Тенере

— Теперь я хочу на море. — А я сдохнуть. — На море это даже эстетичнее получится.

Niko neće džanum (Дорогой, никто не будет) Ni za živu glavu (ни за какие блага) Da mi leči ranu (лечить мою рану). (с) Teya Dora – Džanum       На улице как-то слишком холодно для голых щиколоток, непокрытых тканью старых чёрных джинсов. Широкие по всем параметрам брюки не первый месяц болтаются на бёдрах и вопиют о ремне. Гуаньшань обязательно позаботится об этом когда-то.       В его наушниках Bastille, почему шаг, и так быстрый, ускорен вдвое. «Когда сегодня ночью я буду смотреть сны, смогу стать кем угодно, так что не буди меня, я отказываюсь просыпаться» под ритмичные биты. Спать, к слову, любимый процесс Мо. Закрываешь глаза и всё вроде бы лучше: пустота, темнота и отсутствие людей. Смахивает на рай, верно?       Парень, как всегда погруженный в мысли, забывает посмотреть по сторонам и шурует на красный. Звук клаксона выбивает из рассуждений и под выразительную брань водителя, студент, нашедший себя на середине дороги и побагровевший от макушки до пят, тонов на пять красивее пешеходного светофора, отступает. Внутренности сжимаются, всё внимание прохожих теперь сосредоточено на нём. «Задавил бы лучше», - негодует, сминая ткань куртки внутри карманов.       На зелёный подрывается с места, точно олимпиец, минуя сразу несколько кварталов. До проклятого универа идти километра два, не меньше. Почему проклятого? Потому что он начал его для галочки и если закончит, то, кажется, уже посмертно.       Лёгкое воодушевление от прослушанной композиции сходит. Гуаньшань снимает рюкзак, концом лямки задевая провод наушников, отчего корпусы нещадно вырываются из ушных раковин, звучно сталкиваясь с асфальтом, и запутываются вокруг ног. Парень раздражается, стараясь как можно быстрее разрулить очередную неприятность, убирает гарнитуру в карман и закидывает сумку на плечо.       Спустя сорок минут мучительной ходьбы, Мо добирается, сдаёт верхнюю одежду в гардероб, забирает номерок с «13» и привычно отчеканивает «Спасибо». После, надёрнув рабочую улыбку, плетётся в сторону аудиторий. По пути дважды сверяет номер кабинета, обновляя расписание в телефоне.       У них «Философия» и три часа лекций. Студент вздыхает и проходит вовнутрь, мельком оглядывая помещение. Бурчит под нос «Привет» и получает несколько безучастных ответов.       Он знал каждого в своей группе и несколько людей на потоке, мог даже составить краткие информационные карточки по многим, но как таковой популярностью никогда не пользовался. Массовка или человек в тени. Мо не ввязывался, наблюдал и делал свои выводы.       Заняв заслуженное место у окна в конце первого ряда, Гуаньшань приступает к подготовке: достаёт шариковую ручку, тетрадь и смартфон. Проектор уже отражает тему, вынесенную на слайде: «Философия Гегеля и Фейербаха». Парень закатывает глаза и переводит всё своё внимание на поцарапанный и местами заляпанный экран гаджета, скусывая кожу с нижней губы.       Нет, он не ждёт сообщения от кого-то, и в лентах социальных сетей за последние две минуты ничего нового не появилось. Это вроде симуляции занятости, когда у тебя нет компании. Сидеть и созерцать неловко и странно, парень всегда так считал.       Постепенно пустые места заполняются. В его распоряжении целая парта. Портфель как собеседник очень крут: неразговорчив и занимает мало места.       За несколько минут до начала в аудиторию заходит профессор Такаги Иошинори. Одно сочетание ласкает слух. Он – студенческий идеал: лояльный, красивый, придерживающийся гуманистической парадигмы в процессе взаимодействия с подопечными. Группа предпочитает обращаться к нему через «кёсуним» на корейский манер, выказывая тем самым высшую степень уважения.       В руках старшего маленький стаканчик из автомата, за что он сразу извиняется, предупреждая, что во время занятия будет периодически обращаться к кофе. Он как-то шутит на тему бурного утра, и Мо подтягивает уголки губ ради приличия.       — Наставник сообщил, что сегодня у вас новенький, - внезапное заявление потрясает публику, провоцируя шушуканье тут и там. — Тянь раньше учился у нас и сейчас возвращается из академического отпуска. Пожалуйста, будьте к нему снисходительны, адаптация в новом коллективе – это всегда непросто.       «Тянь… Был в академе, должно быть, старше», - размышляет Гуаньшань, перебирая ручку пальцами. Уживётся. В их группе соотношение девушек и юношей два к трём, где меньшую часть занимают парни, потому кто-то из большинства точно приберёт новенького к рукам.       Лекцию прерывают на законах гегелевской диалектики. Если быть точнее, на законе единства и борьбы противоположностей. Складывается весьма иронично, учитывая тот факт, что этот Хэ Тянь оказывается абсолютной антитезой Мо, не считая одинаковую национальную принадлежность.       Незнакомец свободно высказывается, явно не испытывая каких-либо неудобств по типу смущения или страха. Улыбается искренне и размыто-спокойно. Все черты лица острые, но непосредственно человек ощущается мягко. Расслабленно перемещается по пространству, умело управляя своим высоким греческим телом, и совершенно не парится из-за места, занимая пустую первую парту прямо перед учителем. На вид ему двадцать два – двадцать три. В левом ухе индастриал, проколота мочка, вдоль кромки несколько колец – «аж в горле ком». Тыльную сторону ладони украшают символы, похоже, тату, некоторые пальцы закованы в увесистые перстни, представляющие точно разные дизайнерские коллекции (так пустышки не выглядят). Самое примечательное – контраст алебастровой кожи с ядерными антрацитовыми волосами, отливающими кобальтом и изумрудом вперемешку. Что касается одежды – на Тяне неожиданно изысканно сидят несочетаемые вещи.       В общем и целом, если бы Мо попросили описать Хэ одним словом, он бы, скорее всего, ответил – «Крик». Во всех смыслах, особенно эстетическом.       Тело Гуаньшаня, в сравнении, было тощим, чистым и девственным. Единственная область его экспериментов – волосы, и то старшая сестра принимал с большой неохотой. Так у парня сформировалась ненормальная мания к людям свободным, раскованным в своих действиях и желаниях, и новенький, кажется, подпадал под категорию пристального внимания.       Вернувшись в реальность, Мо сжался и занервничал больше обычного. Едва успел вывести на новой странице: «согласно данному закону, всякое развитие происходит благодаря взаимодействию противоположных сторон, явлений и процессов. Противоречие движет миром».       Содержание системы гегелевской философии студент пропустил, маниакально сканируя затылок Тяня. Гуаньшань впервые так пялился на кого-то. Будь он суперменом, продырявил бы уже не только голову, но и пару стен перед Хэ.       Сигнал вернулся на «учении о бытии», когда кёсуним начал рассуждать на тему такой категории, как «Ничто», и новичок изрёк – «это бытие, лишённое всякого содержания». Мо подумал: «формулировка отличная», собрался внести в конспект и пропал. Пропал, потому что понял, что на него тоже смотрят, в упор, нагло развернувшись прямо перед старшим. Гуаньшань сглотнул слюну, информацию и вроде как себя. Под рёбрами заскребла мартовская кошка, а ладошки резко начали холодеть, выпуская пот.       Тёмно-серые блюдца буквально зациклились на нём, кошачий разрез загипнотизировал. В голове Мо ещё никогда не было так пусто. Все мысли этой сталью снесло подчистую. По-детски наивно раскрытый рот невольно заставил источник проблемы улыбнуться. Паралич отпустил, когда Тянь, не отрывая взгляда, поднял руку и попросил разрешения выйти. Получив, парень тут же отвернулся, взял с собой мобильное устройство и покинул периметр.       Вопреки самому себе, Гуаньшань не сразу, но осмелился продублировать действия этого загадочного субъекта, предварительно записав ещё несколько непонятных ему предложений о качественных и количественных изменениях.       Он стремительно вываливается из дверей, порываясь вперёд. Те закрываются с хлопком. Знакомство происходит куда раньше положенного. Несущегося студента останавливают рывком, крепко удерживая за запястье, из-за чего Мо едва не падает на месте.       — Поймал, - уведомляет низкий бархатистый голос с лёгкой хрипотцой. Рука, окольцованная чужой, очень тёплой, непроизвольно сжимается в кулак, впиваясь короткими ноготками в кожу. Гуаньшань беззвучно вздыхает, аккуратно оборачиваясь к источнику звука.       Хэ стоит прямо у выхода, из которого вылетел безумец, облокотившись спиной к стене, его правая нога согнута в колене.       — Думал, ты уже не выйдешь, - продолжает студент, склоняя голову набок. Он только начал своё изучение, бегая от одной стороны лица незнакомца к другой. Здесь они тоже отличались друг от друга: Тянь исследовал открыто.       Мо посмотрел вниз, парень всё ещё не отпустил его. Рукав рубашки новичка задрался вверх, и Гуаньшань смог разглядеть одну надпись на предплечье: heart/mind. Парень не очень-то знал языки, но этот перевод осуществить смог.       Хэ заметил и прервал контакт, возвращая ткань на место.       — Рано тебе знать. Татуировки равно интимные подробности, понимаешь? - он просиял. Вблизи его зубы выглядели идеально: ровные и белоснежные. «И сколько же уходовых процедур нужно совершить, чтобы получить вот это?».       — Ты поговоришь со мной? - каким-то ультраскучающим тоном, поджав губу.       — Меня ждал? - наконец оживает Мо, вскидывая брови. Краем глаза он отмечает кольцо и в правом ухе.       Собеседник начинает смеяться. Его глаза практически не видно – только искрящиеся чёрные полосочки.       — С чего ты взял? – «действительно, все же хватают под руку незнакомцев прямо у дверей кабинета». — Ты смотрел на меня, - продолжает сам, не дожидаясь ответа.       — Ты… - Гуаньшань пытается подобрать подходящую характеристику.       — Эксцентричный?       — Ну, типа, - выбрасывает, не думая.       — Ну, типа, - парирует Тянь, разводя брови в стороны и попутно кивая, — а ты находчивый.       Оба хохочут, в связи со сложившейся ситуацией, и Хэ, сбрендив по меркам Вселенной Мо, во второй раз выдаёт нечто из ряда вон. Он развязно облизывается, склоняясь к самому уху одногруппника, и произносит шёпотом:       — У тебя крутая родинка, скажешь, как зовут? - «чёрт, от него пахнет свежестью».       — У неё - с заминкой, — нет имени…       — Не родинку, дурень, я спрашиваю твоё имя, - глаза Тяня забавно закатываются, разыгрывая какое-то клоунское представление совместно с уголками губ.       — А… Я - идиот, - студент ударяет себя ладонью по лбу и исправляется. — Мо Гуаньшань.       — Хэ Тянь, - к собеседнику протягивается большой, даже очень, но изящнейший кулак. Парень неуклюже отбивает, сталкиваясь костяшками с перстнями.       — И не нужно с ним так, - новый знакомый смотрит на лоб парня. — Идём на пару, смешнявка, - он кивает на дверь, распахивая её на девяносто градусов.       — Извините, - Гуаньшань опускает голову и быстро перемещается между рядами, возвращаясь к своему стулу.       Тут уже обсуждают сенсуализм и Людвига Фейербаха, но Мо больше не слушает, уходя далеко в себя. В целом, справедливо. Где заниматься рефлексией, если не на «Философии»?       Пара протекает в штатном режиме, Тянь больше не поворачивается. Он, в отличие от горе-студента Гуаньшаня, внимательно слушает профессора, иногда дополняя того. Во время перерыва часть студентов расходится, вторая окружает Хэ. Им с чего-то безумно не терпится познакомиться. «Не похоже на эту вечно пассивную группу». Новенький лучезарно улыбается каждому. Ему приходится то и дело вертеть головой по сторонам.       Они задают Тяню много вопросов и на удивление быстро находят общие темы. Как-то переходят на Гёте, его творчество, литературное наследие и связь деятеля с актуальным предметом.       Гуаньшань подобными вещами никогда не интересовался и в групповых обсуждениях участвовал редко, потому сейчас предпочёл уткнуться в окно. Он не мог выкинуть из головы поведение нового знакомого, прокручивая раз за разом произошедшее в коридоре, и вместе с тем кольцо на большом пальце.       К третьей лекции рука подпирает подбородок, в передышке между последними парами – щёку, на четвёртой удерживает голову. Тело Мо валится на парту. На «Технологиях организации времени» поднимают тему поглотителей, и парень в своей голове язвит, что главным отвлекающим фактором для него является пребывание в универе.       