на него посмотрел. Его глаза были воспалённые, блестящие и болезненные, полные уныния и тоски. – Я хотел, – он сделал паузу, затем его голос надломился, будто внутри он страдал, но слез не было видно, – но разве я мог? После того, что я сделал. Вполне очевидно, что ты уезжаешь. – А что ты сделал? – с недоумением спросил Сириус, поскольку ему казалось, будто они говорят на разных языках. Римус снова нахмурился, опустив взгляд и сжав плечи. – Не заставляй меня произносить это вслух. – Но я не понимаю. – Все ты понимаешь, – он поднялся, принявшись ходить кругами, лавируя между чемоданами, как парусник на скалистом мелководье. – Ты сказал это, и я не смог себя контролировать. Я хотел понять, действительно ли все так. И все случилось само собой. Господи. Он поднял лицо к потолку, словно обращаясь к Всевышнему, руки его поднялись к затылку, сведя за ним пальцы. – Я ни к одной женщине за всю свою жизнь этого не испытывал. В ту ночь я вернулся к Мэри, уложил ее в постель и думал о ней. А в голове было совсем иное. Ничего не вышло. Сердце Сириуса стучало так сильно, что он чувствовал его всей своей грудью, будто оно, поднимаясь по гортани, намеревалось вывалиться из его рта, оставив привкус приторного гниения на языке. Это гнили все те слова, которые он так и не сказал, проглатывая их одно за другим, закапывая их внутри себя, словно бобы, из которых, Сириус надеялся, однажды прорастут прекрасные плоды, чтобы хотя бы их красота напоминала о том, что он так и не смог произнести. – Прости, – прохрипел он, словно это была его вина. Затем снова и снова. – Прости, умоляю, прости меня. Римус обернулся, глядя на его раскаяние, но Сириус не мог видеть его лица, потому как слезы скопились в уголках его глаз, вызывая жжение и рябь, будто он погрузился в морскую воду. Он поднялся, потому что чувствовал, что сидя не может свободно дышать, и принялся бормотать, но на деле ничего у него не вышло, поскольку Римус подошёл к нему так близко, крепко прижав его к себе, что лицо Сириуса, полыхающее и саднящее от выступившего пота, прильнуло к складкам рубашки. Он поднял руки, схватившись за воротник, и понял, что слезы остаются на тонкой ткани, а от него не слышно ни звука, то ли потому что он забыл, как это делается, то ли потому что снова не мог набрать достаточно воздуха. Они простояли так почти целый час, как показалось Сириусу. На самом деле прошла пара минут, и тогда Римус отпустил его, Сириус даже не сразу понял, что тот все это время держал его в своих руках, одной прижав за голову, другой за плечо. – Мне жаль, что все так получилось, – сказал Римус то, что должен был сказать Сириус. Но ему не было жаль. Он готов был прожить ту же жизнь, лишь бы снова быть другом Римуса. Пусть они не могли претендовать на нечто большее, хотя бы иметь его рядом с собой – уже было наградой. Сириус покачал головой и шмыгнул носом, делая шаг для того, чтобы заглянуть в глаза Римусу. – Ты говоришь так, будто винишь себя в этом. – Так и есть, – не скрывал Римус, и тогда Сириус понял. Римус понятия не имел. Он полагал, что совратил Сириуса, подверг их платоническую дружбу риску, разрушив границы дозволенного, посягнул на невинность, мужское достоинство и эго. Сириус протянул ему руку милосердия, а он вложил в нее меч, чтобы проверить, как будет ощущаться удар от мужской руки – руки лучшего друга. – Я не знаю, что делать, – Римус говорил, опустив руки и прижав их к бокам, словно не доверял им. – Если Мэри вздумает рассказать кому-то, я пропал. – Поедем со мной, – с надеждой вымолвил Сириус. Кожу на лице стянуло от высыхающих следов слез, он надеялся, что не выглядит жалким, и растер щеки и глаза пальцами. – О чем ты говоришь? Сириус собрался с силами, его голос стал выше. – Что тебе здесь