Как в той дурацкой песне Тома Йорка

Человеку хочется быть особенным — это общеизвестный факт. И даже если порой человек сам этого до конца не осознает или осознает, но не хочет признавать, в душе все равно приятно мурчит от фраз, которые начинаются с «только ты». Только ты делаешь меня таким счастливым. Только ты заказываешь самую вкусную еду на свете. Только ты уникален, таких случаев в моей практике еще не было, Хан Джисон, твои травмы идут не из глубокого детства и даже не из юношества, они — порождение твоей тонкой творческой натуры. К сожалению, ничего из этого Джисону слышать не доводилось. Его терапевт — седовласая женщина с добрыми глазами и широченными (видимо, чтобы не прятать такую доброту от мира) круглыми очками — потирает переносицу и смотрит на Джисона. Молчит. Ждет. — Не знаю я, просто это как-то тупо, понимаете? Не может же все быть настолько банально. Это даже смешно! Один какой-нибудь придурок что-то ляпнул, и все — травма на всю жизнь? — Позвольте дополнить: в вашем случае это был далеко не один, как вы выражаетесь, придурок. Но, в целом, да. Каждый по-разному реагирует на внешние раздражители. Кто-то пропускает мимо ушей ежедневные оскорбления, а кто-то — запомнит одно неосторожное слово на долгие годы. Но это не делает человека хуже. — Тогда я слабак какой-то, получается. — Нет, Джисон, не получается. Давайте еще раз… От терапии одна лишь фрустрация. Даже травмы у Джисона не особенные. Он самый что ни на есть классический случай. Это практически так же скучно, как заказать в кафе салат цезарь и тирамису, как приехать в Париж ради Эйфелевой башни, как слушать пять самых популярных песен в спотифае у любимой группы. Ненавидеть себя, потому что кто-то когда-то что-то ему сказал. Да, может быть, это был не один человек, и это были не просто слова, и случалось подобное далеко не один раз… Но сколько лет с тех пор прошло! Пора бы уже простить, забыть и отпустить. Минхо вот как-то наступил ему на ногу и пролил кофе на его любимую футболку, а Джисон вспоминает этот случай только из-за того, что Минхо потом весь день носился вокруг него, извинялся тысячу раз и даже обнял, хотя прежде утверждал, что совсем не тактильный. А если бы не это — то и пусть бы и пролил, и на ногу наступил. Ну с кем не бывает? Джисон так интенсивно думает об этом, пока сидит на лавочке возле университета и ждет Минхо, что даже не замечает, как рядом кто-то подсаживается. Вокруг плеча обвивается рука, шею щекочут влажные волосы. Джисон вздрагивает, но тут же невольно расслабляется. Можно даже не поворачиваться, чтобы узнать, кто этот не очень загадочный «кто-то». — Ты чего такой насупленный? Кто обидел? — вместо приветствия спрашивает Минхо. — Да никто не обидел. Точнее, сейчас никто, а когда-то давно — очень даже кто. А мое подсознание, оказывается, та еще злопамятная крыса, и меня это дико бесит, потому что, ну сколько можно это… — Стоп-стоп-стоп, я только после трени, мне сложно воспринимать больше пяти слов за раз. — Зачем тогда спрашиваешь? — Джисон пытается посмотреть на Минхо укоряюще, но, немного повернув голову в его сторону, замечает, как близко они находятся, и теряется. Буквально чувствует, как две последние извилины машут ему ручкой и с разбегу падают в чужие глаза. — Не бурчи, — мягко отвечает Минхо и взъерошивает его волосы. — Лучше покорми, я тогда послушаю что угодно. — Ну и алчная же ты душонка. — Какая есть, — Минхо пожимает плечами, звонко чмокает его в макушку и, не дождавшись ответа, направляется в сторону их любимой кофейни. Не то чтобы Джисон в состоянии ему отказать, но надо поворчать хотя бы для вида, чтобы тот не зазнавался. А то если бы знал, насколько сильным влиянием над Джисоном обладает, то разорил бы его еще год назад (а они знакомы год и один месяц) (не то чтобы Джисон специально считал, просто дата их знакомства иногда всплывает в голове). В то время как Минхо занимает их привычное место у окна (господи, и когда у них успели появиться и любимая кофейня, и привычное место в ней), Джисон делает заказ за обоих. Потому что да, заказ Минхо он тоже знает наизусть. Ну а кто бы не знал? Они частенько тусуются вместе, а Джисон почти всегда показывает камень, когда они играют в камень-ножницы-бумагу и решают, кто будет платить. А то порой и вовсе отказывается играть, даже для виду, и сам молча идет на кассу. Сегодня исключительный случай, потому что Минхо попросил покормить его без всяких предварительных расшаркиваний. То ли действительно настолько умотался, то ли разорился, то ли все сразу. Джисону все равно: он бы для Минхо достал и луну с неба, если бы ее можно было купить. Пока они ждут заказ, Джисон спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Что со мной будет? — Минхо улыбается, от чего корочка на еще свежей, но уже чуть подсохшей ранке у глаза натягивается и, кажется, вот-вот треснет. У Минхо — изнуряющие тренировки по боксу, жалкие подработки в забегаловке средней паршивости и платная учеба на специальности, названия которой не знает даже сам Минхо, зато знает его волнительная и болезненная матушка. У Джисона — доставшаяся в наследство от бабушки квартира, откупающийся от него деньгами отец, неофициальный титул неудавшегося ребенка и никаких планов на будущее. Ни учебы, ни работы, а из постоянного — только встречи с психотерапевтом по понедельникам, поход за едой (хотя он мог бы заказывать на дом, но сам выпинывает себя в супермаркет, чтобы совсем не одичать) по выходным и Минхо. Минхо — без графика, как придется, а приходится — часто. Джисон не то чтобы против. — Ой, а ты себе там что-то новое взял? — Минхо бросает любопытный взгляд на тарелку Джисона. — Тут появился фисташковый чизкейк. — И как? — Божественно. Джисон цепляет на вилку кусочек и протягивает Минхо. Тот жует медленно, вдумчиво, почти с видом ресторанного критика. В итоге заключает: — И правда божественно. Джисон съедает один крошечный кусочек, а потом говорит, что еще дома наелся и в него уже ничего не влезает, и отдает почти нетронутый