Семейный портрет.

— Уже сегодня? — она выгнула бровь многозначительно, стоя у зеркала и застегивая скромную жемчужную сережку, пока взор ее был устремлен в дверной проем, навстречу Уильяму. — Да. По тридцать минут в день на протяжении пяти дней придётся потерпеть,— отвечал он отстраненно, закрывая за собой дверь и подходя к женскому силуэту. — Хорошо. Извини, что забыла. Дай мне пару минут, я все равно не хотела выглядеть как королева на портрете,— Этель чуть улыбнулась от собственной шутки, мгновенно отходя от, казалось бы приближающегося к ней мужчины, еще раз заглядывая в скромную шкатулку и прибирая такой же жемчужный браслет к сережкам. Стоило бы пояснить, что сегодня должен был писаться первый и последний ее портрет с мужем, соглашение на который Этелла дала спонтанно, хотя и давно уже носила эту мысль в голове. Сегодня кисейное платье бархатом украшало ее тело, плечи были по-свойственному приоткрыты, а любимая «заморская» шаль лежала на спинке кресла, стоявшего рядом с ее небольшой личной библиотекой в комнате, ибо любимые экземпляры всегда хранила при себе. Она не заставляла Мориарти ждать ее, потому скромно улыбнулась ему в ответ, так же спешно передвигаясь из одного края в другой. — Не волнуйся. На тебе будто лица нет,— говорит монотонно блондин, занося руки за спину. — Я буду ждать в гостиной. Не торопись, пожалуйста,— он удалился так же быстро, как и появился, позволяя девушке спокойно выдохнуть полной грудью и остаться при себе, отдаваясь последним мелочам женской красоты. Но мужа она ждать не заставила, захватила шаль и в домашних балетках вылетела из комнаты, не забыв в последний раз посмотреть на нее родным взором. Не было понятно, что за художник собирался их писать сегодня. Этель впервые поражалась своей неосведомленности и это, наверно, больше всего подкашивало ее. Хоть Лиам и всем своим видом говорил, что ей стоит чаще доверяться ему, но от своей самостоятельности вкупе с ветреностью она избавиться все никак не могла. Уже спускаясь по лестнице, она наблюдала редкие портреты братьев Мориарти. Их было всего-то три. И каждый был сделан, как бы показывая «цикл взросления» их всех. На первой, самой старой картине из всех, которая висела первой на пути Этель, мужчины были обрисованы еще совсем молодыми. На второй, которая находилась строго посередине, они уже заметно выросли и обрели большую часть мужской солидной красоты. Их лица почти полностью утратили детскую ребячливость, а улыбка стала казаться все отточеннее и отточеннее. Последний портрет находился почти на самом спуске, на нем мужчины почти полностью стерли улыбки с лиц, а старший Альберт восседал в кресле, пока рядом стояли Льюис и Уильям. Портрет был смиренно подписан: «Мориарти». Пышные ресницы быстро разглядывали и анализировали уже в сотый раз примеченные лица, и каждый раз было желание найти в них что-то новое, несвойственное ни одному из братьев, и каждый раз все попытки были тщетны. Но находить все больше и больше почти старых и полностью утраченных материалов было интересно. Хотя Этель и понимала, что всему есть предел, и не лезла дальше максимально ей дозволенного, любопытство часто задавало вопрос ей за прочтением книги (за что Этелла очень часто себя корила, ведь хотела насладиться историей, а не собственными мыслями!): «Что же скрывается за этими лицами?» Хоть Уильяма она знала уже давно, но все еще ей казалось, что ее муж моментами был ей как чужой человек. Нет, между ними не было пропасти, они прекрасно понимали друг друга и чувствовали. Частенько леди Мориарти предпочитала находиться в кабинете Лиама и смиренно тихо читать книгу, так же не мешая и его рабочим делам, но что-то в нем постоянно не давало ей покоя. Она видела, что ее муж ей доверяет и говорит об искренних эмоциях. Знала, что он не дамский угодник и скорее покажет то, что чувствует, действиями. Знала, что он тоже человек. Она всё это знала. Но всегда чувствовала недосказанность в его утверждениях. Будто всегда долю страданий он оставлял себе. Уже давно девушка поняла, что Уильяма Джеймса Мориарти очень заботят близкие ему люди и он всегда готов их защищать. Но защищал ли он сам себя? Понятно, что в обиду не давал, но думал ли о том, что будет чувствовать он? Он всегда думал. Анализировал. Но почти никогда не чувствовал. Тирада ее мыслей прекратилась в тот же момент, когда она наступила балетками на мягкий домашний ковер, приветствуя художника, уже готового к работе, и Лиама, сидевшего в кресле и смиренно почитывавшего газету. Другое кресло перекочевало в новое место: рядом с камином. Видимо, там картина и будет писаться. — Все готовы? — удостоверился мужчина средних лет с начинавшей редко просачиваться через черные волосы сединой.

***

Она тогда в последний раз посмотрела на Уильяма, повернув к нему голову и получила в ответ его искреннюю улыбку. Это было редким явлением и каждый раз бабочки в животе порхали по-новой при виде искренней улыбки родного мужчины. Этелла и Уильям расположились вполне канонично. Этель уселась в винтажное кресло, грамотно поправила юбку, чтобы она элегантно спадала с сидения и сложила руки, в последний раз поправив свою полупрозрачную и очень горячо любимую шаль. Которую, кстати, ей и подарил муж. Лиам же стоял строго за ней, уложив руку на верхнюю часть кресла. Стоял он как солдат. Прямо, гордо и многообещающе. Почему-то уже тогда леди Мориарти была убеждена в том, что портрет будет живым. И что в нем она не будет бесконечно выглядывать всё новое, ведь она и так знала, что чувствует её муж, стоя сзади, готовый находиться в бездействии 30 минут. Этель знала, что они любят друг друга.