терять? Скажешь, что взял отпуск, а там посмотрим. – Ты не понимаешь, – Римус развернулся, не в силах сдерживать накативший на него ужас, – люди станут говорить о нас дурные вещи. Из-за меня. Я не хочу, чтобы твоя жизнь стала похожа на это, – в заверении своих слов он развел руками, словно описывая ситуацию, в которой они оказались. – Ты бежишь. Бежишь от меня. – Я не бегу от тебя, – настоял он, протянув к нему руки, но не смея прикоснуться. – И ты ничего плохого не сделал. Пожалуйста, Римус, ответь мне. Что ты почувствовал там, в переулке? Ему показалось, что его глаза снова начали наполняться слезами, и он сильно зажмурился, опустив голову. Между ними повисла тишина, какая стоит на рассвете, когда мир ещё окончательно не проснулся, и даже птицы боятся разбудить лоно природы, задремав на извилистых ветках. Он не смел спрашивать его о таком, боялся вновь быть отвергнутым, толкнув его в пропасть, от которой Римус пытался держаться подальше. Но беда была в том, что Сириус жаждал почувствовать ее глубину, узнать, каково это, быть погребенным заживо в могиле своих собственных чувств, и если уж на то пошло, то разделить их с человеком, из-за которого эта пропасть стала так глубока. Римус колебался. Кусая кулак, он поглядывал за занавеску, будто бы ждал, когда за ним явятся и упекут за решетку за мысли, роящиеся в его голове. Сириус осторожно шагнул вперед, продолжая томить его ожиданием, с которым он все же надеялся получить ответ. Почувствовал ли он то же, что и Сириус? Неутолимое желание стать ближе, ощутить тепло его рук на собственной коже. Он знал, что это греховные мысли, но как же сладостно было предаваться им перед сном, когда ничто не могло призвать его к чистой совести. Одурманенная вином голова позволяла ему расслабиться, и тогда, в те блаженные минуты, он мог почувствовать себя счастливым. Сириус и представить не мог, что в мире, в котором они жили, его чувства могли оказаться взаимными. Бремя, которое он нес вот уже много лет, не должно было пасть на плечи его лучшего друга. Он не хотел этого для него, не мог позволить себе втянуть Римуса в эту беспроглядную канитель. Но как же приятно было бы разделить с ним горе. С ним это горе показалось бы совершенно иным, не таким печальным и одиноким, с ним оно обрело бы новые краски, и стало самым настоящим благословением. Быть может, судьба благословила бы их, сведя вместе их пленные души. – Римус, – почти шепотом позвал он, маленькими шагами сократив расстояние между ними, которое показалось ему тысячей километров, но он бы проделал их ради того, чтобы оказаться с ним рядом. – Римус, мой дорогой. От такого обращения Римус на секунду отпрянул, его тело машинально напряглись, как только Сириус коснулся пространства, в котором он старался сохранять спокойствие, но все ещё не чувствовал себя безопасно. – Не называй меня так, – то ли со злостью, то ли с мольбой произнес он, продолжая смотреть, как Сириус постепенно приближался. Шаг, другой, третий, его пальцы на манжете рубашки, кончики касаются тонкой кожи запястий. Его руки дрожали, и эта дрожь отдавалась в груди с каждым ударом сердца. – Но это правда. Я никогда не лгал тебе. Я говорил только то, что ты хотел от меня услышать. – Я этого не хочу, – противился он, но по-прежнему принимал теплые прикосновения, будто бы в таком осторожном виде это могло быть допустимо. – Во мне течет грязная кровь. Я уродлив. – Ты прекрасен. Сириус произнес эти слова, не отнимая руки, и тогда ему удалось переплести их пальцы. Его руки по-прежнему дрожали, ладонь Римуса была влажной, но так мягко ложилась сверху, что создавалось впечатление, будто бы идеально подошел размер, как перчатка. На этой фразе дыхание его сбилось, и он с содроганием выдохнул, как если бы они стояли