фисташковый чизкейк Минхо. Смотрит, как тот с аппетитом уминает сладость, и чувствует, как былое раздражение — от себя, от дурацкой сессии и не менее дурацких осознаний — отходит в сторону. Просто от вида жующего Минхо. — Все, я готов тебя слушать. Выкладывай, кто обидел, пойдем морды бить. — А если я скажу, что это в основном я себя обижаю, ты и мне морду набьешь? — Не хотелось бы, но если тебе такое нравится, — Минхо игриво ведет бровью, и, возможно, это даже произвело бы некоторое впечатление, если бы не капля джема от чизкейкового топпинга на его подбородке. Джисон качает головой и без задней мысли протягивает руку, чтобы стереть отвлекающую каплю. Минхо замирает, хлопает глазами и подается чуть вперед. Как будто хочет продлить прикосновение. Джисон словно невзначай мажет пальцами не только по подбородку, но чуть выше — у уголка губ. Подняться бы на пару миллиметров и обвести по контуру, чуть-чуть надавить и узнать, так ли они мягки на ощупь, как на вид. Боже, и о чем он только думает… Джисон одергивает руку, как ошпаренный, хватает салфетку и принимается активно ее складывать и раскладывать, только бы отвлечься. Минхо скребет вилкой по тарелке чуть интенсивнее, чем раньше. Или так просто кажется. С чего бы Минхо… — Ну так что? — Что? — Джисон отрывается от салфетки и бросает быстрый взгляд на Минхо. Они вроде о чем-то говорили, пока он не увлекся размышлениями о мягкости его губ. Точно, у него ведь аж все внутри свербело от того, как хотелось пожаловаться. Потому что Минхо всегда каким-то волшебным образом умудряется найти правильные слова. Даже банальное «забей, пойдем пожрем» от него звучит более успокаивающе, чем сотни наставлений от его терапевта. То ли потому что это бесплатно, то ли Минхо подрабатывает еще и волшебником на полставки. — А, ну да. Я просто… Заебался немножко, — выдыхает Джисон. — Если бы можно было переключить тумблер в голове или принять какие-нибудь таблетки, чтобы перестать ненавидеть себя, я бы отдал за это любые деньги. А то ходишь куда-то, говоришь, говоришь, рефлексируешь, копаешься в прошлом, как в старом грязном белье, которое по-хорошему давно пора бы выбросить на помойку. И ничего не меняется. Все эти осознания о том, что, оказывается, чье-то дурацкое слово или тот дурацкий спор меня травмировали, никак не помогают мне исцелиться сейчас. — Это как будто ты бежал, споткнулся, упал и сломал ногу. А тебе вместо того, чтобы наложить гипс, начинают читать лекцию о том, что в технике твоего бега было неправильно. — Боже, да! — восклицает Джисон. Порой кажется, что Минхо умеет читать его мысли. Если так — земля ему пухом, Джисон бы ни за что не полез в свои мысли, если бы у него был такой выбор. — Но ведь на будущее тебе все равно придется узнать, почему ты бегаешь неправильно, чтобы не упасть еще раз. Наверное, это так работает. — Да мне к тому времени уже вообще не захочется бегать. — Не говори так, — Минхо накрывает его ладонь своей и поглаживает большим пальцем. И смотрит так грозно, словно Джисон уже перелез через ограждение воображаемого моста, распахнул руки и вот-вот сделает роковой шаг вниз. — Не буду. — Надо бегать. — Ну а куда я, блин, денусь. — Вот и правильно, никуда не девайся. — Ты от меня так легко не избавишься, — усмехается Джисон. Его тут же пинают под столом. Какое-то время они молчат, и Джисон не сразу замечает, что Минхо продолжает держать его за руку. У Минхо шершавые расцарапанные пальцы, дурная привычка. Джисон то и дело обклеивает их пластырями с хэллоу китти, чтобы не было соблазна ковырять сухую кожицу, но тот делает это, только когда Джисона нет рядом. — У тебя правда все хорошо? — Джисон не знает, зачем продолжает из раза в раз это спрашивать. Потому что ответ неизменный: — Лучше всех. Кажется, даже если бы наступил зомби-апокалипсис и Минхо оказался бы окружен сотней ходячих мертвецов, он бы с такой же беззаботной улыбкой уверил, что дела у него просто замечательно и о нем совершенно не нужно беспокоиться.

***

Иногда Джисону становится стыдно за то, что он такой нытик. На этих словах где-то тяжело вздыхает и закатывает глаза его психотерапевт. Но а как это назвать по-другому? Любой на его месте был бы счастлив: наслаждался бы жизнью, отцовскими деньгами и полнейшей свободой. А он сидит, наматывает сопли на кулак, придумывает себе какие-то загоны, прокручивает в голове моменты из прошлого, и страдает, страдает, страдает. Распускает нюни, как любил говорить ему отец всякий раз, когда Джисон выходил из своей комнаты с опухшими от слез глазами. Первое время Джисон пытался объяснить ему, что плакал не просто так. Пытался рассказать о компании придурков-одноклассников, которым нравилось издеваться над кучкой аутсайдеров (Джисон, к сожалению, входил в их число); о психованном математике, который методично отбивал любовь к его предмету своими криками и оскорблениями; о глупой старшекласснице, которая делала вид, что без ума от него, а потом оказалось, что это все был глупый спор. Отец слушал, с трудом подавляя зевоту, от чего его ноздри широко раздувались, и советовал «взять себя в руки и быть мужчиной». Что подразумевалось под этим загадочным «быть мужчиной», он не уточнял, — только хлопал Джисона по спине и уходил в другую комнату, очевидно, считая, что его отцовский долг выполнен. В следующий раз все обнулялось вновь: отец не помнил ни о проблемах Джисона с одноклассниками, ни о математике, ни о споре. Не забывал только напомнить ему, что такая размазня не понравится ни одной девушке. Джисон едва сдерживался, чтобы не ляпнуть: «Как хорошо, что мне самому не нравятся девушки». Но ведь это все уже в прошлом! И школа, и неприятные личности, и равнодушный отец, с которым он видится — в лучшем случае — раз в год. Так почему же все это тянется за ним до сих пор и не дает спокойно жить? И сколько часов терапии уйдет на то, чтобы перестать смотреть на себя чужими глазами? Возможно ли это вообще? — Конечно, возможно, — сказала бы его терапевт. — С вас пятьдесят тысяч вон, — добавила бы она.