Окончание учебного дня знаменует скорое приближение отдыха. Гуаньшань неспешно соскребает себя с неуютного места, осматривается, громко выдыхает и устало потирает глаза, наплевав на микробы.       Дорога обратно выдаётся тяжёлой: спину ломит, как у шестидесятилетнего, мозг, кажется, рискует выпасть, а ноги выдают хаотичную дилетантскую хореографию, занося то влево, то вправо.       Дома, к счастью, никого нет. Мо проходит к себе, оставляя ключи на поверхности обувницы. Расстёгивает пуговицу и ширинку на джинсах, спускает предмет одежды до колен и садится на кровать. Несколько минут его взгляд зависает на пустой стене напротив. Гуаньшань – сторонник минимализма в интерьере. В его комнате стоит длинный деревянный стол, на котором законное место занимает ноутбук, есть высокий шкаф и комод.       У хозяина апартаментов имеется привычка слоняться, когда необходимо решить какой-то вопрос, подумать, выучить материал, поэтому, чем больше пространства, тем лучше.       Парень возвращает предметы гардероба на положенное место. Переодевается в широкие домашние штаны и растянутую, покусанную на вороте, футболку. Падает в постель. Сильно стискивая в объятиях одеяло, воспроизводит в памяти лицо Тяня, приближающееся к его. Жмурится, едва не визжит. Хэ, как квадрат Малевича на холсте его жизни, только мутного сине-зелёного цвета.       С этим в голове и погружается в беспокойный сон: пробуждается около десяти раз, переворачивается с бока на бок, беспрерывно переваривает какую-то информацию. Окончательно приходит в себя поздним вечером. Общее самочувствие организма - разбитое. Валяется ещё полтора часа, бездумно листая интернет ленты, те сверхточно настроены под все его настроения.       Выходит на кухню с абсолютным желанием послать всё на своём пути куда подальше.       — Привет, - мямлит, вальяжно рассаживаясь на диване. Опускает локти на стол, хватаясь за голову. После сна она начинает болеть ещё больше. Женщина тридцати четырёх лет мечется от плиты к раковине, бросая между делом: «Сейчас накормлю». Гуаньшань всё больше проклинает своё состояние, фыркает:       — Не хочу ничего, - и демонстративно топчется босыми ногами обратно в комнату.       — Надень носки и тапки! Пол холодный, заболеешь, кто будет тебя лечить? - прилетает вдогонку. Наставление разжигает ещё больше.       — Мне жарко, хватит уже.       Парень садится за стол и включает ноутбук.       — Посиди со мной, расскажи, как прошёл день, - тон приказной. Это «расскажи» - непреложное правило здесь.       Младший Гуаньшань игнорирует просьбу. Вводит пароль и, клацая мышкой для разблокировки, открывает главное окно.       В проём компьютера вставляются наушники. Мо затыкается, включает STARSET и излюбленных «Демонов». Опускает веки и оседает на стуле, больно вдавливая ноги в перегородку стола. Прокручивает колесом мыши вперёд, увеличивая громкость до максимальной точки. «Я не могу противостоять этой болезни, она захватывает разум и тащит меня в никуда», - исповедуется Дастин Бейтс. Это описание до безумия близко парню. Он беззвучно подпевает группе, всё ещё отходя ото сна.       На пороге к середине песни появляется хозяйка дома. Брат не сразу замечает её и когда поворачивается, дёргается от страха, хватаясь за грудь. Дурацкая привычка сидеть в темноте.       — Ты напугала меня, - рука опускает крышку ноутбука. Отчаянная защита крупиц личного пространства – привычка с детства. В десять личный дневник Мо в твиттере был рассекречен. Тогда особо не попало, лишь потому, что сестра успела прочесть безобидную часть записей без как такового криминала. В четырнадцать яблоком раздора стали «сомнительные» переписки – тут уже пришлось идти к психологу. Парень промолчал весь сеанс, дома разрыдался, закрылся в комнате и пообещал себе больше никогда не оставлять что-либо компрометирующее без присмотра.       — Не посидишь со мной? - женщина повторяется, и это очень раздражает. Чем чаще озвучиваются одинаковые просьбы, будь они обязательного или рекомендательного характера, тем меньше хочется их выполнять.       — Сейчас… Подойду.       На столе красуется жареная курица с рисом и соусом, уже разложенная по пиалам.       — Чайный гриб настоялся, - брат смягчается, подавая сестре стакан.       — К нам пришёл новый студент, - Гуаньшань берёт палочки в руки и начинает есть, продолжая повествование, — он раньше учился здесь, но взял академ.       — Почему? - женщина садится по правую руку парня.       — Не знаю. Мы познакомились при странных обстоятельствах, я даже не подумал спросить. Этот парень выглядит весьма необычно, тебе бы вряд ли понравился.       — Что ты имеешь в виду под «необычно»?       — У него пирсинг, яркие волосы, татуировки, странная одежда, - женщина округляет глаза.       — Надеюсь, ты, глядя на него, не захочешь себе что-то подобное, - она всегда была такой консервативной, не одобряла изменения во внешности, ограничивала Мо в выборе, окружала гиперопекой. В их семье с точкой зрения Гуаньшаня относительно считались, но жили по правилам матриархата.       — Ты знаешь, что я хочу, но не стану, - парень громко ударил палочкой по тарелке и погрузил кусочек курицы в рот.       Следующее утро начинается с «предлагаю съебаться» Тяня. Он, в привычной манере, вылавливает Мо у входа, преграждая тому путь.       — А ты можешь?       — Почему нет? - Хэ играет бровями, поджимая губы.       — Ты только с академа вернулся.       — Я обычный студент, саншайн, - премило, так его ещё никто никогда не называл. Интересно, что вообще значит это «Саншайн»?       — Да и ты не похож на студента, который порывается на первую пару по экономике. Ещё вопросы?       — Куда мы пойдём? Почему я? - рука Тяня ложится на его плечи, притягивая ближе к себе. Парни соприкасаются лбами.       — В мак, - Мо обдаёт кислым яблочным шлейфом, одногруппник тут же отодвигается, сбрасывая кисть. Гуаньшань, не раздумывая, согласно кивает и следует за спутником. Теперь парень может тщательно его осмотреть. Сегодня любование начинается снизу: на длинных ногах идеально сидят крупные берцы с высокой подошвой, бёдра обтягивают тёмные штаны, едва заметные под длинным в пол чёрным пальто на золотых пуговицах, вытянутую шею прячет ворот белого свитера, а голову украшает берет. Младший на его фоне меркнет, чувствует себя не совсем под стать. Он приверженец простоты и спортивного монохромного стиля. По утрам не тратит время на укладку волос, быстро натягивает на себя широкие джинсы, оверсайз толстовку, кроссовки, коих у него с вагон и маленькую тележку, и что-то из верхней одежды. Такой недоэмо, недотинейджер.       — Дай мне свой номер, поставлю его на экстренный вызов. Если меня когда-то нужно будет опознать, думаю, лучше тебя не справится никто.       «Блять…», - Мо мнётся, но лицо держит. Подумывает действительно продиктовать цифры. К счастью, сдерживается.       — Ты просто красивый… Очень. У тебя крутое пальто, - улыбается, нагоняя, слышит усмешку.       — Спасибо!       Младший достаёт из кармана телефон, включает мобильные данные и заходит в переводчик. Переходит на английскую раскладку, вбивает «sunshine». Достаточно громкая озвучка поясняет: «солнышко, солнечный свет, радость». Гуаньшань откашливается, тут же пряча гаджет обратно.       — Мог бы у меня спросить, - Хэ еле сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос. Его, очевидно, всё происходящее забавит.       — Так ты из Гонконга? - заводит, всё ещё испытывая чувство стыда.       — Из Чэнду, но уже несколько лет живу здесь.       — В общежитии?       — Нет, снимаю квартиру. Так куда комфортнее, но затратно, а ты?       — Я родился и живу в Гонконге. Сколько тебе? - «Какой-то блиц-опрос».       — Двадцать один, а тебе? - парень постоянно поворачивается лицом к Мо, заглядывая в глаза, точно без этого зрительного контакта диалог не сложится. Младший с трудом поддерживает игру.       — Девятнадцать. Я должен обращаться к тебе на Вы?       — Нет, зови меня по имени, - улыбается, добавляя чуть слышно, — пожалуйста.       Они уверенно двигаются вперёд, Хэ отшагивает в бок, притираясь к Гуаньшаню плечом, теснится. Мо чуть сжимается, поначалу думает, что это из-за того, что они занимают бо́льшую часть дороги, и парень таким образом пропускает людей, но когда шумная толпа школьников проходит мимо, ничего не меняется. Идут нога в ногу.       По какой-то причине младший не конфузится и не высказывает недовольства. Он так-то не приверженец тактильной коммуникации, но касания старшего аккуратно вписываются в его картину мира.       — Холодно, - поясняет Тянь, ёжась. У самого на груди распахнуто пальто, а головной убор слезает с уха. «И не боится же простудиться». Мо, с детства запуганный болячками, всегда застёгивается на все молнии и пуговицы, при этом одеваясь легко. Ему постоянно жарко, а руки часто прячутся в карманах только из-за того, что парень не знает, куда их деть.       Ближайший «Макдоналдс» находится в получасе от их университета. Идут, не умолкая. Гуаньшань робко интересуется: «Почему академ?». Хэ краток – «Не его».       — Вернулся зачем?       — Время скоротать. В обществе и деятельности проще, - отмечается первая точка соприкосновения – они оба этому месту чужие и эксплуатируют его в качестве перевалочного пункта. Правда Мо понятия не имеет, куда ринется дальше, а Тянь признаётся, что имеет вполне себе реальную цель.       — Меня интересует мода, люблю сочетать необычные вещи и подумываю выучиться на дизайнера-модельера - его глаза загораются. — Здесь, - Хэ имеет в виду высшее учебное заведение, — есть возможность погрузиться в некоторые важные для этой индустрии дисциплины. Мы изучаем разные направления психологии, естествознание, философию, этику, бизнес-коммуникацию и многое другое. Знания о внешнем и внутреннем устройстве жизни современного общества расширяют границы разума. Модель, идущая по подиуму, не просто знакомит нас с товаром или продаёт его, она транслирует в массы определённую информацию, является мостиком между зрителем и искусством, поднимает актуальные проблемы, формирует взгляды.       Гуаньшаня поражает то, насколько глубокий анализ проводит Хэ. Так всё складно, здорово. Вот, что такое настоящая заинтересованность и, возможно, предназначение. Он впервые задумывается о том, что ещё никогда не видел человека, до такой степени дышащего делом.       У Мо с жизненной миссией как-то не сложилось. В детстве сначала хотел стать анестезиологом-реаниматологом или нейрохирургом, потом певцом или художником. Если петь ещё как-то получалось, то творить на холсте и изучать биологию с химией с трудом. Так он и пришёл в выпускном классе к тому, что совершенно не представлял, каким будет его будущее. Ничего определённого. Пошёл в первый попавшийся вуз, чтобы иметь подушку безопасности и стартовую точку на ближайшее время.       — Я планирую освоить часть дисциплин, необходимых мне, и позже перепоступить.       — Это разве не трата времени?       — Нет, учёба здесь бесплатная, когда в моё место нужны средства. Я сейчас принимаю участие в кастингах, разовых съёмках, в качестве модели, зарабатываю деньги на содержание жилья. Там же иногда знакомлюсь с организаторами. Когда появляется возможность, показываю свои чертежи.       Младшему хочется спросить, может ли он взглянуть на наброски, но, вспоминая комментарий Тяня про татуировки, заминает идею, сочтя её «интимной подробностью».       — От масштаба проекта зависит количество выручки. Если всё пройдёт удачно, смогу зарекомендовать себя в этой сфере и вполне себе накопить на обучение.       — С такой внешностью странно, почему ты до сих пор не на подиуме, - осмеливаясь, озвучивает свои мысли Мо, и Хэ зависает на нём, медленно облизывая уголок губ. Обычно младший не отличался разговорчивостью и задавал сокурсникам или случайным напарникам рядовые вещи. Просто потому что надо, для галочки. Со старшим было иначе. Он к себе располагал. С ним хотелось говорить, его хотелось узнавать. Вопросы и ответы вылетали как-то сами собой. Подобное с парнем случалось крайне редко.       — А ты что же?       — Я?       — Почему учишься в этом месте?       — Так нужно… - Мо хмурится и отворачивается, но это не останавливает Тяня.       — Нужно кому?       — Мне? - младший опускает голову, пожимая плечами. Хэ чему-то кивает.       — Ты общаешься с кем-то из группы? - осторожно, понизив громкость голоса. Гуаньшань недолго смотрит в глаза собеседника.       — Ни с кем. Со всеми… Понемногу, - деланно улыбается.       — Больше предпочитаешь свою компанию? - «как книгу прочёл». — Я, вот, амбиверт, понимаю.       — Иногда да. Зависаю в соцсетях, как все подростки, устраиваю дискотеки. Парадокс, но соседи ещё ни разу не жаловались на меня.       — Пригласишь на одну такую?       — До шести, в будни, - отчеканивает Мо, широко раскрыв глаза.       — В шесть твоя квартира превращается в тыкву, а ты в жуткого огра? – рукой Тянь имитирует лапу с когтями.       — Вроде того. Сестра приходит с работы. Она… Не любит гостей, мягко говоря.       — А жаль. Будь ты огром, я бы с радостью подарил тебе «Поцелуй любви, возвращающий истинный вид», - цитирует Хэ, ничуть не смутившись. Его взгляд падает на отточенные губы Гуаньшаня. Парень нервно смеётся, скрывая лицо в ладошках, и старший абсолютно точно находит это милым, вытягивая характерное «уву».       — Прости, если прозвучит нетактично, вы с сестрой не ладите?       — Нет, это не так. Она очень переживает за меня и слишком заботится. Я задыхаюсь в опеке стараюсь её не расстраивать. Как твои принимают то, что ты живёшь один в другом городе? – хочешь замять больную тему – переведи на другую.       — Я не очень-то спрашивал, они не очень-то озабочены. У нас, вроде, свободные отношения. Каждый волен распоряжаться своей жизнью так, как заблагорассудится. Мы созваниваемся иногда, чтобы узнать, все ли живы. Их внимание сейчас сосредоточено на перспективном будущем Чэна – это мой старший брат.       — И тебе не хочется домой?       — Иногда я думаю о тихом семейном ужине, но потом понимаю, что «тихий ужин» и моя «семья» понятия не совсем совместимые. Ну а дом я ещё не обрёл, - может, они с Тянем и не разные вовсе?       В этот момент Мо задумывается, а является ли его дом домом на самом деле? Чувствует ли он себя там комфортно? Разве из дома хочется сбежать?       — Ты так легко делишься со мной этими подробностями, - замечает парень. — Мне, честно признаться, сложно рассказывать о себе. Поэтому я, наверное, не самый…       — Лучший собеседник, - продолжает старший, по-доброму смотря на него. — Человек никогда не будет выговариваться абы кому. Мы так устроены. То, что ты не можешь рассказать что-то о себе не недостаток. Это говорит о том, что тебе нужно время. Доверие заслуживают, и я буду драться за твоё.       Гуаньшань смотрит в глаза Хэ. Голова приписывает ему новую характеристику: «невероятный». Не знакомый, но так стремящийся к нему. Это ново, приятно и страшно. Он говорит правильные вещи, откликающиеся в сердце парня, однако… Не так ли начинаются все истории с плохим концом?       Тянь галантно открывает перед Мо двери в Мак, пропуская вперёд. Младший опускает голову. Он чувствует себя дамой уже во второй раз и, чёрт, с чего-то ему это нравится. Нравится именно со стороны этого загадочного спутника. Займи роль джентльмена кто-то другой, он бы, скорее всего, засмеял инициатора.       — Займём столик в конце зала, - утвердительно заключает Хэ, снимая номерок с терминала самообслуживания. Он, проведя ряд манипуляций, выбирает себе морковные палочки, маленький картофель фри и колу. Расплачивается, прикладывая карту. Гуаньшань вслед за ним тыкает на макчикен и спрайт, долго копошится в рюкзаке, нашаривая кошелёк. Повернувшись, замечает, что заказ оплачен.       — Угощаю, - звучит довольный голос из-за плеча. Становится неудобно. Тянь устремляется к запримеченному углу. Гуаньшань следует за ним.       — Я верну деньги, как только узнаю номер твоего телефона.       — Оу, ты хочешь узнать мой номер?       — Хэ Тянь! - Мо чуть задевает спину, идущего спереди. Он в первый раз вслух называет знакомого по имени. Звучит отпадно.       Они занимают места друг напротив друга. Через считанные минуты приносят заказ. Старший снимает берет и достаёт телефон. Он в этой локации смотрится очень гармонично. Гуаньшань застревает где-то между этим и параллельным, бросив мимолётный взгляд на кисти, обхватившие гаджет. Длинные и тонкие, будто нарисованные пальцы, с чистыми обработанными ногтями. Такие бывают вообще? На них сегодня серебряные украшения. Сбоку по левому среднему пальцу пролегает едва заметная надпись «I'm with stupid» и на безымянном «абсурд». Тыльная сторона ладони украшена выступающими венами. Там же мелкие исключительно чб татуировки «Become who you are» и миньон Стюарт с гитарой в руках. Наблюдатель млеет, растекаясь на диванчике. Эти руки точно творят шедевры. Плевать, что вывод преждевременный.       — Сделаем селфи? – не сразу Мо отмирает, кивая, растягивает губы в улыбке и делает «V», двигаясь вперёд, чтобы было лучше видно в кадре. Далее звучит несколько щелчков. Гуаньшаню это в новинку. Его телефон всегда стоит на беззвучном режиме, за что огребать приходится с лихвой.       — Какой у тебя ник в инстаграме? - «Он хочет выложить наше общее фото?... Наше».       — Мо Гуаньшань через точку.       — У тебя закрытый аккаунт, примешь заявку?       На экране красуется: «Входящий запрос на подписку от пользователя @hetian». Мо принимает, не раздумывая. Приходит оповещение об отметке в посте: «перекус с мистером саншайн» и парень краснеет, оставляя лайк. Приступают к трапезе.       Возвращаются ко второй паре – семинару по всё той же философии. Гуаньшань не решается предложить новичку сесть вместе, и тот снова занимает стол перед преподавателем. К парте, не успевает Хэ разложиться, подходит худощавый пепельный блондин, улыбается одними передними и протягивает ладонь. Этот лучезарный – Цзянь И, слишком коммуникабельный парень, по совместительству староста и добрый приятель всех и каждого на потоках.       Происходящее не остаётся без внимания Мо. Он хмурится и про себя тараторит бегущей строкой: «Не пожимай, не пожимай, не пожимай», а старший, милашка, конечно, вежливо отвечает. Тонкая ладонь тонет в крупной тяневой. Там завязывается какая-то милая беседа, и парень, фыркая, удаляется в загруженную голову.       На паре как всегда «везёт». Когда спрашивают «Периодизацию греческой философии», студент молчит. Не потому, что он не уверен или боится. Просто не идёт и всё. Он нашёл какую-то информацию, систематизировал её, почерпнул что-то, но выносить на общее рассмотрение желания никакого, даже если в плюс себе.       Приступают к «Специфике античной философии» - вопрос, который Гуаньшань не рассматривал, и, безусловно, именно его фамилия попадается на глаза профессору. Повисает тяжёлое молчание, студент виновато закусывает губу, Хэ поворачивается к нему с неким огорчением на лице. Вопрос переходящим вымпелом отходит Чжаню Чжэнси. Так и складывается представление о Мо как о посредственном ученике. Минимум ему так видится.       В оставшееся время комфортом и не пахнет. Рёбра сдавливает чувство стыда, живот крутит после недавнего обеда, и Гуаньшань сгорбливается, вдавливая голову в плечи. К прочему, из колеи выбивает Тянь. Он на данный момент единственный человек, которого бы не хотелось разочаровывать.       — Если в следующий раз что-то не получится, спрашивай заранее у меня, - предлагает старший, подойдя к саншайн в пятиминутный перерыв. «А ведь он даже не знает, добросовестный ли я студент». Распирает от признательности.       Из учебного корпуса после пар выходят вместе. Хэ делится своим адресом, дом оказывается в другой стороне. Досадно и так почему-то всегда. Люди, с которыми ты хочешь проводить больше времени, живут на другом конце.       Они прощаются, и Тянь треплет Гуаньшаня по волосам, тихо произнося: «До завтра, чудо. Мне понравилось проводить время с тобой».       — Да, мне тоже, - только и успевает ответить младший, потянувшись вслед за отдаляющейся рукой. Расходятся. Лицо Мо окрашивает озорная улыбка, обнаруживаются ямочки, поднимается настроение. Домой хочется больше и подмывает на великие свершения.       Вечером того же дня Гуаньшань снова пребывает в думах. Он очень часто мысленно пережёвывает минувшие сутки, анализирует каждое действие и сказанное слово. Сейчас больше всего занимают трюки Хэ Тяня. Слишком уж замечательный и ласковый. Вдруг ему что-то нужно? Хотя, какую пользу можно извлечь из общения с младшим… Возможно, новенький такой с каждым, и Мо зря возомнил себя фаворитом.       Вспоминает про инстаграм. Заходит в профиль модника. «Почти три тысячи подписчиков, ого». Что самое интересное, в его ленте преобладают фотки-дурачества: весёлые рожицы с вытянутым языком, искривленными губами и выпученными глазами, глобальные мемы, посиделки с друзьями. Плюс видео с искажающими масками и фильтрами. Он явно не Гуаньшань, тщательно отбирающий материал для своих двадцати семи фолловеров, из которых семь – бывшие одноклассники и виртуальные знакомые. Есть в потоке и снимки с фотосессий. Те – загляденье.       Переходит к историям, с некоторых смеётся. Среди прочего попадается и контент «tornado» - Иори, знакомого Гуаньшаня. Они перестали контактировать несколько месяцев назад, с точностью до чисел – 66 дней, но не отписались друг от друга.       Мо из тех людей, кто привязывается надолго и отходит болезненно. Беззаботные видео с домашних вечеринок колко отзываются в нём до сих пор, пусть парень уже не испытывает первоначальную обиду.       Ри, как его в своё время называл Гуаньшань, пьян в стельку. Если бы Мо дружил с алкоголем, наверное, поступил бы так же. Смущал только тот факт, что до этого он и капли в рот не брал.       Единственным разумным решением оказывается приём душа. Горячего душа. Очень горячего. С несколько лет, парень чувствует необъяснимую потребность плескаться в кипятке, чтобы кожа краснела и жгла.       Есть в этом своеобразный кайф. Стоишь, мокнешь, теряясь во внутренних коллизиях, зеркало запотевает пятым слоем, и вовсюда просачивается влажность. Мочалка лениво и хаотично, но с силой чешет кожу, по ногам неторопливо стекает пена. Потом выходишь весь такой разморенный, с красным лицом и паром из ушей, понимаешь, что и так низкое давление упало, заворачиваешь на кухню, залпом выпиваешь полграфина отфильтрованной тёплой воды, выруливаешь к своим четырём стенам и закрываешься. От сестры, от мира, от себя.       Ну, что-то вроде классики каждого дня, не считая те, когда пробивает паника, истерика или просто банальная апатия.       Хозяйка квартиры возвращается домой не в настроении, дважды упрекает Мо в том, что тот не отзвонился, когда пришёл, не согрел воду в чайнике и не приготовил им ужин. Она устала, видите ли. Она работала, стрессовала и не обедала.       — Я сам вернулся недавно, - кое-как оправдывается брат, включая плиту.       — Не повышай на меня голос! - женщина хлопает дверью, скрываясь в своей комнате.       — Я не повышаю. Это ты кричишь. Не срывайся на меня только из-за того, что кто-то на предприятии довёл тебя! - в таких ситуациях Мо чувствует себя котиком из мема, который повесился, потому что отец поссорился с начальником на работе.       — Не смей портить мне настроение! - добавляет она.       — Да, конечно, будет сделано. В этом доме же никто не хочет подумать и о моём настрое, - бурчит Гуаньшань. Внутри взрываются маленькие бомбочки. Его просят не хамить, и в сотый раз парень убеждается в том, что некоторые люди даже понятия не имеют, что такое настоящее хамство.       Вечер проходит в традиционном режиме: сестра обижается и молчит, а брат забивает. Эмоциональная незрелость женщины постоянно выбивает из колеи. Мо в восьмидесяти процентах подобных случаев делает первый шаг, но иногда тупо устаёт и пускает всё на самотёк.       Минует два месяца. Наверное, самых лучших для Гуаньшаня за последние несколько лет. Всё больше времени он проводит вместе с Хэ. Сначала они просто встречаются в университете, разговаривают на перерывах и обедают. Потом начинают активную переписку в директе инстаграма. @hetian отправляет @mo.guanshan-ю смешные изображения, новости из мира моды, свои селфи, голосовые сообщения, геолокации любопытных мест их города. Одним вечером скидывает картинку с животным и подписью: «Оптическая иллюзия!! Ты думаешь, что это котик сладкий, но на самом деле это ты». Гуаньшань тогда так тащится и пищит тихо-тихо, чтобы сестра не застукала. Он тоже не отстаёт, но старается не навязываться. Первым писать не решается, однако отвечает всегда, зачастую в первые минуты. Иногда интересуется чем-то из прошлого и нынешнего старшего, становится раскрепощеннее.       