на морозе, но вокруг была такая духота, что у Сириуса горело все лицо, и шея, и уши, и все остальное, от макушки до кончиков его пят. То, что произошло с ними в той комнате, было бы трудно описать словами. Сириус не мог найти объяснения тем чувствам, которые мощной волной сняли их корабль желаний с якоря. Но шторм, захлестнувший их с головой, заставивший поднять пыль с каждой поверхности, на которую они натыкались, как судно, потерявшее капитана, и вынужденное бороздить морские просторы, стесывая корму о скалистые берега. Сначала Сириусу показалось, что он бредит. Невозможно было предположить, что предложенное Римусом давление, с которым он толкнул Сириуса, окажется всего-навсего поцелуем. Это не было нежностью, не было мягкостью или сладкой страстью, о которой он грезил каждую ночь. Его губы показались ему камнем, ударившим его до боли в зубах, будто нарочно, как получить кулаком, который размазывал губы по дёснам. Испуганный, как ягненок, отставший от своего стада, Римус заозирался по сторонам. Занавески были задернуты, но по-прежнему оставались прозрачными, можно было заметить их, только если приглядеться вплотную, Сириус знал обустройство своей квартиры, но все-таки тоже забеспокоился об их видимости. Не обращая внимания на пульсирующую боль, он на негнущихся ногах подошёл к окну, одним движением сдвинув шторы. Ему стало стыдно за то, что он повел себя, как трус, словно предал не только Римуса, но и самого себя. «От кого ты прячешься, идиот?» – бормотал он про себя, гневливо сокрушаясь. Трудно было представить, что где-то там, в мире, люди не прятались за шторами, продолжая любить друг друга, держаться за руки, смеясь и улыбаясь, глядя на своих любимых, без страха быть пойманными с поличным, как самые опасные преступники. Можете ли вы себе представить мир, где любовь уголовно наказуема? А ведь нам выпала честь жить в нем. В мире, созданном из любви, взращенной в лоне природы, который отвергает любовь, если она не подчиняется неписанным стандартам человеческих предрассудков. – Я вовсе не хотел, – «обидеть тебя» закончил он мысль, но не произнес ее вслух. Он не хотел показаться грубым, однако они оба понимали, что следовало соблюдать осторожность. – Прости, это я виноват, – Римус брезгливо скинул с себя руки, которые до этого скрестил на груди. – Боже, ты только посмотри, к чему это привело. Мы вынуждены прятаться. «Разве это нормально?» – снова хотел спросить Сириус, но не успел, поскольку Римус издал такой животрепещущий звук, от которого ему стало нехорошо, будто бы он услышал крик раненого зверя. Разумеется, все это было ненормально, но не то, что двое мужчин пытались объяснить друг другу, и прежде всего самим себе, свои чувства, а то, что они вынуждены вести себя, как преступники, скрываясь за плотными шторами, будто их жизнь висела на волоске от смерти. – Не уходи, – воскликнул Сириус, как только Римус бросился к выходу. «Попроси меня остаться, я никуда не уеду». Он испугался, что теперь, если он уйдет, то они больше никогда не увидятся. Римус сделает так, чтобы это случилось наверняка. – Разреши мне всё исправить. Он не знал, как он собирался это сделать, за него говорила растущая в груди паника, разъедающая его, как кислота, яд, желчь, ползущая из глубин душевного отчаяния. Любое движение могло стать для него фатальным. Если он прикоснется к нему, Римус уйдет, если произнесет хоть слово – тоже, оставалось только тянуть этот момент, пока нить молчания не разорвется, оставив их по разные берега их общего горя. Казалось, прошла вечность перед тем, как Римус отнял ладонь от ручки. Он не развернулся, даже не повернул головы, так и оставшись стоять лицом к двери. Сириус подумал, что если и вести разговор, то на языке тела. Римус первый произнес