***

В те редкие дни, когда у Минхо нет ни учебы, ни работы, ни тренировок (боже, как он живет в таком темпе? Джисон бы помер на первой же неделе с такой нагрузкой), он заваливается в гости без приглашения. Впрочем, они уже давно прошли тот этап, когда нужно было заранее предупреждать о визите: у Минхо даже есть второй ключ на тот случай, если он захочет прийти, когда Джисона не будет дома. Такое бывает редко, но все же бывает. Джисон всегда одалживает Минхо домашнюю одежду, которая немного великовата Джисону, но совершенно случайно идеально подходит Минхо. Жизнь вообще состоит из множества странных случайностей. — Давай я что-нибудь приготовлю? Тебе не надоело питаться одной доставкой? — ворчит Минхо. — Почему тебе спокойно не сидится? Ты же буквально вчера еле шевелился после тренировки. — Ну то тренировка. И я нормально себя чувствовал, ты просто… — Так, ну-ка угомонись и сиди смирно, — Джисон жестом указывает на диван, пока сам идет в комнату за телефоном. По неведомой причине Минхо послушно садится, куда показали, пусть и продолжает возмущенно бубнить что-то под нос. На первый взгляд он настырный — стоит на своем до победного, но Джисон уже давно просек, что это по большей части напускное. Неизвестно, правда, со всеми ли он такой или это эксклюзивные привилегии Хан Джисона. Его маленькая эгоистичная душонка хочет верить во второе. И кто ему запретит? Пиццу доставляют уже через полчаса. Минхо все равно не может усидеть на месте и суетится на кухне: ставит чайник, достает приборы и гонит Джисона помыть руки, потому что «мало ли, где и кто лапал эти коробки». Джисону нравится эта приятная суета. Когда он дома один, тишина оглушает, в голову лезут привычные угнетающие мысли — с озвучкой от личностей из прошлого, и всего становится слишком много. Тогда Джисон включает музыку, включает телевизор, включает что угодно — лишь бы хоть ненадолго выключить поток сознания. Рядом с Минхо тишина не кажется такой пугающей. После ужина они заваливаются на диван в обнимку и ставят фильм — как обычно просто для фона, потому что кто-нибудь обязательно решает поболтать или вспоминает о чем-то, что еще не успел рассказать. Минхо описывает всех милых собачек, которых видел на работе (к ним в кафе можно с питомцами), а Джисон чаще всего делится тем, как прошел очередной сеанс с терапевтом, потому что больше у него в жизни ничего не происходит. Поначалу ему было неловко вываливать все это Минхо, но тот сам всегда первым спрашивает об этом и слушает с таким неподдельным интересом, что хочется то ли расплакаться, то ли зацеловать его до смерти. — Ты все еще очень загруженный после вчерашнего. Тяжелый день? — Немного. — Расскажи мне. — Да ничего особенного, это просто мысли, — отмахивается Джисон. — Тогда расскажи про мысли. — Я просто... блин, я такой… заурядный. Знаешь, как в той дурацкой песне Тома Йорка: ама крип, ама вирдо, ай виш ай воз спешл, или чето такое. — Эй, песня клевая, вообще-то, — Минхо щелкает его по носу. — Да он сам ее терпеть не может. — Значит у вас с Томом Йорком нет вкуса. Джисон качает головой и продолжает: — Просто, понимаешь, у меня даже загоны — и те самые обычные. — А что, надо было, чтобы тебя изучали в лаборатории, как редкий случай какой-нибудь беличьей горячки? — Минхо шутливо треплет его за щеку. — Зато хоть чем-нибудь бы запомнился. В книжках бы про меня писали. Прикольно же. — Глупый ты. — Ну правда, — Джисон вздыхает, утыкаясь лицом в грудь Минхо. — А моя внешность? — А с ней-то что не так? — в голосе слышится улыбка. — Она просто… никакая. Я не запоминаюсь. Ко мне за всю жизнь только однажды пытались подкатить, и то я потом узнал, что это было на спор. И на улице со мной никогда не знакомятся. У меня даже в инстаграме фотографии неба и моря набирают больше лайков, чем селфи. — Люди ценят твой художественный взгляд! — Людям на меня наплевать. Это глупости, но мне просто хочется, чтобы во мне видели что-нибудь особенное. Хотя я, наверное, многого требую, потому что сам не вижу в себе ничего особенного. — Ты ужасно несправедлив к себе. Ты уникальный. Рациональная часть Джисона (а такая существует) понимает, что он драматизирует, преувеличивает и экстраполирует. Когнитивные ошибки — так говорит ему терапевт. Очевидно, что «никто меня не любит» — чушь собачья, «я не запоминаюсь» — вообще ни разу не истина, а «никто никогда не пытался со мной познакомиться» — практически плевок в сторону Минхо. Потому что Минхо первым заметил его — мокнущего под ливнем в ожидании автобуса, поделился своим зонтиком и стоял с ним почти двадцать минут, хотя самому никуда не нужно было ехать. Почему он это сделал, все еще остается большой загадкой. Может, у него это рефлекторное: как спасти выкинутого на помойку котенка, помочь перевести бабушку через дорогу или начистить морду хулигану, который пристает к незнакомой девушке. Но в любом случае: именно Минхо инициировал их знакомство, попросил его номер телефона и забрасывал смешными картинками каждое утро. Рациональная часть все это понимает. Но у Джисона в голове главенствует иррациональная, которая побуждает его ляпнуть: — Ты говоришь это, потому что ты мой друг. Конечно ты не станешь… — Блядь, Джисон, да мне вчера в кафе захотелось упасть перед тобой на колени, когда ты просто дотронулся до моего лица. Я не видел никого красивее, чем ты. Впрочем, эм, я, кхм… — Минхо нервно откашливается. Джисон вылезает из объятий и всматривается в его лицо. Он шутит? Вроде не похоже. Джисон спит? Ущипнув себя, понимает, что нет. Очень даже бодрствует. Но как это возможно? Минхо хочет Джисона в том самом смысле? Минхо считает его красивым? Вот этот самый Минхо, который никогда не остается без чаевых; к которому иногда подходят на улице и спрашивают, не айдол ли он; на которого засматриваются даже абсолютно гетеросексуальные мужчины; который где-то наверху случайно перепутал двери и вместо Олимпа оказался здесь, на диване в его гостиной? — Ты… что? — только и выдавливает из себя Джисон. — Слушай… Если тебе некомфортно, то давай сделаем вид, что я этого не говорил. — Мне не некомфортно. В смысле, комфортно. В смысле, я… Ты ведь шутишь? — А похоже? — взгляд Минхо мечется — куда угодно, лишь бы не встретить глаза Джисона. Он выглядит… испуганным? Шея чуть втянута, руки беспокойно проводят по ткани домашних штанов. Джисон не успевает переварить новую информацию как следует, но уже ужасно хочет успокоить Минхо. Руки сами тянутся к нему, обхватывают его ладони и сжимают крепко-крепко — как будто, если отпустить, то Минхо или убежит, или растворится в воздухе. — Ты только не молчи, пожалуйста, — тихо произносит Минхо. Джисон никогда не видел его таким уязвимым. — Я… Прости, просто я все еще не могу поверить. Это же… ты. И я? Правда? — Правда, — Минхо наконец улыбается, и дышать становится чуточку легче. Джисон подается вперед, обвивается вокруг чужой шеи, обнимая, — и это