Узнаёт, что Тянь изначально хотел стать лепидоптерологом, организовать свой инсектарий для бабочек и поселиться где-то в Австралии. Последняя часть до оцепенения пугает Мо. У него арахнофобия с букетом неврозов в подарок, так что подобное даже представлять стрёмно.       В семнадцать Хэ услышал, что есть такая профессия – умелый обниматель и захотел всерьёз податься в эту сферу. Выяснилось, что ему часто необходимо передавать свою энергию, чтобы не лопнуть от переизбытка чувств. Тут младший понял природу жадности до физических контактов старшего.       Также он поделился тем, что часто смотрит интеллектуальные передачи для стариков, за что Гуаньшань позволил себе осечь парня. У интересов нет возраста.       Мо, в свою очередь, между ними, выдал свою самую большую тайну – кражу денег из копилки сестры в детстве. Он получал карманные довольно редко, а одноклассники обменивались карточками Человека-паука. Руки чесались, и фанатеть от кого-то хотелось сильно. Вложиться, что называется, душой. Вот только дело накрылось во время первой же спецоперации. Девушка быстро узрела пропажу и отчитала – на чём свет стоит.       Ещё Гуаньшань нехотя рассказал, что не любит танцевать, и Тянь клятвенно пообещал ему, что сможет изменить мнение младшего на счёт этого вида искусства.       Как-то после обеда они попадают под дождь. Хэ распахивает своё огромное пальто и накрывает им младшего с головой. Оба моментально согреваются. Мо даже жалеет, что первая попавшаяся крыша встречается уже через сорок метров. Прячутся на крыльце одного из жилых домов. Благодаря сложившимся обстоятельствам, Гуаньшань узнаёт о зависимости Тяня. Он курит. Его аристократические пальцы обхватывают сигарету, один из кончиков встречается с зажигалкой. Мо внимательно следит за каждым движением. Старший делает затяжки. А Гуаньшаня передёргивает. В голове набатом: «Полегче, экстремал» и никотиновый запах, который невозможно выветрить из себя, потому что насквозь пропитан, до остова. Он сглатывает острый ком, трясёт головой и прерывает молчание:       — Не видел тебя с сигаретами раньше.       — Это происходит редко, - Хэ выдыхает дым, опуская голову. — Я, вообще-то, себе не позволяю.       — Вот почему чувствовался запах жевательной резинки иногда.       — Порой что-то такое накатывает… Под атмосферу, под настроение, - Тянь совершает излюбленное действие – устремляет свой взор в глаза напротив. — Когда я уезжал из дома, забрал с собой самое ценное – виниловый проигрыватель моей бабушки. Он старый и немного заедает, но всё ещё может воспроизводить некоторые пластинки. Мне очень нравится творчество Клода Дебюсси, Фредерика Шопена, Дэвида Лоуна, Джакомо Пуччини. Ты должен это услышать!       Пламя в Хэ разгорается.       — Почувствовать, - вторит Мо, и парень рядом беспрестанно кивает.       Гуаньшань, к своему стыду, лишь слышал имена некоторых из этих людей. В младших классах знакомился с такими композициями, как «Лунный свет» и «Ноктюрн 9 №2». Он не особо по музыке или старинным вещам. Больше, кажется, по одному конкретному старшему. Потому и глаза с Юпитер, и отчаянная попытка понять, раскрыть этого человека для себя.       — Знаешь, Айвазовский тоже говорил, что главное – чувствовать. Убеждён, в этом и заключался его успех, - Тянь вновь поднёс сигарету к губам, вдохнул и исправился на выдохе. — Заключается по сей день. Никто до и после него не передавал все состояния водной стихии так точно. Не берусь утверждать, но, кажется, этот художник писал по памяти. Это грандиозно. Не поддаётся представлению. Что-то вроде сверхуровня. Божественное и данное далеко не всем. Я бы хотел, подобно великим людям, до абсолюта сливаться с искусством. Погружаться в самую суть, познавать тайные смыслы. Быть до максимального живым, до каждого составного элемента эмоций: точек, нитей, оттенков. Ощущать гармонию при любой кондиции: будь то ярость, удивление, стыд или скорбь. В человеке ведь абсолютно всё правильно. Думаю то, что ты не можешь найти, не нужно искать вовне. Твоё должно быть в тебе. Здесь.       Рука Хэ осторожно ложится на грудную клетку потрясённого слушателя.       — Прислушайся и установишь коннект с собой. Как говорят итальянцы, сambia la tua vita oggi, – измени свою жизнь сегодня же.       И Мо решается сделать маленький, но шажочек. Отключает телефон в один из четвергов и идёт к Хэ в гости. Потому что хочет. До сжимающихся пальцев ног желает. Боится и постоянно думает о том, что скажет сестра, но двигается.       В незнакомом месте прохладно. Гуаньшаню предлагают тапочки, трёхминутные объятия у порога, знакомство с пастой al dente и новым Тянем. Домашним, олицетворяющим сочетание атмосфера и комфорт. Мо, очевидно, приоткрывают дверь в тайную комнату жизни одного необыкновенного человека.       И всё под композицию Ever So Blue «Traces». Хэ, как в лучших исторических фильмах, распахивает двуполую дверь и перед ними предстаёт практически пустая комната. «Для лучшей акустики». В центре, напротив открытого настежь окна, на небольшом столике стоит тот самый бабушкин проигрыватель, начищенный до блеска. Лёгкие шторы от сквозняка вздымают ввысь. Теперь понятно, почему в квартире такая температура.       В углу стоит стул. Тянь устанавливает его перед Гуаньшанем.       — Садись, - парень послушно опускается. Чувствует, как ладони старшего ложатся на его плечи. Тело покрывается мурашками.       — Теперь закрой глаза и попробуй сосредоточиться.       Хэ отдаляется и музыка замолкает. Он меняет пластинку и устанавливает звукосниматель. Глубокий звук заполняет каждую частицу пространства. Композиция настолько жива, что практически осязаема. Мо ненароком уходит в дыхательные техники: делает, чередуя, три глубоких вдоха носом и выдоха ртом. Музыкальные переливы возводятся в степень горного шаманства у костра. И холода уже нет. И будто сама Вселенная опустилась на голову, гладит по волосам, затягивает своими путами и растворяет. Гуаньшань не замечает, как по его щеке стекает благодатная слеза.       — Гарри Эскотт, - Мо явственно ощущает прикосновение губ на седьмом позвонке, — галлюциноген. Включаю, если хочу забыться. Я часто слушал её, когда жил в Осло месяц до совершеннолетия. Сбежал туда без денег и цели. Хотел быть ближе к акватории. Вода пробуждает жизненное стремление, как-то подталкивает. Когда в детстве у всех спрашивали, кем они хотят стать, я думал «морем», - Гуаньшань открывает глаза, впитывает голос Тяня. Лицо Мо безмятежно, тело обездвижено, а в душе громадный камень натачивается, да так, что искры и острые ошмётки грозятся прорезаться наружу.       Что же это? Прекрасное воплощение его погибели? Изощрённое наказание от судьбы? Саркастический приём? Морем он хочет быть. Мо-рем. Морем. Морем. Морем. Миллион раз морем. Заклятым морем. Отчего не лавандовым полем или плакучей ивой? К ним Мо ничего личного не имеет. Зачем так? Почему в этот момент и с этим самым человеком? Мо ненавидит море и всё, что с ним связано. На кровном уровне терпеть не может. У Гуаньшаня с этой стихией ничего общего больше не будет. Никогда. Кроме смерти. И Пик он ненавидит. Все горы Земли проклинает. На Айвазовском стоило догадаться, что дело дрянь.       — Но отвечал «космонавтом». Бороздить галактические просторы, подсчитывать кольца у планет-гигантов и любоваться метеорными потоками, - и снова, снова Хэ тонко чувствует и цепляется за мироощущение Мо. Это поражает и пугает до смерти. Нужно что-то выдавить, кроме крика. Как там продолжают беседы? Цепляться за слова. Цепляться и не вызывать подозрений, создавать заинтересованный вид.       — Как родились эти образы? – Гуаньшань наклоняется вперёд, стул под ним издаёт лёгкий скрип.       — Сформировались благодаря кемпингу. Школа организовывала масштабные вылазки активным ученикам каждый июль-август.       Сколько всего видел и слышал Хэ. Треск дров в костре, звёздное небо над головой, стрекотание насекомых – всё это безусловно вызвало бы восторг у любого мальчишки. Мо никогда не был в походах, не выезжал за границу, не был знаком лично ни с одним иностранцем и даже не сможет сейчас безошибочно воспроизвести географическую карту китайской местности, не говоря обо всём земном шаре.       — Моими лучшими друзьями в походной атмосфере были птицы и кассетный плеер.       — Птицы? - голова начинает кружиться, нужно подышать.       — Да, я вставал на заре и слушал их пение.       — Я слышал ласточек, – Гуаньшань ведёт плечами, поднимается и идёт к окну, – похоже на жаб, честно говоря.       Тяня разрывает смех и он ему поддаётся, запрокидывая голову.       — Ты настоящий эстет!       Младший закусывает губу, прячет кистевой тремор в карманах. Как ляпнет... Говорила сестра: «Следи за выражением лица и в первую очередь за языком». Тут остаётся действовать по старой схеме.       — Какой она была? Жизнь в Норвегии?       — От смены часовых поясов тошнило. В забитых намертво автобусах хотелось одного – уткнуться в угол и уснуть. Стоя-сидя – не имело значения, - пластинка останавливается, становится слышно часы, тикающие в другой комнате. — Ещё нестерпимо хотелось разорваться в безостановочной тираде чиха. Смешивающиеся в воздухе, запахи духов, пота, пыли и чего-то ядовито-кислого душили. Ноги отказывались держать, и в какой-то момент на одном из крутых поворотов их скручивало в неповторимом зигзаге.       Хэ залезает на подоконник и стучит рукой рядом с собой, приглашая на огонёк. Мо неловко занимает место и косится на дверь. Вжимается в плечи, проглатывая тревогу.       — Дальше неразбериха из воспоминаний: выпадающая из рук, сумка с документами, остановка, супермаркет со скидками на изрядно подпорченную еду и утро. Такое тогда привычное дерьмо, что уже не доставляло удивления, когда я просыпался и находил себя на кровати с ноющим всем. И в физическом плане, и в моральном. Совсем ещё юный Хэ Тянь, запущенный, подбадривающий себя пощёчинами и выражающий весьма расплывчатое Я в пространство смертным вздохом. Забавная картина для ситкома. В ТВ ещё соседи крутые: обливают холодной водой, кричат что-то несвязное, стебутся с твоих регулярных неудач. Эта часть муторно-комичной жизни обошла меня стороной. Зато другая уже не подкрадывалась, а удобно развалившись с транспорантом «Деньги закончились, пить тебе известковую из-под крана, а не двойной эспрессо, вали батрачить, недоумок», махала оставшимися тремя, потому как два других ей уже точно отрубили за мелкие кражи в том самом продуктовом.       — Как ты выдерживал это?       — Я понимал, что происходящее изо дня в день – полнейших абсурд на железнодорожных колёсах, с которых совсем скоро, видимо, будут соскребать моё тельце, если в срочном порядке не перезапущу вектор своего развития из статического в динамическое скорое.       Крутил в невыспавшейся голове две мантры. «Жизнь прекрасна» в ду́ше, когда стопы умудрялись поскользнуться, но координация вовремя очухивалась, удерживая на плаву. И «жизнь – херня полная» уже вслух из обветренных, когда перед порогом вспоминал о том, что нужно восстанавливать весь пакет документов, подтверждающих личность.       — А мы, выходит, всегда на обрыве, - Гуаньшань, вдруг осмелев, приблизился к лицу Хэ Тяня, заглядывая в глаза. — Даже сейчас, - голова махнула в сторону улицы. — Остаётся только руки развести.       Осознание того, что за спиной ничего нет, окна открыты и внизу через энное количество метров земля, вселяло одновременно облегчение и панику.       Хэ это заявление обескуражило. Он, кажется, забыл продолжения всех своих историй напрочь. Застыл, как статуя, переваривая услышанное. Тест провален. Этот здоровый. К месту будет где-то вот в этом моменте вытащить из-за спины хлопушку и прокричать «Шутка», гогоча. Но Мо не будет. У него на такие случаи есть варианты получше. Помучительнее.       — Знаешь, мне пора, - Гуаньшань спрыгивает на пол, похлопывая Тяня по плечу. — Сестра будет злиться, я и так задержался.       