свою реплику в их безмолвном диалоге. Сириус вспомнил, что забыл упаковать настенные часы, которые создавали ощущение движения времени своими непрерывным тиканьем, и только это напоминало ему о том, что их жизнь продолжается, с каждой секундой приближая их к тому дню, когда их сердца произведут свой последний удар. Из-за волнения, ему казалось, что этот час наступит для него совсем скоро, и теперь он решил, что пора торопиться, нужно сделать ответный жест, иначе он упустит момент, который так любезно предоставил ему Римус. Так, он подошёл к нему, прильнув щекой к левой лопатке, будто устраивался перед сном на подушке. Не понимая, чей сердечный ритм отдавался в его ушах, Сириус постарался унять его, но вышло совсем наоборот. Его руки легли на широкие плечи, очень нежно, почти не касаясь, разворачивая его к себе лицом. У него получилось. Тело Римуса повернулось к нему, но голова по прежнему смотрела куда-то в сторону, противясь всему остальному, как непослушное дитя. Сириус не думал настаивать, его мысли витали вокруг того, что ему было доступно, маленький участок открытой кожи на его ладонях, его губы трогательно прикоснулись к тыльной стороне одной из них. Он оставил поцелуй там, где была впадинка между кистью и большим пальцем, затем прижался к каждой костяшке, почти не отрывая губ. Запах его кожи одурманивал голову не хуже вина. Затем была череда поцелуев, покрывающих каждую деталь, которую он мог для себя выделить. Он проделал путь от кончиков пальцев до проступающих вен на запястье, перешел на грубую ткань манжетов, сгиб локтя, округлое плечо. Там дорога заканчивалась, он узнал это по напряжению мышц, задержавшись у пуговицы на воротнике. У него было чувство, будто он стоял на краю оврага, глядя вниз, на то, где должен был оказаться, и не мог решиться на то, чтобы сделать шаг. Любой шаг вперёд мог стоить ему жизни. – У тебя есть виски? – услышал он голос, который оказался протянутой рукой Римуса. Он поднял взгляд и встретился с его взглядом, тяжёлым и горьким, как будто в нем что-то умерло, и он оплакивал потерю, не зная, чем восполнить зияющую пустоту. Сириус огляделся, пытаясь вспомнить, куда он мог сложить посуду и прочие вещи с кухни. Это была небольшая коробка у двери, откуда торчали горлышки с дубовыми пробками и жестяными крышками. Там же лежали бокалы, обернутые в газеты и закутанные в шерстяной шарф. Вместе с бутылкой они оказались на столе, и вскоре заполнились раз, второй, третий, пока обоим не стало достаточно для продолжения разговора. Теперь он шел на словах, поскольку тела их сидели напротив, не касаясь друг друга. – Ты любил когда-нибудь? – спросил Римус. Его голос был низким и чуть грубоватым, небрежность его тона подчеркивало количество влитого в него виски. – Женщину. – Возможно, однажды, – ему не пришло в голову ни одно лицо или имя. – Любил, как женщину, или как друга? – Это имеет значение? – Сириусу этот вопрос не понравился. – Отвечай на вопрос, – Римус строго посмотрел на него, но Сириус так и не дал ответа, вместо этого сделав непрерывный глоток, осушив свой бокал. – Я любил Мэри. Я так думаю. По крайней мере, мне кажется, что сделал для этого все возможное. Сириус видел, как он пытался понять это чувство, словно теперь оно предстало перед ним в новом свете, с другой стороны, с которой он никогда не смотрел прежде. Затем он посмотрел на него, и взгляд его изменился, как меняется небо в пасмурную погоду, когда солнце выглядывает из облаков. – Тебе не приходило в голову, что любовь может быть разной? – Множество раз, – подтвердил Сириус, и Римус вновь погрузился в раздумья, глядя на полупустую бутылку. Казалось, что они сидели так уже очень давно, ещё с того времени, когда между ними все было гораздо проще, дружба, и не