так привычно, но теперь он может еще и целовать — и целует туда, докуда может дотянуться: в участок между шеей и плечом, в мочку уха, в щеку. Остановиться невозможно — он как будто много лет был лишен сладостей, а сейчас его пустили на кондитерскую фабрику и разрешили есть все, что вздумается. — Это значит, я тебе тоже нравлюсь? — довольно ухмыляется Минхо, отстраняя Джисона. Тут же становится стыдно: ведет себя, как дикарь. — Очень нравишься. — И ты мне тоже очень-очень, — с этими словами Минхо снова притягивает его к себе, только в этот раз Джисон ведет себя более сдержанно: лишь утыкается носом в теплую шею и пытается восстановить дыхание. Вдох. Он нравится Минхо. Выдох. Вдох. Вдох. Вдох. Заботливо подброшенная воображением картинка стоящего перед ним на коленях Минхо. Выдох. Выдох. Выдох. Вдох. Или выдох? Как дышать? Как дальше жить? С одной стороны, странно, что этого не произошло раньше. Порой, когда у Джисона наступали моменты просветления, а ненависть к себе не застилала глаза, он замечал и маленькие жесты, и нежные взгляды, и недвусмысленные фразы — все, что намекало об особом к нему отношении. Но с другой… Возможно, он слишком зациклился на работе над собой, потому что изо всех щелей твердят, что, если не полюбишь себя сам, то никто другой тем более тебя не полюбит. Только вот любовь к себе может появиться через много лет, а может и не появиться вовсе, а любовь к Минхо — вот она, здесь и сейчас, и упустить ее было бы самым глупым поступком в его жизни. И все же… Минхо такой… совершенный. Красивый, заботливый, сильный. Зачем ему нужна посредственная размазня вроде Джисона? Может быть, он неплох как друг, но вдруг в качестве партнера окажется полнейшей катастрофой. Что он сможет ему дать? Что из этого выйдет? В голове мгновенно всплывает тысяча сценариев, в которых все идет прахом. Ему словно дали управлять самолетом, а он смотрит на все эти мигающие кнопочки и понимает, что, пока будет думать, на что нажать, — уже успеет упасть и разбиться. — Хани, я буквально чувствую, как у тебя в голове крутятся винтики. — Я уже в солидном возрасте, не осуждай мои громкие ржавые винтики. — Тебе двадцать два, старичок, — Минхо тычет ему в плечо пальцем и смеется, когда Джисон ловит его руку и кусает за ребро ладони. — Ну же, поделись со мной. — Я никогда не был в отношениях, меня даже в щеку ни разу не целовали, я… — Джисон не успевает договорить, потому что Минхо немного отстраняется и звонко — как бабули на семейных застольях — чмокает его в щеку. — Ну вот, один пунктик вычеркнули. Что дальше? — Фу ты, — Джисон вытирает обслюнявленную щеку, но с трудом подавляет улыбку. — Я не совсем про это. Просто ты такой… — Джисон ведет головой вверх — к самому космосу, — а я, ну, такой, — а на этих словах опускает к самому ядру Земли. — Не хочу тебя разочаровать. — Ох, горе ты мое, мы только пару минут назад признались друг другу, а ты уже начинаешь накручивать. Все хорошо, ты не можешь меня разочаровать, ясно? — Угу. — Точно угу? — Да точно, точно. — Ну хорошо. — А вот о том, что ты хотел упасть передо мной на колени, это тоже была не шутка? — Господи, помоги мне…

***

Проблема с Минхо в том, что он скорее удавится, чем проявит слабину. Его максимум — сказать где-то между делом, что он подустал (что в переводе на общечеловеческий означает: он на грани переутомления и смертельно нуждается в отдыхе). Он практически никогда не говорит о семье (Джисон ловит редкие, сухие, сказанные между делом факты и делает вывод, что отношения с матерью у него весьма натянутые), отмахивается от вопросов об учебе: — У тебя и так волнений хватает, Хани. Джисон не давит, хотя иногда ужасно хочется. Если Минхо хоть иногда позволял бы себе расслабиться и отпустить ответственность за все на свете… От мимолетной мысли о том, как это можно было бы устроить, бросает в жар. Минхо всегда рядом, когда Джисону тревожно, страшно, грустно. Особенно теперь, когда их отношения перешли на новый этап, и можно не бояться обнять слишком не по-дружески или сказать что-нибудь слишком сопливое, — это наоборот приветствуется. Джисон старается поддержать, когда чувствует, что Минхо что-то тревожит. Тот, конечно, молчит, как Русалочка, у которой злая ведьма забрала голос; но Джисон и так все чувствует. Набирает ему ванну, заказывает еду, наливает горячий чай, а после — включает любимый сериал и гладит по голове до тех пор, пока Минхо не заснет в его руках. Он так покорно принимает заботу, что Джисон не может не думать о том, где еще могла бы проявиться такая же покорность. Это немного иронично, потому что за месяц отношений они не продвинулись дальше, чем потереться через одежду или довести друг друга руками до разрядки. Джисон мог бы остаться и на таком уровне: с Минхо приятно даже просто лежать рядом и соприкасаться кончиками пальцев. Но ему хотелось большего, и самое главное — он видел, что Минхо — тоже. Порой он на короткое мгновение забывался, углублял поцелуи, переставал контролировать рвущиеся стоны, гладил везде, где мог дотянуться. И Джисон отвечал, подставлялся под ласки, давая понять, что все хорошо, все просто прекрасно, и он готов пойти немного дальше. Но дальше никогда не происходило — Минхо отстранялся, робко целовал в макушку и ретировался в ванную. С очевидными целями. И Джисон не был бы Джисоном, если бы не начал искать причину в себе: может быть, Минхо хочется секса, но не с ним. Когда он озвучивает это Минхо, тот смотрит на Джисона так, словно у него выросла третья рука, или нога, или кошачьи ушки на голове. Хотя, зная Минхо, последнее ему бы все же понравилось. — Ты правда думаешь, что я не хочу тебя? — Ну а что мне еще думать? Мы уже месяц встречаемся, а я даже без футболки тебя ни разу не видел. — Если ты хотел посмотреть на меня без футболки, мог бы так и сказать, — Минхо ухмыляется, но ухмылка тут же исчезает с его губ — очевидно, он понимает, что Джисону сейчас вовсе не до шуток. — Прости, я… Я правда не знаю, может я делаю что-то не так? Если бы я видел, что тебе не хочется, я бы отвалил. Я рад даже просто держать тебя за руку. — Ох, Хани, — выдыхает Минхо и порывисто обнимает Джисона. — Поговори со мной. Ты всегда меня слушаешь, если меня что-то тревожит. Я хочу, чтобы и ты мог мне доверять. — Я тебе доверяю, правда. Больше всех на свете. Я просто не хочу загружать тебя… — Нет, это я уже слышал, не принимается, — Джисон хмурится, и на его удивление, Минхо стыдливо опускает взгляд, а затем утыкается лбом ему в плечо. Джисон запускает ладонь в его волосы и начинает осторожно перебирать пряди, почесывать, проводить подушечками пальцев по мочке уха. Руки Минхо на его талии — прежде сжатые в кулаки — расслабляются. — На самом деле, это и есть причина. Я не хочу тебя загружать, но в последнее время чувствую, что не справляюсь. Мне хотелось сделать тебе приятно, сделать твой первый раз незабываемым, но я не могу отключить голову, не