Хэ звонко стискивает зубы, прослеживая взглядом траекторию движения Мо. Гуаньшань очень хочет хлопнуть дверью, но сдерживается. Проезжается спиной по ближайшей грязной подъездной стенке и оседает вниз. Руки обхватывают голову, с силой стягивая рыжие волосы. Хочется вырвать их вместе с изводящими мыслями, стрекочущими без умолку неразборчивые и раздражающие музыкальные эпитафии. На глазах собираются слёзы, одна торопит другую, и Мо даёт волю слабости, хныкая в эхо. Один факт, всего лишь упоминание. И он снова в состоянии сотрясающегося комка. Чёрт его побрал выйти в этот коридор два месяца назад. Ногти впиваются в кожу головы, и трясущимися пальцами Гуаньшань начинает нещадно рассекать полосы по прикорневому покрову. Он с десяток раз глубоко проезжается по лбу и вискам, прежде чем сжать кулаки, закрывая лицо бронёй.       — Ты… - сбоку распахивается входная дверь, Мо задушенно замолкает. — Забыл вещи.       Тянь присаживается на корточки, пытаясь разглядеть лицо Гуаньшаня, тянет ладонь к его лицу, но Мо не даёт дотронуться, уклоняясь. Хэ успевает лишь замарать пальцы в крови младшего, пока он вскакивает, выхватывает своё имущество и вылетает на улицу, запинаясь о лестничные ступени и перегибаясь через ряд перил.       Гуаньшань не помнит, как добирается до дома, принимает душ, судорожно стрижёт ногти, отрезая вместе с ними и кожу местами, обливается спиртом, чтобы вымыть кровь, закидывает весь комплект одежды в стиральную машину, погружая в неё вместо порошка кусок медового мыла, запинается о шторы в ванной комнате, падает в эту самую ванну, опрокидывая корзины с гигиеническими принадлежностями, и находит себя только тогда, когда рядом сидит сестра и перебинтовывает его ладонь, что-то ворча под нос. Боль вдруг пронзает везде. Мо шипит.       — Очнулся, - женщина раскрывает бутылёк и высыпает в руку пару таблеток, подаёт брату стакан с тёплым молоком. — Открывай рот.       Гуаньшань мычит, хмурясь.       — Открывай, это анальгетик, - она надавливает на губы брата и проталкивает лекарственные средства, поднося стакан. Мо делает пару глотков и прокашливается.       — Ты пошёл к нему. Я же просила не иметь общих дел с ним. К чему это привело?       — Я думал… - Гуаньшань смотрит по сторонам.       — Ты, - сестра ударяет его пальцем в лоб, — не думал. Просто посмел ослушаться меня.       Мо не сразу понимает, что сидит в комнате сестры. Опускает голову и разглядывает арт месиво своего авторства на руках. Пальцы в пластырях, через которые проступают бордовые пятна. Левая ладонь в бинте, правая расцарапана и покрыта какой-то жирной мазью. Голову как будто проломили.       — Что за хрень?       — Я у тебя должна спросить, - язвит сестра. — Спасибо за подсказку. Выглядишь так, будто тебе в подворотне ломом приложили.       Младший закатывает глаза и сразу жалеет об этом. Ещё один подобный трюк и он их уже не выкатит.       — Не помню, что было, - отчаянно пробурчал парень, напрасно силясь восстановить в памяти хоть что-то, кроме ебучего «морем», простреливающего мозг до сих пор.       — Тебе и не нужно, - женщина встаёт с дивана, собирая медицинские принадлежности в коробку. — Вставай, иди в свою комнату и ложись спать. Завтра ты никуда не пойдёшь. В десять придёт сантехник, откроешь ему.       — Сантехник? - недоумевает Мо.       — Сантехник, - более раздражённо повторяет за ним сестра, удаляясь. Что за Армагеддон произошёл в этом доме, пока он был в своей боевой отключке? Гуаньшань встаёт с кровати и хватается за ближайший шкаф. В глазах чернеет. Путь до комнаты будет настоящим квестом.       В своей комнате снится, как иглы прокалывают горло, одна за другой впиваясь в кожу. Мо просыпается в холодном поту с немым воплем и засыпает только к шести, исчесав всю шею пластырями.       На утро воодушевление не просыпается первым. Что уж, оно не собирается шевелиться вообще. Сантехник с чего-то решает прийти раньше на полтора часа и колотится в дверь так громко, что головой Гуаньшаня это ощущается примерно как проезжающая по ней фура, врубившая параллельно скорую сирену.       Мо телепается по коридору и непредусмотрительно, не проверив заранее изображение домофона, открывает дверь. На пороге стоит не сантехник и даже не соседка снизу. Это Тянь. Хэ Тянь собственной персоной. Мозолит Гуаньшаню его и без того красные глаза с самого пробуждения.       — Как ты узнал, где я живу? - Мо перекрывает собой проход в квартиру, облокачиваясь о стенку.       — Спросил у Цзяня, - Тянь совсем не траурный в сравнении с младшим, улыбается, осматривает младшего сверху вниз и поправляет яркий жёлтый свитер, слегка размахивая сумкой в воздухе.       — Он разве не должен держать персональные данные в секрете и всё такое… - стоп, стоп, Мо не успел подумать и проанализировать всё, прогоните этого человека отсюда кто-нибудь. Нечего сказать, никак не оправдаешься.       А Хэ оправдания и не нужны. Он кивает непринуждённо, отходит назад и достаёт из сумки какой-то пакет.       — Не волнуйся, я не в гости. Просто очень переживал о твоём состоянии и подумал, что тебе может понравиться это, - Тянь протягивает пакет Гуаньшаню. Мастак ставить в неловкое положение. Как же он теперь своими убитыми руками будет его забирать? Так и стоит, как вкопанный, изредка моргая. Хэ берёт ситуацию в свои руки и одевает пакет на ручку двери.       — Позвони, если захочешь видеть меня. Я тут же приду, - Тянь кивает сам себе и спускается на несколько ступенек вниз. — Или сам приходи. Адрес знаешь, - докрикивает, исчезая за другим пролётом.       Что делать с этим сумасшествием? Мо снимает пакет и идёт в дом, закрывая за собой дверь. Откидывает подарок на пол и ложится на кровать в позу эмбриона, сливаясь с одеялом.       Он пришёл. Волновался за Гуаньшаня и пришёл. Даже принёс что-то. Такая забота… Рассказал о своей семье и работе, впустил в дом, включил бабушкин проигрыватель. Хэ Тянь раз за разом раскрывает всё больше граней своей личности. Он долгое время жил и продолжает жить один, тоже потерял себя, но в отличие от Мо нашёл. Ему удалось взять себя в руки, справиться с бедностью, увидеть свет в жизни и позволить мечте поглотить себя целиком.       У Гуаньшаня как будто никогда не было себя. Он не занимался поисками, просто существовал, числился в списке из множества наименований под серым кружком. Он боролся иначе. Не за добычу, а за отпущение. Пытался много раз вырезать из себя то, что терзало долгие годы и продолжает угнетать. Мо извёл себя до такой степени, что уже морально ослеп: не видит и не чувствует диапазона своей боли, словно черту размыло.       Тянь сказал, что всё в каждом человеке уже есть, но ведь случаются в мире исключения, вселенские оплошности. У кого-то два сердца или одна рука. У Мо душевная мутация. Так кармически заложено природой. Его травмы непреходящие. Никакие таблетка, разговор или человек их не излечат, потому что для устранения излома нужны миллионы лет, а люди живут всего-навсего сто. И Хэ ему не поможет, только навредит, разбередит раны прошлого. Мо теперь в этом совершенно точно уверен.       Ведь так непреодолимо тянуть может только к верной гибели. У Гуаньшаня на это чуйка. Всё, в пользу чего бы он ни делал выбор, без исключений приводило к петле, развязывать которую с каждым разом становилось всё сложнее. И если сейчас он привяжет этот камень к своей шее, то сил справиться с управлением ему не хватит.       Нужно медленно, но верно отдаляться, пока Мо не привык к Хэ Тяню.       Медленно Гуаньшань не умел, однако верно у него выходило очень даже. И поняли это не только одногруппники, но и преподаватели, которые попали под тотальный игнор студента через неделю, когда он вернулся в стены учебного заведения.       Мо старался ни с кем не разговаривать лишний раз, не то чтобы он раньше проявлял активность, но теперь даже приветствие из него было не выдавить. Он завернулся в самый тёплый чёрный оверсайз свитшот, который только у него был, скрыл голову капюшоном и натянул на лицо хлопчатобумажную маску. Казалось бы, невзрачная классика стала наоборот яркой, привлекающей внимание, точкой на общей зрительской карте. Появился слух, что на кафедре имя Мо Гуаньшаня зазвучало не в самом положительном контексте. Но было плевать. Репутация отшельника не слишком тяготила.       В безразличном потоке Мо не учёл лишь одного факта. Магнетизму свойственно распространяться в обе стороны. И в той же мере, насколько он отстранялся от старшего, Хэ Тянь стал прилипчивее к нему.       — Куда, безбилетник? – Гуаньшань вздрогнул, услышав над головой голос Тяня, и достал один наушник из уха, поднимая взгляд. — Здесь уже занято, - на парту опустились вещи старшего, рядом с ним стоял Циу Чжан, парень из их группы, посещающий только зачётные занятия или лекции по настроению. Прогульщик цокнул и ушёл искать другое свободное место по аудитории.       — Привет! – Хэ обособился и, ослепительно улыбаясь, вовлек Мо в свои короткие, но крепкие объятия, стремительно отстраняясь. Гуаньшань опешил, кивая. Стоило прийти без портфеля и на твоё личное пространство уже безжалостно посягают. Спокойствие рушится, как карточный домик.       Старший достаёт из сумки внушительных размеров книгу. Обложка покрыта сусальным золотом, в центре выведено «Духовная культура Китая, том шестой». Повод уткнуться в неё и не обращать внимания на соседа сбоку, отличный план. Мо молится, чтобы Тянь ему последовал.       Молитвы не остаются услышанными ни после прихода профессора, ни после двадцати минут пары, ни перед перерывом внутри занятия. В Хэ просыпается невиданная гиперактивность. Он ведёт дискуссию с преподавателем, прорисовывает силуэты в блокноте, перелистывает страницы своей энциклопедии, читая под нос, и попутно поглядывает на Гуаньшаня, замышляя что-то.       По-настоящему страшно становится, когда Мо ощущает касания на своей руке: сначала невесомые, затем более уверенные и, наконец, собственнические. Тянь закатывает рукав толстовки младшего и начинает рассматривать его руку, прокручивая запястье.       Гуаньшань думает, стоит сейчас сказать, что до него домогаются или подождать и доложить позже? Он смотрит то на свою руку, то на старшего, погружённого в мысли, то в стороны, чтобы никто не заметил этого инцидента.       Хэ обстановка совершенно не напрягает. Ему комфортно, даже очень. Он оглаживает большим пальцем вены на руках младшего, калькируя подкожные пути. Смахивает на вампиризм. Он и есть. Как отмечал Макс Фрай, кровь нужно пить деликатно и только в свежей кондиции. У Тяня получается и, стоит отметить, отдать себя в жертву такого красивого и затянутого ритуала хочется.       Манипуляции выжимают из Мо все соки в переносном и практически прямом смысле, отчего бросает в дрожь.       — Голубые речные потоки вдохновенно прокладывают свой путь по земле, - шепчет Хэ, надавливая на пульс, — лазоревые вены вдохновенно прокладывают свой путь по руке.       От тахикардии Гуаньшаню становится жарко. Снова Тянь взялся за свою воду… Он предпринимает попытку одёрнуть руку, но старший вцепляется мёртвой хваткой и обращает свой взгляд на Мо.       И сколько всего в этом взгляде. Попытка попросить прощения, не зная причины появления чужого праведного гнева. Готовность бежать навстречу, не представляя, что финишную прямую пересекать никак нельзя, за лентой скрывается бездна. Печаль, перекрывающая надежду и искрящаяся от осознания, что мост с той стороны не построят, лучше погибнут самостоятельно, но за собой никак не утянут.       А на губах только неразборчивое:       — Пожалуйста…, - такое знакомое и произнесённое младшим когда-то в адрес совсем другого человека.       И непроизнесённое, но пойманное гуаньшаневое:       — Не смей так, я же погрязну.       Их скрещивание представляет собой абсолютный дисбаланс, оттого и невозможно. Хэ Тянь – вода, само море. Он любит его, и жить без стихии не сможет. Для него море есть в каждом человеке. Оно буквально течёт в людских венах. Недаром парень цитирует «Жизнь» Ай Цина. Мо Гуаньшань же – погасшее в самом чреве пламя. Он не сможет и дышать рядом с этим морем. Как бы ни тянуло, как бы ни завораживал его сейчас старший, и как бы это ни убивало Мо, он не переступит через себя, не даст поблажки. Добровольно себя порубит, но берегу и носа не покажет. Хэ дастся. Рано или поздно отступит и не станет больше нарываться на колья входных ворот.       — Отдохнём немного и вернёмся к работе через пять минут, - оглашает профессор, выходя из кабинета. Следом за ним уходит Гуаньшань. Он продолжит убегать столько, сколько это будет необходимо, он сможет, это его самый прокаченный навык. Однажды младший уже капитулировал и ошибся – ощутил нож в груди. С тех самых пор он в бронежилете и непрекращающемся побеге.