более. А затем, будто на него снизошло озарение, Римус откинулся на спинку стула, потирая ладонями шею. – Ты давно это понял? О себе. – Не раньше, чем успел пожалеть об этом, – с горечью признался он. Пусть лучше Римус не догадывается, сколько лет ушло на принятие этих чувств. Было уже совсем поздно. В комнате горел свет, но на кухне они его не включали, сидя в полутьме, словно тайное общество, негласный орден носящих трагедию своей судьбы на плечах. Виски бежало по венам, пробуждая в нем меланхолию наравне с игривостью. Эта мысль вызывала у него улыбку, но поднеся ладонь ко рту, понял, что на губах от нее не было и следа. Он смотрел, как Римус отодвигается от стола, пытаясь высвободить длинные ноги, увязшие в перекладине. – Когда ты уезжаешь? – спросил он на ходу, опираясь на руки, чтобы встать. Он не выглядел пьяным, скорее уставшим, глаза у обоих слипались. – Завтра вечером, – Сириус обернулся, чтобы взглянуть на часы. – Точнее, уже сегодня. Куда ты собрался? – Домой, куда же ещё, по-твоему, – сварливо отозвался он, так что у него отбило желание интересоваться, где он теперь живёт. – В такое время? – Сириус указал пальцем себе за спину, где стоял диван, на котором Римус ночевал, если они засиживались допоздна. – Не дури, одеяло и простыни в зелёном чемодане, подушки найдешь сверху. Но Римус, казалось, не слышал его, он уже принялся натягивать верхнюю одежду, когда Сириус вышел за ним. – Что, даже не явишься меня проводить? – Вот ещё, – фыркнул Римус, рассерженно глядя на развязавшийся шнурок на ботинке, – и что мне там делать, махать платочком на перроне? – Сейчас даже машину не найти, оставайся, – настаивал Сириус, не ради того, чтобы побыть с ним ещё немного, он беспокоился, что с ним могло произойти по дороге. Римус выпил, а это могло худо кончиться. Он его совершенно не слушал, возясь со шнурком и проклиная его всевозможными способами. Сириусу это надоело, он устал и был в отчаянии, так что как только Римус выпрямился, он подошел ближе, не касаясь его руками, и поцеловал. Поцелуй длился не дольше трёх секунд, Сириус считал, боясь, как бы совсем не потерять голову. В этот раз он был мягче, Римус даже не понял, что произошло, на его губах остался привкус виски и горького шоколада, которым они закусывали – единственное, что нашлось из еды. Его окутало дымкой, туманом, который сгущался, становясь все мрачнее, мглой застилая ясный взор. Казалось, он теряет сознание, голову немного кружило, пустой желудок жаловался на отсутствие закуски, но на ногах он все ещё стоял твердо, и разум его не подвел, когда Сириус открыл дверь, пропуская вперёд Римуса. Он не хотел прощаться, молчания было достаточно, оно бы сгладило горе расставания, и ему не пришлось бы прокручивать этот момент в памяти, терзая душу. Он стоял перед ним в свете единственной лампочки, которая горела во всей квартире, и даже так ему казалось, что волосы его светились золотистым сиянием, кожа его отливала янтарным блеском, и даже глаза, которые меняли свой оттенок в зависимости от освещения, стали цвета сердолика, манящего и опьяняющего. От него не пахло ни одеколоном, ни мылом, ни едким парфюмом, которым иногда пахнут мужчины, в чьих домах живут женщины, его запах был особенным, не сравнимым ни с одним другим, которые Сириус знал за всю свою жизнь. Одежда впитала запах табака, волосы нет, на губах остался привкус ликера, но дыхание было чистым. Отчаянно пытаясь запомнить его, он закрыл глаза с надеждой, что, когда он откроет их, у Римуса хватит ума исчезнуть. – Не уезжай, – услышал он, и ему почудилось, будто бы он уснул, сон был отрывистым, возможно это были галлюцинации. Сколько они выпили? Не так уж и много, чтобы голос так отчётливо звенел в его ушах. Сириус открыл глаза. – Не