могу перестать думать обо всех мелочах, которые меня тревожат. Я, наверное, просто не в состоянии взять контроль, и мне так стыдно перед тобой. Ты всегда так восхищаешься мной, а я не хочу… упасть в твоих глазах, — Минхо звучит глухо, слова почти тонут в складках домашней Джисоновой футболки. Но Джисон слышит каждое, и его сердце болит за любимого человека, который боится сделать неверный шаг и разрушить выстраиваемый образ супергероя. Минхо так хорошо вжился в эту роль, что одурачил даже Джисона. Он ведь и правда считал его чуть ли не всесильным — и тем самым, пусть и неосознанно, еще больше давил на Минхо. Джисон постоянно проклинает себя за то, что у него на лице буквально написаны все эмоции. Он всегда считал это своей слабостью. Так твердил его отец, так твердили одноклассники. Но разве вечно прятаться под броней — лучше? Все равно ведь придется из нее выйти — и чем позднее, тем болезненнее. Паршивый мир загнал их с Минхо в разные рамки и заставил чувствовать вину за то, что они в них не вписываются. — Тебе не нужно брать инициативу в свои руки только потому, что для меня это все в первый раз, Минхо. Это не только о моем удовольствии. — Да, но… — Минхо хочет возразить, но Джисон перебивает его строгим «цыц». — Я был бы рад, если бы ты доверился мне. Полностью. Понимаешь? Мне было бы приятно контролировать весь процесс и дать тебе расслабиться. — Ты, — голос Минхо подрагивает, — правда мог бы сделать это? Тебя это не расстроит? — Я счастлив просто быть с тобой каждую минуту своей глупой жизни. Меня расстраивает только то, что ты все еще это не понял. — Я… Спасибо, Хани, — Минхо наконец поднимает голову, на губах мелькает улыбка, но Джисон не успевает ею насладиться, потому что его тут же утягивают в долгий сладкий поцелуй. Ужасно хочется пообещать хотя бы самому себе, что отныне он сделает все, лишь бы Минхо никогда больше не боялся показаться уязвимым и не пытался подстраиваться под какие-то придуманные идеалы, но Джисон и сам понимает, что это обещание заведомо невыполнимое. Об другого человека не излечишь травмы, можно только слегка приглушить свою боль в те моменты, когда вы делите мир на двоих. Впрочем, и это тоже дорогого стоит. Иногда Джисон смотрит в зеркало, кривится от своего отражения, а потом вспоминает комплименты, которые ему ласково нашептывал Минхо буквально несколькими часами ранее. И тогда кажется, что оскорбить себя — это практически то же самое, что оскорбить его. Бывает, правда, и наоборот — когда чужие слова не помогают, а наоборот звучат насмешкой или жалостью. Ну посмотрите на него, разве можно влюбиться в такое недоразумение? Единственное, что Джисон помнит из курса ненавистной математики, это синусоида. Потому что еще тогда он подумал, что она очень напоминает его самооценку: день отлично, день ужасно. Сколько лет прошло — и ни черта не изменилось. Минхо заслуживает хороших дней — дней без страха, без притворства и без попыток держать лицо, даже если оно вот-вот готово отклеиться. Джисон попробует дать ему хотя бы это.

***

Джисон благодарит вселенную и технический прогресс за то, что можно общаться текстовыми сообщениями, потому что он, скорее всего, умер бы от стыда, пытаясь обсудить с Минхо их интимную жизнь. Минхо находит в интернете анкету сексуальных предпочтений, скидывает ее Джисону, и они вдвоем весь вечер хихикают с некоторых замудренных и откровенно жутких вещей в списке. Тем не менее, анкета оказывается весьма полезной, и Джисон с удовольствием отмечает множество совпадений с Минхо. Все это, конечно, в теории, кто его знает, как там будет на деле — но Джисон готов попробовать, потому что это Минхо. Для него — и луна, и звезды, и любая сексуальная практика в рамках разумного. В назначенный день (Минхо шутит, что взрослая жизнь — это когда даже секс по расписанию; Джисон не уверен, что это шутка) Минхо, оставшийся у него еще с вечера, выглядит так, словно вот-вот собирается сдавать экзамен, от которого зависит траектория всей его дальнейшей жизни. — Мы не обязаны ничего делать, ты же знаешь? — произносит Джисон, успокаивающе поглаживая его по голове. — Да. Но я хочу. Просто… приготовил для тебя кое-что и немного волнуюсь. Живот скручивает в узел от предположений, что такого мог приготовить для него Минхо. Явно не курочку в кисло-сладком соусе. — Все будет хорошо. Я люблю тебя, — последняя фраза вырывается изо рта Джисона быстрее, чем он успевает проанализировать, стоит ли ее произносить так скоро. Минхо смущенно фырчит и краснеет. Когда Джисон указывает на это, он бьет его диванной подушкой, а после — тянется за поцелуем, потому что Минхо — человек дела, а не слова. — И ты ведь хотел передать контроль мне, а в итоге все равно что-то подготовил. — Это немного другое. Мне это не в тягость. Я ведь говорил про… ну, сам процесс. — Как необычно, когда ты смущаешься. Такой милый, — Джисон усмехается и утыкается носом в горячую щеку. — А сам-то разве лучше? Ты даже на постельных сценах в кино глаза отводишь! — Потому что я чувствую себя извращенцем, который за кем-то подглядывает, это другое! — Ну точно, — губы Минхо расплываются в улыбке — Джисон это скорее чувствует, чем видит. — Все хорошо, да? Это просто мы. Просто еще один способ проявить наши чувства друг к другу, — произносит Джисон и сам мысленно поражается, откуда эти слова возникли у него в голове. Может, терапия все же не так бесполезна и кое-чему его научила. Минхо тоже заметно расслабляется от его слов, кивает и жмется еще ближе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Они безмолвно соглашаются подождать до вечера. Первоначальный страх сменяется жгучим предвкушением, которое ощущается в каждом пересечении взглядов и каждом случайном прикосновении. Вот Джисон проходит мимо моющего посуду Минхо и на мгновение приобнимает за талию. Вот они оба одновременно тянутся за пультом от телевизора, и их пальцы случайно сталкиваются. Вот бы не сойти с ума. Когда гостиную накрывает вечерний полумрак, Минхо встает с дивана и бросает короткое: «Я в душ». Джисон кивает, стараясь выглядеть спокойно, хотя сердце дребезжит, как старая стиральная машина, когда отжимает вещи. Ему нужно пойти в комнату и ждать Минхо там? Или оставаться здесь, пока его не пригласят? Черт, какой же он жалкий для человека, который собирается руководить процессом. Но сейчас не время впадать в самобичевание, это как-нибудь в другой раз. Сегодня — все для Минхо. Для Минхо, который звонит ему каждый вечер, потому что хочет услышать его голос перед сном. Для Минхо, который помнит о нем каждую мелочь, сказанную мимоходом. Для Минхо, который доверяет ему самое ценное — себя. Джисон так теряется в этих мыслях, что не сразу слышит, как из спальни раздается негромкое «Хани». Сколько времени он провел в своей голове? Впрочем, это уже неважно. Дверь бесшумно открывается, пропуская его внутрь. Тишину нарушает только гул собственного сердца