Однажды я подружился с камнем,

а он упал в реку и утонул.

Жаль, ведь я был к нему привязан,

вместе с ним иду ко дну.

Однажды я подружился с камнем,

а он упал в реку и утонул.

Жаль, ведь я был к нему привязан

и тебя к себе привяжу.

(с) Квашеная – Забытая радиоволна

Полтора года назад

      Их история началась с зелёного поля, медленного шага, перетекающего в стремительный бег, распахнутой ветровки и пронизывающего северного ветра, свирепо бьющего в лицо. На душе непробиваемые валуны. В голове беспорядок – ничего не разобрать. Из го́рла прорывается горький смех. Нос всё глубже вдыхает петрикор.       Впереди обрыв – он и есть конечная цель. Мо не оглядывается, ускоряется через каждые двадцать метров. Ещё немного и он наконец-то взлетит. Развёрстая пропасть взывает к себе. Парень уже представляет, как будет хаотично размахивать руками и ногами в свободном падении. Он ничего не слышит. Приближаясь к краю, не предпринимает попытки тормозить. Смотрит вниз. Вода, такая далёкая, чужая и холодная, вот-вот примет его в свои объятия.       — Полегче, экстремал, – шепчут в самое ухо. Низко, мягко. Некто крепко обхватывает талию Гуаньшаня, выбивая из него резкий выдох. Происходящее не сразу доходит до угасающего сознания. Мо ошалело озирается, его не без усилий оттаскивают назад. Тело пробирает тряска. Парень начинает метаться, рваться обратно, но всё напрасно. Этот неизвестный настроен явно против такого «подвига».       Ноги, найдя опору, путаются. Храбрец, пошатываясь, пытается унять одышку. Глаза слезятся, зубы чешутся – нырнуть хочется ещё сильнее. Гуаньшань шмыгает носом, пару раз сглатывая неприятную металлическую слюну.       — Дай мне это сделать, – безразлично, опустив взгляд вниз. — Дай покончить со всем.       Инкогнито не отвечает, прижимает к себе ещё крепче, будто этот самоубийца – единственное, что у него осталось.       — Можешь ли ты помочь мне унять эту боль? Она прямо здесь, - Мо прикладывает ладонь к груди, — понимаешь? И здесь, – трясущийся указательный тычет в висок, — и здесь… - дотрагивается до колена. — Везде...       Голос срывается.       — Я так хочу... Хочу разбиться, правда. Позволь мне, – из последних сил. Он давно выстрадал и закончился. Довольно испытаний.       Его держат. Всё ещё. Из организма вышибает скопившиеся эмоции.       — Ты ничего не понимаешь... – твердит, как в бреду. — Выбитый ковёр – вот состояние… Только из меня не пыль… Выхлапывали, а что-то существенное! – в миллиметре от пика. — Без чего механизм не способен полноценно функционировать! И после этой экзекуции я… Не лоск… Месиво… Месиво с безразборчивым составом…       Захлёбывается слезами. Слушатель не озадачен – понимает. Он и сам трещит по швам: глохнет, слепнет, притирается к стенкам по случаю.       — Я никчёмен… Пожалуйста… – последнее, что Гуаньшань успевает скомкано прохрипеть, прежде чем валится, окончательно обессилев.       — Я тебя никуда не отпущу, – звучит утвердительно, умиротворённо. Они одного поля ягоды. В минуту решительные; травмированные и нуждающиеся в реанимации. Таким впору держаться вместе. Да и на сердце у спасателя что-то кипит.       Утром ромашковый чай, незнакомая квартира с ободранными в местах обоями, старый диван, белоснежная мугунхва в горшке на полу. «Сигареты после секса» едва уловимо на заднем плане. Никаких вопросов к Мо по типу: «Что чувствовал пять минут назад или сейчас?». Не от отсутствия любопытства или сочувствия. Просто знает – круто не лезть в душу. Хотел парень скинуться – были причины. Пожелает рассказать – расскажет. Он тут посторонний, хоть и сидит в собственной квартире.       Произносит лишь: «Иори Кагава». Для удобства. Так вроде и не незнакомцы, почти соседи.       — Мо… Гуаньшань, – вглядывается. У этого Иори длинные, спадающие на лицо, каштановые волосы, шрам поперёк широкой правой брови, раскосые чёрные японские глаза с синими подглазниками, аккуратный нос, впалые щёки, припухлые губы и ямочка на подбородке. Возникает ощущение: странное, тёплое и совсем не расстраивающее. Как будто тело напротив не с недавних пор в его пространстве. Как будто не способен Кагава причинять боль. Во всяком случае, не ему. И это не пугает. Хотя… С чего вообще должно? Ему теперь всё равно. Будь что будет, с кем будет, когда и где угодно.       — Скоро июль. На велике гонять умеешь? – спрашивает между прочим и уходит с головой в ноутбук. Клацает по кнопкам старого Леново, подёргивая бровью. Ответа не ждёт.       — Легко, – не раздумывая. На календаре февраль, шестнадцатое. В этом году особенно промозгло.       — По кайфу, – отгрызает заусенец с большого пальца, переводя взгляд на собеседника. — У Цзяня был один. Не должен поскупиться. Я со старым, отцовским. Замётано?       — Получается.       Вечером приходит Цзянь И с Мальборо в портсигаре. Раскуривают на двоих. Мо остаётся в стороне. Походит на товарищеский вечер. Всё время сидят в абсолютном молчании, только на фоне орут соседи. У них загул.       Потом предоставляется возможность выбрать постельное бельё: ванильное или с джунгариками. Гуаньшань выбирает джунгариков. Бонусом получает интересный факт: этот вид хомяков видит мир в чёрно-белых тонах. Спит на надувном матрасе, потому что, какого Иори должен делиться.       В марте становится известно, что Мо очень идёт продуктовая тележка. Компактность выигрывает. Это он открывает, когда они идут за персиками в местный супермаркет. Покупают килограмм, едят, ничего не дожидаясь, на улице. Гуаньшань, чавкая, делится кратко:       — Говорят, чтобы понять убийцу, надо стать убийцей, – он возводит голову к небесам. — Мне это изречение всегда жутко нравилось, поэтому я решил переделать его под себя. Что-то во мне стабильно режется. Я не понимаю свои чувства, не могу совладать с ними. Не понимаю себя. И если прислушиваюсь, то до сознания доходит только «убейся».       В апреле сезонная бессонница. Кагава не спит по несколько дней. Точнее не так. Бредит от пяти минут до получаса ежедневно. Наблюдает за соседом, расчёсывает волосы взглядом, укутывает (спят друг напротив друга). На мозги капает подработка и университетские долги. Когда Мо просыпается, хозяин квартиры окликает его, вздыхает, несколько раз бьётся головой о подушку и устало тянет свой постулат, согласно которому, оказывается:       — Нервы… Они съедают, не пережёвывая, глотают. Иногда продлевают удовольствие и раскатывают по полости, а ты томишься.       В голове повторяет себе: «Спи, спи, спи, пожалуйста. Сжалься, голубчик. Не дело это. Внешнее и так сплющивает, не додавливай изнутри». Колотит себя ладонями по щекам, вправляет. Ничего и никак. Не выходит легче. Усталость лютая. От всего, от всех.       Гуаньшань его состояние прекрасно видит, знает, в воздухе определённое время ощущает. Советы не раздаёт. Ему это чуждо. Каждый сам за себя ответственен. Только встаёт с залёжанного матраса и переходит к дивану. Место мгновенно освобождается. Ложится на спину рядом, высказывается:       — Хреново, – тоже выдыхает и пялится в потолок за компанию оставшиеся полночи.       Май всё переворачивает с ног на голову. Мо птиц за окном хочется перебить и шторы искромсать. И мучению этому конца-края нет. И смешон для него тот человек, что пытается (ещё). Для него снова актуально фазовое: «Разобьётся, всё разобьётся. Тебе кажется, что сильно. На самом деле хрупко. До страшного тонко, непрочно».       — Я никуда не сдвинусь, – сообщает Гуаньшань, когда Иори хочет совершить перестановку. — Залезу с головой под одеяло, ладно? А ты ничего не спрашивай. Ни звука не произноси. Не шевелись. От каждой задетой струнки пространства всё рискует измениться. Мне это не на руку.       И правда скрывается под ватным одеялом. Рубиновым, с сильными оттенками пурпура. Голова под подушкой – надёжно и мягко. Сердце грохочет, намеревается вырваться, велит принять любое скоропалительное решение. В моменты тревожных приливов сложно управлять собой. Злосчастное окно в комнате манит магнитом, паника с каждой минутой усиливается, ломота в теле стремительно разрастается. Мысли усугубляют, отвешивая: «Это край».       Кагава застывает, как морская фигура, на несколько минут и садится на пол возле Гуаньшаня в позе лотоса, когда спина даёт отказ. Начинает дремать, падает на твёрдую поверхность.       Через четыре часа затёкшие ноги и Мо дают о себе знать. Второй просит исполнить что-то из творчества Суфьяна Стивенса. Парень слышал как-то голос Иори в душе – мелодично для его слуха. «Видения Гедеона» приводят в равновесие обоих.       Июнь огорошивает откровением. Кагава – писатель драм для театра. Периодический, по вдохновению. В последнее время редкий. Однако творчество имеет свойство оживать, подкидывая музу, время от времени. Что и случилось в середине месяца. При интереснейших обстоятельствах.       Гуаньшань решил, что опробовал все места для сидения в доме, предназначенные и не-, и перешёл в тактильную атаку.       — Они давно осаждают меня просьбами, – заявил Мо, имея в виду колени, и расположился на них, когда работяга в очередной раз тужился перед монитором. Под тяжестью прогнулся стул. Иори спокойно кивнул, позволяя повиснуть на себе. Гуаньшань перекинул руки через плечи писателя и растворился в объятиях. Кагава поглаживал его по спине.       Целительный сеанс послужил вторым дыханием. Родилась пьеса, где главный герой обязательно болен, безнадёжно болен. Зачем-то стремится к страданиям, тоскует по ним. Пытается понять, когда всё свихнулось, мечтает мотнуть кружочек на машине времени. Его гнетёт постоянная зависимость в моральной боли. Он жаждет паузы. Грезит отрезать, стереть. И помогает ему непременно судьба, подарившая мальчика. Мальчика, страдающего в равной мере. Мальчика, решившегося на конец. Мальчика, ставшего его спасением. С ним он не искрошится через три заката, и больше не будет расчёсывать кожу. С ним он начнёт жить.       Колени в кровь и синяки, а на устах первая улыбка. Симптомы июля. Мороженое в вафельном рожке и, кажется, привкус уверенности в завтрашнем дне. На входе в театр афиша с новой пьесой «Осязать» от И.К. И кто этот И.К. известно одному лишь Мо.       — В конце каждого пути есть свет, – цитирует произведение своего парня Гуаньшань. Они лежат в обнимку на полу. Окно открыто нараспашку, ветер гуляет по комнате, приглашая листы с рабочего стола Иори на танец. Никто не смеет помешать этому выступлению.       — Теперь не так болит? – облегчённо шепчет Кагава, смотря прямо в проясняющиеся глаза. Парень отрицательно качает головой. Ри начинает часто кивать, и по помещению и за его пределами разливается заливистый смех.       Кагава обхватывает руками лицо Гуаньшаня, плавно приближает его к себе, нежно и аккуратно целует: в лоб, скулы, нос, подбородок. Мо затаивает дыхание, приоткрыв рот. Выглядит, как настоящий малыш. Иори тихо усмехается, прикрыв глаза, и подаётся вперёд, накрывая губы парня своими. Гуаньшань где-то между действиями успевает охнуть, находит себя, уже ощущая чужой язык. Остаётся таять и отвечать.       С этого момента, кажется, должно быть незыблемо и вдвоём. Вот только радиоволна теряет сигнал. Со следующим внезапным депрессивным эпизодом Мо терпение и любовь Иори иссякают.       Кагава ночует у друзей, возвращается домой грязным и пьяным вусмерть. С каждой попойкой он становится всё более свирепым и безразличным к Гуаньшаню. Мо прописывается сначала на подоконнике с кружкой перезаваренного чая, потом на скамейке перед подъездом Иори, сидя под грибным дождём в чужих шортах и майке. В какой-то момент капли сменяются его вещами, летящими вниз с третьего этажа под громкую ругань. Гуаньшаня хватает на месяц, прежде чем он собирает авоську с нервами, ещё подающими признаки жизни, и возвращается в стены своей квартиры, где оставшиеся мозговые центры атрофируются.       Он проводит в молчании несколько часов, ни о чём не думая, пока в районе между двенадцатью и часом дамбу не прорывает. Мо приходит на кухню, открывает навесные шкафы, приценивается и отбирает некоторую посуду. Когда набор представляется внушительным, Гуаньшань занимает руки тарелками и с энтузиазмом начинает кидать их в стену, не уклоняясь от осколков, отлетающих в лицо и живот. Попутно стекло врезается в ступни, но состояние аффекта не позволяет Мо производить самооценку.       Сестра спит и в комнату не заходит, лишь кричит из-за стенки: «Себя побей. Может, легче станет».