уезжай. Прошу тебя. Сириус не поверил в услышанное. Билет был у него на руках, до вечера оставалось около восемнадцати часов, чтобы собрать вещи, которые до сих пор лежали в разобранном виде, и письмо о его прибытии уже было послано в Париж. Им было трудно изъясняться словами, так что оба снова сменили язык, обратившись к жестам. Римус подошёл к нему так близко, что Сириус попятился к стене, и, стоя там, прижатый между ней и мужчиной, чей пах упирался в его собственный, почувствовал, как сильно он того хотел. Дыхание над его ухом беспокойно трепыхалось, Сириус снова зажмурился, уткнувшись носом ему в шею, там, где был поднят воротник, чтобы не спугнуть, но в следующую секунду глаза его распахнулись. Римус целовал его. Он целовал его висок, опускаясь все ниже, по острой линии подбородка, и Сириус чуть наклонил голову, чтобы губы могли прикоснуться к его шее. Как же он будет по нему тосковать. Похоронив собственные принципы, Сириус представил, как они предаются любви на улицах Парижа. Там на такое, если и посмотрят, то не придадут значения. Париж – город любви, не важно, в какой форме эта любовь существует. Ему стало горько, что все это лишь мечты, и он судорожно вздохнул, позволив своим рукам лечь ему на спину. «Я люблю тебя», – повторял он, надеясь, что Римус каким-то удивительным образом сможет прочесть его мысли. Он ни разу не слышал, чтобы он говорил так о Мэри, и вот это произошло, Римус признался, что любил ее, по-настоящему любил. Сириус думал, что она удивительная женщина, раз смогла растопить лёд этого человека. Он не представлял, как можно было его не любить, даже после всего, что произошло. По правде сказать, Сириус бы отдал все на свете за любовь Римуса, чтобы быть любимым им так же сильно, как он сам любил его вот уже многие годы. Его лицо оказалось в теплых ладонях, и Сириус поднял взгляд, встретившись с глазами, наполненными жгучей болью. – Не уезжай, – повторил он, и для Сириуса это было равноценно «люблю». Что же такого он натворил в прошлой жизни, что вынужден так горько расплачиваться в этой? Быть может, они были партнёрами по преступлению, за что судьба жестоко наказала их, снова столкнув вместе. Вполне вероятно, Сириус убил бы за него, не важно, в какой жизни это произошло или ещё предстоит произойти, ради него он пойдет на самое жестокое преступление. А потом не было ничего, кроме губ Римуса на его губах. Это было неподвижно, неловко и взволнованно, пока Сириус не сдвинулся с места. Дверь захлопнулась от подувшего в щель сквозняка, они вздрогнули, обернувшись, будто были пойманы с поличным. Сириус думал, что теперь Римус точно уйдет, но держал его так крепко, будто они стояли на краю пропасти. Если и падать, то вместе. Так они и поступили. Каково живётся людям, которые видят мир только в черном и белом? Сириус мечтал увидеть весь цветовой спектр. Он спал с мужчиной лишь однажды, много лет назад, когда был ещё совсем юным мальчишкой, и после того раза испытал к себе отвращение. Будучи противным самому себе, он решил, что ни женщины, ни мужчины не смогут удовлетворить его желание, а желал он не так часто. Женщин он и вовсе не хотел, но с появлением Римуса в его жизни, он заметил, что может притворяться. Если акт длился недолго, и если он брал женщину сзади, не трудно было закрыть глаза и представить человека, которого он желал больше всего на свете. Их кошачьи вопли, порой, сбивали настрой, но это было лучше, чем прикасаться к мужчине, чувствуя себя последней тварью на земле. Куда удобнее иметь репутацию бабника и обольстителя, чем мужеложника. Как только он закрывал глаза, представляя перед собой лицо Римуса, его широкие плечи, завиток золотистых волос, падающих ему на лоб, капли пота, стекающие по вискам, мир обретал для него