в ушах и мягкий шелест ткани. Теплый свет ночника на стене разливается по комнате. Джисон поднимает взгляд и видит Минхо. На нем — свободная белая футболка, утащенная у Джисона; нижнее белье и… ошейник. Кожаный, с маленькими, поблескивающими серебристым оскалом шипами, и поводком, который змеей тянется вниз. Ручка от поводка лежит на смуглом бедре и вызывает желание провести ею по коже и слегка шлепнуть, чтобы оставить след. Как напоминание, что это все и правда происходит, и Джисон не спит. Потому что Минхо выглядит как сон, как мечта, как жизнь и как самая сладкая смерть. — Хани, ты так и будешь там стоять? — Минхо усмехается, но в руках нервно теребит ткань футболки. Джисон, очнувшись от наваждения, медленно, словно боится спугнуть, подходит к постели и садится на край. Все еще не касается Минхо, но жар его тела чувствуется даже на расстоянии. Джисону приходится приложить все силы, чтобы не сорваться и не наброситься на любимого, как дикое животное. Все впереди, говорит он себе. Будут и такие ночи, когда застилающая похоть глаза направит их движения, когда на смену ласковым поцелуям придут синяки от укусов — потому что захочется буквально поглотить всего без остатка. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня — о любви. — Ты невероятный, Минхо, — Джисон присаживается чуть поближе, ведет пальцем вокруг шеи, что стянута кожаным аксессуаром, и спускается вниз — по ремешку. Когда его ладонь ложится на бедро, Минхо коротко выдыхает. — Самый красивый на свете. Джисон дарит ему первый поцелуй — и хоть для них он далеко не первый, руки все равно потряхивает от волнения, а губы покалывает от контакта. Ладонь на чужом бедре невольно сжимается сильнее, и Джисон не сразу это замечает. А заметив, тут же пытается убрать руку. Минхо возвращает ее обратно и произносит: — Можешь быть со мной немного грубее. Я не хрустальный. Мне это нравится. Джисон не уверен, что доживет до утра. Окно открыто на проветривании, прохладный воздух кусает за щеки, но Джисон все равно чувствует, что горит. Под внимательным взглядом Минхо он снимает домашнюю футболку и штаны, оставаясь в одном белье. Теперь они одинаково уязвимы друг перед другом. Минхо опускает голову, словно смущаясь собственной реакции, но Джисон легонько тянет его за поводок и, удивляясь своей дерзости, говорит: — Смотри на меня. Минхо слушается. Ласкает глазами каждый уголок покрывшейся мурашками кожи. Но не трогает, потому что ему не разрешали. Джисона ведет от его покорности. Все ровно так, как он и представлял. И в то же время — в миллион раз острее. — Встань с кровати и сядь передо мной на колени, — голос Джисона слегка подрагивает — возможно, Минхо этого не заметил или сделал вид, что не заметил. Он делает ровно то, что ему сказали. Оказавшись на коленях, Минхо поднимает голову, ожидая дальнейших приказаний. Его волосы уже немного растрепались, а щеки покрылись легким румянцем — дьявольская невинность. Джисон чуть подается вперед, чтобы взять ручку поводка, и, возвращаясь в исходную позицию, тянет Минхо к себе. Он оказывается так близко, что обжигает дыханием живот, а доверчивым взглядом — сердце. Джисон зарывается ладонью в его волосы, притягивает еще ближе, так что щека Минхо касается его кожи. Над резинкой белья расцветает поцелуй — вольность, которую в этот раз можно оставить без внимания. Вместо этого Джисон отстраняет Минхо и подносит к его губам ручку поводка: тот без слов понимает, что от него требуется, приоткрывая рот, облизывая на пробу, а затем сжимая грубую кожу меж зубов. — Хороший мальчик, — вырывается у Джисона. Ему немного страшно, что он прозвучал, как герой второсортного порно, но Минхо, кажется, так не считает. Он довольно трется о чужое бедро в поисках не только вербального, но и тактильного поощрения, как голодный до ласки котенок. У Джисона от нежности пощипывает в глазах — еще не хватало расплакаться. Он поглаживает Минхо по щеке, и улыбка невольно пробегает по губам — хорошо, что Минхо закрыл глаза. Прежде чем продолжить, Джисон тянется к изголовью кровати, забирает оттуда подушку и кладет у своих ног, взглядом указывая Минхо встать на нее коленями. Да, Минхо попросил его быть погрубее, но это не значит, что можно наплевать на его комфорт. Минхо все еще сжимает поводок в зубах — по подбородку начинает течь слюна, а он сам неловко ерзает на месте. Джисон, наконец, решает сжалиться и дать ему то, чего они оба хотят. Джисон забирает поводок из его рта, любовно обводит пальцами чуть припухшие губы, надавливает большим и на пару мгновений погружается в горячую влажность — а Минхо издает первый, едва уловимый стон. Рука не задерживается, плавно обводит уже почти зажившую царапину на скуле, уходит за шею, проводит по ошейнику и с силой цепляется за чуть отросшие волосы. Изо рта Минхо вырывается что-то среднее между поскуливанием и всхлипыванием. Джисон играет так еще немного: то тянет за волосы, то отпускает и тут же царапает чувствительную кожу на шее, ловит взглядом каждый беззвучный стон. Он мучает их обоих, потому что этого чертовски мало. Тела жаждут близости, и эти дразнящие прикосновения — как капля воды в летний зной. — Хани, пожалуйста, — жалобно хнычет Минхо. Джисон тут же убирает руку и с каким-то садистским наслаждением наблюдает за чужим разочарованием, хотя и сам уже на пределе. — Я, — Джисон делает короткую паузу, потому что это все еще кажется противозаконным. — Я не разрешал тебе говорить. Только когда сам к тебе обращусь. Его голос твердеет с каждым словом, накаляя напряжение в воздухе до предела. Минхо невольно опускает голову в виноватом жесте, закрывает глаза и ждет дальнейших указаний. — Подними голову и смотри на меня, — Джисон берет ручку поводка и слегка похлопывает ей по щеке Минхо. Минхо подается навстречу с таким же жадным нетерпением, с каким подавался руке Джисона в его волосах несколькими минутами ранее. Словно давая понять: все хорошо, я не против, продолжай. Он даже в таком положении чутко реагирует на состояние Джисона и чувствует его страх перейти границы дозволенного. Родной заботливый Минхо. Джисон бросает поводок, как надоевшую игрушку, снимает белье и откидывает в сторону — Минхо облизывается и робко улыбается, когда их взгляды встречаются. Руки подрагивают, снова зарываясь в волосы Минхо, чтобы притянуть его ближе. Джисон не может удержаться от облегченного выдоха, когда дотрагивается до своего члена — впервые за вечер. Он проводит им по щеке Минхо, на которой остается влажный след от предэякулята, а затем ведет к губам, которые, не дожидаясь приказа, покорно раскрываются. В голове сотнями искр зажигается бенгальский огонек, и не остается ни одной связной мысли, кроме бесконечного «я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя». Он не толкается в рот сразу — обводит контур губ, медленно проникает внутрь и ждет, пока Минхо привыкнет к новому ощущению. Минхо проводит языком