Наши дни

      В этот вечер Мо снова следует её совету, лёгкими нажатиями проводя параллельные прямые по бёдрам ножом. А ещё вспоминает сказки Ри. Однажды он позвал Гуаньшаня на прогулку к лесу. Трава была сырой после дождя и ноги неприятно закусывали мошки. Он вещал что-то о религиях, хотя всегда был безбожником. Доказывал, что в одной из них говорится: «Меня не было – я стал», а это может значить только то, что жизнь – есть настоящее чудо, сама по себе, без учёта всех её оттенков. Задавал риторические вопросы, вроде: «Кто сказал, что у планеты под названием “Жизнь” всего одно кольцо? С чего бы нам думать, что она монотонна?». Находил к ним ответы: «Нужно делать открытия, пускаться в космос, невесомость. Не бояться неизвестности и темноты».       Ну, вот шагнул Гуаньшань в эту его темноту. И что? Нашёл ли он что-то? Да, новые травмы. Счастлив ли? Нет, потому что за этой неизвестностью ничего хорошего не скрывалось. И это даже не пессимистично. Просто сухие факты.       Возможно, и в неизвестностях есть исключения, но рисковать не хочется. И вряд ли новая неизвестность после всего без объяснений пожелает снова активизироваться.       Телефон оповещает о новом сообщении. Мо перегибается через стол, забирая гаджет с другого края. Отправитель: Хэ Тянь Хотя бы пакет открой.       Гуаньшань вздыхает и уже хочет написать, что видел его злосчастный подарок, но Тянь опережает, посылая новое сообщение. Отправитель: Хэ Тянь Знаю же, что не смотрел.       Мо бьёт кулаком по столу, закусывая кожу за щекой, и кладёт нож на поверхность. Проводит рукой от колен до таза, марая ладони в липкой крови, и встаёт к раковине. Отмывает багрянец, переступая с ноги на ногу. Порезы начинают ныть и щипать. Второпях на одной из полочек Гуаньшань нашаривает вату и спирт. Баночка вылетает из скользких рук и разбивается, сталкиваясь с острым краем тумбы. Лицо Мо корчится, он поднимает голову и уже осматривает полочку. Больше никаких дезинфицирующих средств не осталось. Слишком часто он в последнее время ударяется в селфхарм. Пора бы пополнить аптечку от греха. Хотя, что там, грех здесь. Кровь не останавливается, а у Мо только вата и пожелтевшие бинты на окне.       Думать здраво не его сильная сторона, поэтому всё, до чего он доходит головой, – Тянь.

Отправитель: Sunshine

У тебя есть спирт?