краски. Теперь же глаза закрывать не пришлось. Римус был прямо перед ним. Ему хотелось смотреть на него, ощущать его каждым миллиметром собственного тела, вдыхать его, как кислород. Диван, на котором они оказались, был неудобен, они постоянно сползали, ударялись о деревянные подлокотники и изогнутую спинку, но Сириусу было все равно. Они тянулись друг к другу, объятиями и поцелуями сливаясь в единое целое, как на картине Климта. В нем не было грациозности, с которой нежились на постели женщины, он был груб и местами неуклюж, не зная, куда девать ноги, прижимаясь то носом, то ртом к его коже, как жаждущий человек в поисках источника пресной воды. Сириус наслаждался им, он толкался вперёд, упираясь локтями в бархатную сидушку, ощущая прохладу в тех местах, где одежда больше не прикрывала тела. Римус заменял ее своим теплом, в нем было так много тепла, так много света, живости, нежности, ласки, желания, страсти. В нем было столько любви. Утопая в ней, Сириус мечтал захлебнуться. Они двигались, как животные, следуя своим инстинктам, на ощупь, не зная, за что хвататься, где лучше усладить, а где надавить, будто юные любовники, впервые познавшие тела друг друга. Нет, Сириус знал его тело. Он хотел, чтобы оно трепетало от его прикосновений, и получал желаемое. Каким бы прозаичным не был их любовный акт, то, что он чувствовал, было самой настоящей поэзией. – Подожди, – Сириус потерял его губы, которые бросили эту фразу вместе с резким движением его тела – оно будто бы оторвалось от Сириуса, как кожа, которую содрали заживо, – я не могу. Не могу. Он лежал на спине, прижимаясь локтями к дивану, и глубоко вдыхал пламя поэзии, расстеленной между ними. Римус не мог даже взглянуть на него, отвернувшись и разбираясь с брюками, которые болтались на бедрах. Будто это позволяло ему оставаться непорочным, соблюдая прелюдию катарсиса, мазохистично отворачиваясь от того, что ему любо. – Тебе не нужно ничего делать, – пальцы осторожно дотронулись до дрожащих рук, Сириус старался поймать его взгляд, и, когда у него это получилось, опустился на пол, устроившись на коленях. Сириус покорился ему. И теперь он просил только об одном – чтобы Римус покорился ему. Это было непросто, его тело все ещё упорно сопротивлялось, движения рук были резкими, почти насильственными, когда он едва не оттолкнул от себя Сириуса. – Закрой глаза, – сказал он, и замедлился, поглаживая его лодыжку. Римус смотрел недоверчиво, затем опустил взгляд, туда, где пальцы Сириуса соприкасались с его кожей, и веки его слиплись, в блаженстве принимая ласки. Было приятно видеть, что тело Римуса не поддавалось его принципам, оно по своей эгоистичной натуре хотело получать удовольствие и ему нравилось то, что Сириус делал с ним. Он неторопливо поднимался вверх, проверяя, насколько далеко ему удастся продвинуться. Римус запрокинул голову, его губы дрожали, и он зажал их зубами, проглатывая неестественные звуки, срывающиеся с них. Он позволил Сириусу снова увидеть его, он позволял ему делать то, чего не мог позволить себе. И когда Сириус поднимал взгляд, чтобы увидеть, как подскакивает адамово яблоко на его шее, когда он проглатывает густую слюну, он видел, что глаза его были закрыты. А потом он посмотрел на него. Глаза в глаза. В них было так много сожаления, так много горести, но так много желания. Сириус не думал останавливаться, стараясь все делать тихо, но Римус случайно схватил его за волосы, и он поперхнулся, сквозь кашель услышав сорвавшийся стон. Видеть его таким, чувствовать, что он с ним откровенен, было невероятно. После Римус закрыл глаза рукавом и откинулся на спинку дивана, позволив Сириусу подползти к нему рядом. Он тоже хотел ощутить эту пустоту, и сунул руку в штаны, случайно обратив внимание Римуса. Он