по головке, втягивает щеки, сжимает губы сильнее и подается чуть вперед. Джисон на пробу тянет Минхо за волосы назад, так что член практически полностью выскальзывает из его рта, а затем мучительно медленно направляет вперед. Минхо активно следует за ведущей его рукой, давая понять, что все в порядке — он может принять больше и сильнее. Он хочет этого. Джисон потихоньку ускоряет темп, надавливает на затылок, но все еще оставляет пространство для маневра. И несмотря на то, что у Минхо в интимной области есть хоть какой-то опыт, в отличие от Джисона, Джисон все же не хочет причинять ему дискомфорт и требовать больше, чем он может ему дать. Время перестает идти, пространство сжимается до этой комнаты и Минхо. Джисон так теряется в ощущениях, что его руки перестают направлять — только безвольно лежат на чужой голове, перебирая мокрые от пота пряди. В животе разгорается жар, бедра дрожат, воздуха катастрофически не хватает — словно это в его рот сейчас вбивается член. Рука сползает с волос на шею, с силой тянет за ошейник, и Минхо послушно отстраняется. В его глазах немой вопрос, но Джисон не позволяет ему надолго растеряться — он забирается с ногами на кровать, откидывается на изголовье и приглашающе похлопывает по бедру. Минхо подчиняется в рекордно короткий срок. В одно мгновение ощущений становится слишком много: оглушающе сбитое дыхание рядом с щекой, руки на аппетитных ягодицах, поцелуи-укусы на ключицах, случайное трение их возбужденных членов друг о друга через единственный разделяющий их слой ткани. — Сними, — чуть ли не рычит Джисон. Минхо тянет футболку вверх, та цепляется за поводок и застревает на полпути, вызывая у обоих смущенный смех. Это немного заземляет и дает отдышаться, потому что несколько секунд спустя Джисон впервые видит практически обнаженного Минхо и зависает. Взгляд хаотично скользит по торсу — алеющий засос на ключице, мягкий живот, который наполовину иссечен грубым шрамом, похожим на послеоперационный, и аккуратная дорожка темных волос, ведущая в натянутую возбуждением ткань белья. — Я поэтому не очень люблю ходить без футболки, — комментирует Минхо, словно пытаясь оправдаться. За что? За свои несовершенства, которые делают его еще более совершенным в глазах Джисона? — Я не видел никого красивее тебя, — шепчет Джисон, притягивая Минхо ближе и покрывая поцелуями каждый открывшийся участок тела. Если бы от переизбытка любви можно было умереть, Джисона настигла бы верная гибель в этот самый момент — когда он вдыхает родной запах, зацеловывает чувствительную кожу вокруг шрама и слышит жалобные поскуливания. — Пожалуйста, еще, Хани. Вся выдержка идет к черту. Джисон переворачивает их, нависая над Минхо, и одним движением стягивает последний предмет одежды, что их разделял. Джисон отстраняется, чтобы перевести дыхание и окинуть взглядом Минхо. На коленях перед ним, на нем, под ним — невозможно выбрать, какая позиция идет ему больше. В глазах Джисона он прекрасен всегда. Джисон тянется к его шее, в последний раз сдавливает грубую кожаную ткань и, расстегнув, отбрасывает в сторону. — Тебе очень идет этот ошейник, но мне хочется побыть озабоченным школьником и наставить тебе засосов на видном месте, — предвосхищая вопрос, отвечает Джисон. Минхо смущенно смеется и кладет руку на глаза, но Джисон не позволяет ему совсем расслабиться, обхватывая запястья и располагая их над его головой. — Я не разрешал. Минхо сжимает руки в кулаки, но оставляет там, куда их положил Джисон. В награду за повиновение Джисон прижимается ближе, их возбуждения соприкасаются, и они оба на мгновение забывают, как дышать. — Вот так, — шепчет Джисон, кусая и засасывая нежную кожу между шеей и ключицей, которая тут же покрывается маленькими красными крапинками. За каждым движением, за каждой фрикцией следует сладкое, тихое «еще». И что бы ни скрывалось под этим хрупким «еще» — Джисон готов ему это дать. Джисон вслепую нащупывает под подушками тюбик смазки, выдавливает на пальцы и спрашивает: — Тебе удобно так? Может, лучше сбоку или… И Минхо позволяет себе такую дерзость как перебить Джисона, чтобы сказать: — Нет, пожалуйста, я хочу видеть тебя. Его брови трогательно изогнуты, зацелованные губы приоткрыты, а взгляд такой верный и доверительный, что Джисон не в состоянии ему отказать, хоть это и не самая удобная позиция для них обоих. Минхо смотрит на него, как на божество, и сейчас — впервые в жизни — Джисон чувствует себя особенным. Пусть и не в масштабах вселенной, мира, страны или даже кабинета психотерапевта со своими дурацкими обыденными травмами — наплевать. На все наплевать, когда любимый человек жаждет близости, когда он не боится показаться уязвимым, когда с его губ срываются такие упоительные стоны. Если Джисону нужно было пройти через все то дерьмо, что он прошел, чтобы оказаться здесь, — то это того стоило. — Я с тобой, я рядом, — произносит Джисон, утягивая Минхо в новый поцелуй и вводя первый палец. Он ловит губами каждый вздох и успокаивающе гладит свободной рукой по голове. Минхо так хотел этого, что растягивал себя в душе: это ощущается по тому, как второй и третий палец входят без особого сопротивления. Когда-нибудь, в ближайшем будущем, Джисон заставит его кончить только от одних пальцев. И, может быть, от языка. Как же хочется — его всего и всего с ним. Джисон никогда не думал, что можно любить так сильно. — Как ты? Мне продолжать? — Я умру, если ты остановишься, — драматично произносит Минхо. И возможно, в данный момент он действительно в это верит. — Можно тебя обнять? Джисон только сейчас замечает, что руки Минхо все еще находятся в том положении, в котором он их оставил. — Да. Я умру, если ты меня не обнимешь, — ласково поддразнивает Джисон. И его тут же обнимают так крепко, что, кажется, вот-вот задушат: с габаритами Минхо это вполне реально. Он с его постоянными тренировками выглядит более внушительно, и это особенно бросается в глаза сейчас, когда Джисон задирает его массивные бедра. Собственные тощие ноги сильно контрастируют с чужими накаченными — Джисон залипал на них еще даже до того, когда понял, что безнадежно влюбился в их обладателя. Он почти успевает загнаться из-за своей фигуры — на долю секунды, но его взгляд падает на растерянное лицо Минхо, и все это перестает иметь хоть какое-то значение. — Все хорошо, солнце? — Да, я просто… Нет, это глупо, — Минхо мотает головой. — Ах, вот бы ты и в обычное время был таким стеснительным, — Джисон смеется, Минхо кусает его за предплечье, и на минуту они снова те Джисон и Минхо, что существуют вне пределов спальни. Как ни странно, это не рушит атмосферу и даже немного успокаивает: мир не рухнул, а они все еще остались и останутся самими собой. — Ну же, скажи мне, я сделаю все, что ты захочешь. — Говори со мной. Скажи мне, что я… хороший, — Минхо краснеет — хотя, казалось бы, больше некуда, и смотрит куда угодно, только не в глаза. — Похвалить тебя? — Джисон обхватывает двумя пальцами его подбородок и заставляет посмотреть на него. — О, мне даже не нужно ничего придумывать, ты ведь и правда чудесный. — Не издевайся, — Минхо прикусывает губу. — Даже не думал, — на этих словах Джисон мучительно медленно входит в него. Ладони Минхо цепляются в него мертвой хваткой, его глаза зажмурены, рот приоткрыт. Такой красивый и такой хрупкий. Джисон и сам замирает и закрывает глаза, чтобы привыкнуть к новым ощущениям и не кончить в ту же секунду. Так тесно, так близко, так жарко. Немного отдышавшись, Джисон вспоминает о просьбе Минхо и начинает нашептывать ему первое, что приходит в голову, чередуя каждую похвалу поцелуями. — Мой Минхо, — поцелуй в нос, — мой любимый, — поцелуй в щеку, — такой хороший, — поцелуй в уголок губ, — такой открытый — и только для меня. Джисон целует в другую щеку и чувствует соленый привкус. Минхо что… — Не обращай внимания, двигайся, Хани. — Но ты же… — Я хочу тебя. Пожалуйста, — умоляюще шепчет Минхо. По его щекам продолжают стекать слезы, но он льнет к Джисону, подается вперед, прижимает ближе, ближе, так близко, что становится тяжело дышать. — Только скажи мне, это не плохие слезы? Я не сделал тебе больно? — Нет, все хорошо, клянусь. — Я люблю тебя. — И я тебя. Джисон начинает двигаться. Тишину комнаты разрезают влажные звуки шлепков, сбитое дыхание Джисона и стоны вперемешку со всхлипами от Минхо. Привыкнув к размеренному ритму и ощущению горячей тесноты, Джисон наклоняется, осыпает вспотевшую шею мокрыми поцелуями и шепчет такие глупости, что в обычное время за них стало бы ужасно стыдно. Но Минхо отзывчиво стонет. Минхо зарывается руками в его волосы. Минхо смеется с совсем уж сопливых комплиментов и перестает плакать. Рука с трудом находит отброшенную в сторону смазку. Смазанные пальцы обвиваются вокруг полутвердого члена Минхо, и он жалобно поскуливает — прося еще, прося быстрее, прося сильнее. И Джисон внимает ему — еще будет время подразнить, довести до исступления, поиграть по собственным правилам. Черт возьми, даже сейчас, вбиваясь в его тело, Джисон сходит с ума от мыслей о том, сколько всего хочет с ним сделать и какими способами доставить ему удовольствие в будущем. Это точно наваждение. — Я долго не продержусь, — выдыхает Джисон. С каждым толчком становится все сложнее собирать слова во что-то связное. — Я тоже, — ладонь Минхо ложится поверх ладони Джисона, задавая нужный ему темп, и уже через несколько резких движений он изливается на их руки и на свою грудь. Джисон останавливается, отводит чистой рукой прилипшую к щеке Минхо прядь волос и гладит его взмокший лоб. — Самый лучший мальчик на свете. Так хорошо справился, так хорошо меня принимал, — Джисон целует в приоткрытые губы и чувствует, как они расплываются в блаженной улыбке. Отдышавшись, Минхо шепчет: — Хани, хочу твою сперму рядом с моей. Джисон почти шутит о том, что из Минхо так себе романтик, но его член позорно дергается от этих слов. Ему ли шутить? Он выходит из Минхо, седлает его талию и… теперь уже он чувствует себя ужасно уязвимым. Если до этого Минхо был погружен в свои эмоции и свое состояние, то сейчас его внимание полностью переключилось на Джисона, и это заводит в той же степени, в которой тревожит. Ну вот и старое доброе самобичевание — вернулось ровно тогда, когда меньше всего ждали. — Ты в порядке? — Минхо кладет ладони на его бедра и осторожно сжимает. — Да, просто… — Тоже сказать тебе, что ты лучший мальчик на свете? — Только если ты правда так думаешь, — усмехается Джисон и начинает медленно водить рукой по члену. — Такой красивый и изящный. Мне нравится смотреть на тебя. Твоя талия сводит меня с ума, — Минхо дотрагивается до нее, но не останавливается надолго, заводит руки назад и сжимает упругие половинки. — И твоя задница. — Ах, Минхо… — движения Джисона становятся более размашистыми, слова долетают словно сквозь плотный вакуум. — И твой член, который так хорошо меня растягивал, — на лице Минхо расцветает совершенно блядская ухмылка, и это, вкупе с такими же блядскими словами, единственное, что нужно, чтобы довести его до оргазма. Минхо хотел слышать от Джисона нежности, но каким-то волшебным образом понял, что самому Джисону в этот момент нужно от него немного... другое. — Вот так, умница, — Минхо не сводит с него глаз, пока он изливается ему на грудь. И пока Джисон пытается отдышаться от пережитого удовольствия, Минхо, видимо, решает добить его окончательно, потому что ведет двумя пальцами по груди, пачкая их спермой Джисона и своей собственной, а затем погружает пальцы в рот и показательно долго их вылизывает. Если бы Джисон только что не кончил, он бы кончил прямо сейчас. И свое существование в этом бренном мире заодно. — Ты меня убиваешь, — скулит Джисон и обессиленно падает рядом. Хочется закрыть глаза, прижать к себе Минхо и заснуть на пару суток, но им обоим определенно нужен душ. А еще нужно позаботиться о Минхо и убедиться, что с ним и правда все в порядке. — Что, все-таки убил? — Минхо лукаво улыбается, обвивает его, как лиана, и утыкается холодным носом в шею. И когда только успел замерзнуть? Джисон прижимает его ближе и выдыхает. — Почти. Помолчав, Джисон решает спросить: — Почему ты заплакал? — Да я не знаю, на самом деле. Наверное, меня просто тронуло, что ты так позаботился обо мне. Ты был такой чуткий и внимательный. И… мне было так легко, как будто на какое-то время все вокруг перестало иметь значение. Только ты делаешь меня таким счастливым... Ты чего затих? — Я слушаю, продолжай говорить, какой я замечательный, — довольно улыбается Джисон. — Я тебе буду круглые сутки ставить ту песню Тома Йорка в качестве пытки, если ты начнешь меня подкалывать из-за всего этого, — Минхо грозится — шутливо, но за этой напускной бравадой скрывается почти болезненное смущение. — Я не посмею, — без намека на юмор отзывается Джисон. Позднее, когда они лежат под одеялом и смотрят какую-то бибисишную документалку про животных, Минхо, видимо, чувствуя, как на него пялятся, поворачивается к Джисону и устало спрашивает: — Ну что там опять творится в твоей дурной голове? — Ничего страшного, честно, — Джисон усмехается. — Просто что-то вспомнилось наше знакомство, и я все до сих пор не могу понять, зачем ты ко мне подошел со своим зонтиком. — На тебе тогда было худи с картинкой Тоторо, где он держит зонтик. Я думал пошутить о том, как это иронично, и пойти дальше, но мне стало тебя жалко: ты был промокший и несчастный. И такой милый. — Боже, ты даже помнишь, что на мне было надето, когда мы в первый раз встретились. Да ты и правда в меня втрескался! Минхо закатывает глаза — но не отрицает. — Хорошо, что я тогда надел именно это худи. — Хорошо, Хани. А теперь спи, — Минхо прижимается к нему, как к любимой мягкой игрушке, и целует в щеку. Джисон чувствует себя особенным. Совсем не как в той дурацкой песне Тома Йорка.