смотрел на него. Смотрел до тех пор, пока Сириус не дернулся, закрыв глаза, и тогда ему даже показалось, что он к нему прикоснулся. Голова шла кругом, в комнате стояла невыносимая духота, но окна открывать было слишком опрометчиво – их мог кто-то услышать. Они лежали на диване, прижавшись друг к другу, опьяневшие и протрезвевшие заново, Сириус положил голову ему на плечо. – Было бы лучше, будь я девушкой, – предположил Сириус, и почувствовал, как рука Римуса крепче сжала его плечо. – Будь ты девушкой, я бы, скорее всего, даже не взглянул на тебя. – Думаешь, я был бы не очень хорошенькой? – это был первый раз за все то время, что они находились вдвоем в этой комнате, когда они улыбнулись. Более того, Римус даже тихо рассмеялся. Это было блаженством снова слышать, как смех льется с его губ. Ему нравилось в Римусе то, что он не искал в нем поэта, как делали это другие, требовательно ожидая, когда он возложит цветы в стихотворной форме к их ногам. Рядом с ним Сириус чувствовал себя поэмой, чувственной и прекрасной, зачитываясь которой Римус каждый раз восхищался, как в первый. – Что ты будешь делать, когда я уеду? – спросил он, пока Римус методично надевал свои вещи. – Буду ходить на работу. Найду женщину, которая согласится прожить с евнухом до конца своих дней. Может быть, у нее будет ребенок, и тогда все сложится гораздо проще. Сириусу стало грустно от того, как он говорил об этом, будто ему предстояло прожить жизнь несчастливого человека. Комната была окутана печатью тайны. Они взглянули друг на друга, как двое сокамерников, сбежавшие из тюрьмы и давшие друг другу обещание бежать, не оглядываясь, и никогда не называть своих настоящих имён. Сириус не мог поделиться своим истинным счастьем ни с одним человеком, только бумага знала его настоящего, лишь на ней он мог описать радость от искренних чувств. Взаимных чувств, но таких, которые историки никогда не внесут в терминологию романтики, никогда не окрестят любовными, дав им скупое, платоническое название – дружба. Проигрыватель ещё не был упакован, и Сириус, быстро приведя себя в порядок, впопыхах растормошил коробку с пластинками, поставив одну из тех, которая не раз звучала в стенах этой комнаты, и которую он окрестил фатальной симфонией в их судьбе. – Потанцуй со мной, – попросил он, протягивая ему руку, – на прощанье. Сириус всю свою жизнь прожил искусством, и для него было так ценно, что Римус не воспринимает его как нечто посредственное, а тоже, как и он, глубоко погружается в каждую отдельную ячейку ее объемной, как пчелиные соты, организации, созданной, чтобы обогащать человеческую душу счастьем, насыщать ее красотой, позволять созерцать ее, как нечто естественное, природное, и от того наполнять человеческие жизни смыслом. Так что музыка для танца была как стихи для поэзии в целом – ее неотъемлемая единица, если она не звучала извне, она могла звучать в сердце. Было видно, что сердце Римуса потихонечку таяло, и он протянул ему руку в ответ. Танец стал невыраженной нежностью, которую они неумело передавали друг другу. В голове Сириуса зарождались строки, которые впоследствии станут великой поэмой о любви. И пусть историки спорят, кому она была посвящена. Об этом знали только два человека, танцующие в этой комнате. Теперь, где бы ни играла симфония Шостаковича, она возрождала в воспоминаниях их танец, их крошечный мир, которому нет места в привычном мире людей. Может быть там, среди звёзд, они смогли бы найти свое счастье, а пока у них был этот танец. И пока они танцевали, любовь плыла между ними, герметично упрятанная в комнатке с задернутыми шторами, и им больше ничего не угрожало. В тот миг казалось, что это могло быть прекрасным временем, чтобы жить. Прекрасным временем, чтобы любить.