      Ответ приходит сразу. Отправитель: Хэ Тянь Салициловый и левомицетиновый.       Секунду спустя. Отправитель: Хэ Тянь Приезжай.       Гуаньшань спешно обматывает ноги оставшимся бинтом. Хватает на левую ногу и четверть правой. Натягивает спортивные штаны, оставляет сестре записку, что уехал в круглосуточную аптеку, которая находится на другом конце города. Захлопывает дверь и бежит на последний кольцевой автобус.       Хэ Тянь в свойственной ему манере тянет Мо за руку внутрь своей квартиры. Гуаньшань успевает только разуться. Хэ приводит его в свою комнату, садит на кровать и, ставит на стул уже раскрытую аптечку. Сам присаживается напротив.       — Показывай, - Тянь обеспокоен и сканирует внешний вид младшего на наличие повреждений, Мо мнётся, зажимая руки, сложенные между ног лодочкой. — Показывай или сам тебя раздену, - более серьёзным тоном, заглядывая в блестящие глазные яблоки. — Ну же, солнце, - старший обхватывает руками лицо младшего, и Гуаньшань спешит ретироваться, наклоняясь вниз, и спускает штаны.       Бинты ожидаемо сбились и прилипли к ногам, кое-где ещё проступала кровь. Засохшие лужи стянули кожу. Хэ повернулся боком и потянул одну из ног за лодыжку, укладывая на свои колени.       — Я сниму бинты и осмотрю раны. Буду озвучивать все свои действия. Если станет больно, говори или потормоши меня за плечо, - Тянь отворачивает край полоски бинта снизу и осторожно, винтом, раскручивает. Его внимательный взгляд цепляется за каждую дорожку. Ноги меняются. На правой часть бинта плотно склеивается с кожей и Гуаньшань неосознанно хватается за плечо Хэ, сжимая его.       — Обработаю, чтобы не отрывать с кожей, - старший останавливается на несколько секунд и поворачивается за баночкой спирта. Промачивает ватный диск и накладывает на склеившуюся область. Протирает и дует на больное место. Мо дышит через рот и застывает взглядом на стене за спиной Тяня. Приколоченная картина с её нелепым изображением, закованная в чёрную рамку, кажется безумной.       — Это Одилон Редон, - информирует Хэ, снимая остатки от ворса бинта со своих рук. — Французский художник. Он изображал в картинах столкновение жизни и смерти. Фиксировал свои ночные кошмары, преследующие его страхи, свои ощущения психических болезней. У него в большинстве своём «чёрная» живопись. Что-то на грани шизофрении, как заключают некоторые современные психодиагностики. Эта картина называется «Сражающиеся скелеты».       Название соответствовало содержанию. На холсте две костлявые части туловища дрались между собой, пока их головы лежали по разные стороны и подсказывали своим телам, какой рукой или ногой поддать сопернику.       — Зачем ты повесил это перед кроватью? – подал голос Мо, когда Хэ взял чистый ватный диск со спиртом и поднёс к ноге.       — Это напоминание. О том, что я должен продолжать двигаться, - ногти Мо впились в плечо Тяня, а брови свелись к переносице, — не взирая ни на что, — старший смачивал раны одним диском и засушивал другим. — Я ведь не оптимист, Мо. И тоже неплохо рассуждаю о жизни. Единственным человеком, который меня понимал, была моя бабушка. Она умерла, когда мне исполнилось семнадцать. Поэтому я начал скитаться. Ты знал, что в Норвегии около семнадцати тысяч мостов? Я был на восьмидесяти шести из них. И на каждом, на каждом ёбаном мосту меня тянуло вниз. У меня не было никого. Я разговаривал с этими громадными железками и морями. Без слов спрашивал у них, что делать. Море говорило: «Разве что топиться, но ты не торопись, обдумай, вдруг в этой ловушке Джокера есть подвал, чердак или четвёртая стена?». Я несколько лет положил на то, чтобы найти лазейку. Начал много читать. Понял, что нужно реабилитироваться. Посещал библиотеки, - диски сменились на ватную палочку с мазью. — Узнал философию Сёрена Кьеркегора. Многие мысли из его труда «Или-или» открыли для меня некоторые аспекты жизни. Он пишет, что жизнь человека – это череда выборов. Если ты их совершаешь, то даёшь толчок для своей судьбы, а если стоишь на месте, погибаешь в самоизнурении. Для счастья нужен лишь голос. Однако непростой, а всеобъемлющий. Кьеркегор ссылается на дар видения древнегреческого мифического персонажа Линкея. Он утверждает, что его голос для диалога с этим миром должен быть именно таким, одновременно тонким и обширным, страшным и смешным, бездушным и сопереживающим. Это как уровни, понимаешь? Их нужно открывать один за другим, чтобы создать свой неповторимый голос. Когда ты, наконец, сможешь его использовать, откроются двери счастья. Они отпираются лишь изнутри. Всё зависит только от тебя и твоей работы над собой. А меланхолия всегда будет сопровождать нас. От неё невозможно избавиться. Звучит очень по буддийски, да, но это правда так. А ещё он говорит, что меланхолия свойственна только самым крутым людям, - Хэ ухмыльнулся. — В тебе столько всего таится. Ты, как закрытая колба с химической реакцией. Ходишь и ждёшь, когда рванёт, а не достаёшь пробку. Она так плотно засела, что уже не поддаётся твоим силам. И я для тебя, как красная тряпка для быка. Не знаю почему. И не думаю, что узнаю когда-то. Ты не говоришь ровным счётом ничего, - Тянь взял в руки бинт и перевёл взгляд на Мо, младший убрал руку с его плеча. — Поэтому я продолжаю доставлять тебе боль. По твоему, мне легко переживать это? Если бы ты сказал, в чём проблема, если бы я знал, какие темы мне не стоит задевать, что не следует делать, я бы никогда не продолжил досаждать тебе. Я знаю, что такое душевная боль.       Гуаньшань не понимал, что сказать. Но это было не то молчание, когда он только пришёл сюда. Сейчас ему стало жутко неловко перед человеком напротив. Мо понял, что его поведение отчасти эгоистично. Он почувствовал, что является человеком, который возомнил себя единственным страдающим. В который раз в своей жизни он был в шорах, слишком зациклен на своих травматических событиях. Не отгораживался игнорированием, а скорее наоборот обстреливал стенки чужого пространства. И что самое тяжёлое, Хэ Тянь не был его противоположностью. Он был очень похож на Мо. И не просто похож, он понимал его и в чём-то видел насквозь. И море – это его спасение, то, что сдержало в этом мире. А значит, Гуаньшань и права не имеет заикаться в сторону стихии.       — Люди думают, что держат всё в себе, но нет никого, кто бы боролся за твоё выживание больше, чем ты сам. При погружении в воду человек рефлекторно задерживает дыхание. Так вода не попадает в лёгкие. Идентичная ситуация. Тело всегда даёт сигналы SOS, а ты непроизвольно обличаешь их перед другими, - Тянь закончил перевязку. — Организм – твоя страховка. Поведение очень выдаёт. Люди со схожими психотравмами чуют друг друга за версту, хочешь или нет, - старший аккуратно опустил одну из ног Гуаньшаня на пол, отложил этикетки бинтов и опустился рядом с парнем на кровать, притираясь рукой. — Франц Кафка в начале двадцатого века написал письмо Оскару Поллаку. Он сказал, что необходимо читать только те книги, которые могут сделать нас несчастными, заставят что-то внутри сдвинуться, как айсберг в океане, - Хэ повернул голову к Мо. — «Книга должна быть топором, способным разрубить замёрзшее море внутри нас».       Гуаньшань впервые за этот вечер посмотрел в глаза парня.       — И ты веришь в это?       — Верю. Думаю, что человек – это и есть книга.       — Тогда какая я книга?       — Напоминаешь морскую звезду. Прилип ко дну и жжёшься, когда кто-то дотрагивается до тебя. В действительности, – море во льду, а я твой ледокол.       Мо зажмуривается, живо закрывая уши руками. Слышит частое сердцебиение. Ещё немного и он схлопочет обморок. Почему эта ситуация с каждым днём всё больше усложняется? Почему бы Гуаньшаню просто не успокоиться? Не прийти к консенсусу с самим собой хотя бы ненадолго? Для него роль чьего-то спасения слишком большая, технически невыполнимая.       — У меня нет очертаний идеального голоса для разговора с жизнью. Только сипение. До баритонов ещё шагать и шагать. А у дверей к счастью и предпосылки отсутствуют, не то что ручка, - он тараторит, придавливая язык на последнем слове, но Тянь вовремя вмешивается в исповедь, обнимая младшего и покачивая его в своих руках.       — У тебя есть я.       — Тебе не стоит со мной связываться, - необдуманно, открывая глаза.       — Нет, постой. Ты не можешь говорить мне, с кем стоит связываться, а с кем нет. Я сам делаю выбор.       — Со мной не будет лучше, - Гуаньшань убирает ладони от ушных раковин, прижимая к себе. — Я знаю. Люди не могут со мной ужиться, они уходят. Я только порчу всё каждый раз, понимаешь? Я неподконтролен для себя. Не могу выйти из этого, - Мо утыкается носом в изгиб шеи Тяня.       — Не от каждой болезни есть лекарство, но с любым недугом можно научиться жить, - Хэ говорит это спокойно, поглаживая изгорбленную сейчас спину Гуаньшаня. И он, вроде как, хочет ему верить и не брыкается, но затаивает страх в душе.       Младший покидает стены дома с наставлением: «И чем более надтреснуто, тем ослепительнее улыбайся» от Хэ Тяня. Несколько раз отказывается от того, чтобы старший его проводил, забирает бутылёк со спиртом и отдаёт клятву, что, когда вернётся к себе в комнату, раскроет сюрприз и поделится впечатлениями хотя бы в общем чате с дарителем.       В прихожей уже ждёт сестра, она явно напряжена. По ауре чувствуется приближающийся скандал. Руки и ноги женщины скрещены, губы поджаты. Взгляд искоса, как колокол на площади, извещает о начале казни.       — На часах одиннадцать часов, - заходит издалека. — Ты не позвонил мне и более того оставил свой телефон на столешнице. Где ты шатаешься? – голос повышается. — Или лучше спросить с кем?       Мо не двигается дальше порога, облокачивается о стенку спиной, ударяясь запрокинутой головой пару раз. Боль от собственных царапков всё ещё отдаётся.       — Я же оставил записку.       — Ближайшая круглосуточная аптека находится в ста метрах отсюда. Тебе не составит труда рассчитать количество времени, которое ты бы затратил на дорогу туда и обратно. Я пришла домой три часа назад. Ты ушёл ещё раньше.       Чего она ждёт? Что Гуаньшань признается в том, что был у Хэ Тяня? Так ей это ничего не даст. Только снова поглумится, что он такой жалкий и бегает за «этим парнем». У его сестры всегда была невероятная способность отталкивать людей от себя. Она несла этот крест по жизни и весит его другим на шеи без спроса. Для неё в каждом человеке на первый план выступают отрицательные качества. Она запоминает только ужасные поступки. Встречает кого-то нового, влюбляется всей душой, а потом малейший косяк делает этого новоиспечённого друга главным врагом человечества. Гуаньшань рос на этом с младенчества. Каждый его друг попадал под сомнение. После этой школы юного бойца в домашних условиях Мо не может спокойно начать общаться с кем-либо, заранее заподазривая что-то неладное в его сторону. Бред полный, но сестринские нотации, шепотки и косые взгляды из детства сейчас из головы уже не высунуть.       — Я очень устал и иду спать, - брат снимает обувь, стараясь сильно не сгибать ноги, вручает в руки сестры спирт и идёт к себе, закрывая дверь.       — Мы не договорили, - Гуаньшань знает, что сестра ещё долго будет бродить по квартире и ворчать из-за этого, но он так морально вымотался за последнее время, что просто не в силах уделять этому своё внимание. Пусть бушует на фоне, только его лично не трогает.       Мо садится на пол и достаёт из-под кровати пакет, покрывшийся пылью. Внутри оказывается небольшая коробка. Парень открывает её. Это золотая подвеска с маленьким крокодилом. Его голова в малахитово-лимонных разводах, глаза светлые, золотисто-карие, с узкими чёрными вертикальными зрачками, брюхо в чёрно-белых пятнах, зубы блестящие, острые, редкие и с налётом.       Гуаньшань берёт пресмыкающееся в руки, рассматривая и ощупывая его детальнее. Выглядит красиво и опасно. На дне коробочки замечает записку с содержанием: «Это кайман. Один из древнейших аллигаторов планеты. Он обитает на красивейшем острове, Барбадосе. Когда-нибудь я отвезу тебя туда. Пассаты вылечат твою душу, обещаю».       Мо закусывает губу и отважится надеть талисман, добровольно весит этот камень на свою шею. Гуаньшань знает, когда Тянь увидит подвеску на шее, он моментально поймёт, что это выражение согласия младшего. Он ничего не пишет, сохраняя интригу, на цыпочках проникает в душ и проливает кипяток, стоя у зеркала какое-то время.       Парень наблюдает за тем, как струи воды стекают по одной из его рук. Второй закрывает рот. И на это он подписал договор. С этим ему предстоит жить. Хэ прав, Мо не расскажет, и будет терпеть. Ему не хватит мужества вывалить всё на Тяня. Младший не умеет разговаривать. Он умеет набивать помойку внутри себя мусором. Не разделённым по классам, типа стекло, пластик, а в кучу, сплошняком, образуя бесформенную груду. И, кажется, сложно оказаться более ущербным, но он не способен смириться даже с фактом существования этой помойки.       Душевные терзания заканчиваются отвратительным вафельным полотенцем. Еда не идёт, и Мо засыпает под утро бурным сном.       Тянь замечает подвеску на Гуаньшане через несколько дней во время прогулки вдоль парка, на которую он и зовёт младшего. До этого случая Мо думал, что Хэ всегда улыбается очень ярко, но то, что он видел сейчас, превосходило все «до» в разы. Тянь прыгал и палил радостью, да так, что люди начали подходить к ним и здороваться.       — Кайманы питаются пираньями, - поделился старший, наворачивая вокруг Гуаньшаня круги на велосипеде, арендованном на час.       — Не знал, что есть кто-то, кто осмелится съесть их, - Мо потянул из трубочки кофейный напиток.       — В любой пищевой цепочке всегда найдутся те, кто едят и кого едят. Как твоя сестра отреагировала на позднее возвращение? Долго негодовала? – младший смялся, булькая кофе за щеками.       — Она смогла прийти в себя раньше, чем я уснул. Попричитала немного, полила свой любимый цветок.       — Что за цветок?       — Бело-лиловая азалия. Сестра очень трясётся над ней. Поворачивает то к солнцу, то от солнца. Покупает какие-то добавки. Я не разбираюсь в этой её флористике. Просто стараюсь лишний раз ничего не нарушить.       — Моя бабушка любила цветы. У неё в саду цвели белые гардении. Они непросты в уходе. Соседки постоянно брали у нас отростки, но должного эффекта их садоводство не достигало, - Хэ остановился, поправил ветровку, сел удобнее и поехал по прямой.       — Ты жил с бабушкой? – Гуаньшань подождал, пока старший подъедет к нему, чтобы следовать дальше.       — Да, часто приезжал к ней. Дома почти не бывал. Она очень вкусно готовила и постоянно разговаривала со мной, брала с собой на продуктовые ярмарки, в ателье. У неё был потрясающий вкус.       — Вот откуда любовь к одежде.       — В том числе. Бабушка первая увидела мои чертежи и одобрила их. Как-то пригласила на чай одного мастерового и показала ему. Он был поражён, - Хэ засмеялся, — не поверил, что это рисунки двенадцатилетнего мальчишки.       Мо возвёл брови, округляя глаза.       — Так ты рисуешь уже почти десять лет.       — С перерывами. Переезды и кризисы заставляли меня сомневаться. Я почти бросил, когда в первый раз поступил сюда.       — Что заставило передумать?       Тянь затормозил и опустил ноги на землю.       — Пойдём, присядем на скамейку, - пара обустроилась под могучей лиственницей, велосипед остался неподалёку на подножке. — На занятиях совсем отбился от рук. Я слушал, пытался понять, отвечал, но смысла в этом не видел. Всё было впустую, бесцельно. Ты понимаешь меня. Это угнетало. К тому же, я потерял свой скетчбук с набросками. Желания сходить в магазин и купить новый не было. По совету друга решил посетить психотерапевта. Бабушка называла их мозгоправами и очень боялась. Я сторонился, но понял, что рука помощи не помешает. Записался к какому-то дядечке в очках. Он позадавал мне разные вопросы о самочувствии и выдал: «Во время депрессии ты остываешь к своему делу, но это не значит, что оно перестаёт быть твоим». Заставило задуматься. На дальнейшие сеансы денег тогда не было и пришлось вытягиваться самому. Но, когда я оформил академический отпуск и взялся за наброски с чистой головой, понял его слова. Они заиграли.       — Так у тебя депрессия? - Мо скрутил в руках уже пустой картонный стаканчик.       — Не знаю, - парень пожал плечами, — он не ставил диагноза. Просто привёл пример и расценил моё состояние, как склонное к депрессивному. Я не думаю, что сейчас есть что-то такое. К мостам уже не тянет.       — Я никогда не обращался к психотерапевтам, - Гуаньшань осознаёт, что пришла его очередь делиться откровениями, Тянь затихает, смотря во все глаза на младшего. — У меня никогда не было настоящих друзей. Я не делился ни с кем своими переживаниями. Зачем люди делают это? Как у ни… Вас получается?       — Не знаю, насчёт других. Я просто говорю и всё. То, что считаю нужным. Потом становится легче. Если этого не делать, то оно будет накапливаться и переполнять тебя. Как истории. Представь, что у тебя есть человек, которому ты рассказываешь всё, что происходит с тобой на протяжении целого дня. Кто-то заводит дневники и пишет в них. Так вот, этот человек вдруг говорит тебе, что уезжает. К примеру, на неделю, в Мальту. Ты провожаешь его, машешь ладошкой, приходишь домой и начинаешь жить. Проходит день, два, три, семь. У тебя накапливается столько историй: вот ты сходил в магазин и уронил латук с витрины, вот ты сел на новые качели и ударил коленку, вот родители дали карманных побольше. А рассказать некому. И ты держишь, хранишь всё это в себе для того, чтобы рассказать этому важному человеку, который со дня на день вернётся. Я записывал свои как тату, когда не было возможности рассказывать друзьям.       — Получается, мои истории жили во мне и умирали, не увидев мир? - отчаянно пролепетал Мо.       — Да, увы, так.       — Но я же всё ещё могу?       — Конечно! - Хэ развернулся корпусом к парню, сжимая его руку. — Ты вправе рассказывать мне всё, что только захочешь.       Гуаньшань набрал в лёгкие побольше воздуха. Наверное, стоило попробовать. Это похоже на первые шаги младенца. Говорить ведь то же, что ходить.       — Раньше я был более открытым человеком. До… До…, - всё да не всё, младенцы не несутся вприпрыжку в первые месяцы жизни. — До определённого периода. Мне очень нравилось гулять. Родители… Они… Не могли вытащить меня с улицы. Трубили во все трубы. Сестра обрывала все телефоны, а я в это время ползал по крышам, целовал столбы, ел втихаря всякую гадость. Мне хотелось всего и сразу. Казалось, что, если вот сейчас не подниму эту гусеницу с земли, Пизанская башня рухнет, если не куплю пломбир, его непременно перестанут готовить, потому что без добавок слишком скучно, если не набегаюсь вдоволь, то уже не будет такой возможности, ведь завтра закончится кислород или люди перестанут разговаривать. Жизнь. Она ведь может перевернуться в любой момент.       Последнее предложение звучит очень горько. Сумеет ли Тянь поверить в прошлое Мо, видя его сейчас перед собой в абсолютно другой ипостаси? Задумается, что могло произойти с ним, поменять, сломать? Примет ли в новом виде?       Хэ клюёт на удочку.       — Твоя башня рухнула по итогу. Ты не успел.       — Мои родители…       — Погибли? - Тянь замечает, как Мо избегает слова «смерть» в своей речи.       — С разницей в два дня,- Гуаньшань улыбнулся страдальчески, и по лицу старшего читалось, что он бы так хотел видеть эту улыбку чаще, но отнюдь не с таким подтекстом. — Они не были теми людьми, которые понимают тебя или оценивают твои интересы, но точно любили. Я чувствовал. Отец… Ездил в экспедиции и всегда привозил мне что-то из разных стран. Статуэтки, сладости, украшения. Он обещал, что когда-то возьмёт и меня с собой. Покажет все-все достопримечательности, которые не единожды повстречал на своём пути. Сестра путешествовала с ним пять раз, она старше, ей разрешали. Она всегда возвращалась домой счастливой, наполненной. А я ждал. Сидел дома, собирал пазлы, уходил в школу, возвращался, вкалывал кнопки в географическую карту. Она долго висела у меня на стене. Как-то отец приехал и сказал, что в следующую экспедицию мы поедем вместе. Я был жутко рад. Готовился, учился… Многому. В день, когда мы должны были улетать, его срочно вызвали на работу. Он уехал и уже не вернулся. Мама не пережила этого.       Мо сильно затрясло.       — Я не рассказывал этого никому, - Хэ снял с себя короткую ветровку и накинул её на Гуаньшаня, обнимая сверху.       — Спасибо, что рассказал. Не представляю, какого колоссального труда это стоило.       Легче не стало. Возможно из-за того, что всё сказанное не составляло и трети правды, но ни одна цель не может быть достигнута за один шаг. Мо нужно будет время. Очень много времени, чтобы сдвинуться с места и перестать быть каменным изваянием. Страшно только, что от этих разговоров действительно станет лучше, а потом это благополучие окажется миражом, который рассеется. И Гуаньшаню, невзирая ни на какой успех, при любых обстоятельствах придётся возвращаться в точку своих страданий. Что-то вроде цикла. Завтра тебя отпустит. Послезавтра ты будешь дышать. А через месяц неимоверно захочется сдохнуть. Отвлечение от боли перестанет работать. Как таблетки, к которым появляется привыкание. Человек ведь не пианино, его не настроишь. Сломался однажды – пиши пропало. В утиль. Разбитое сердце никогда не склеишь. Боль от утраты не переживёшь. Если столкнулся с чем-то масштабным и прилипчивым, придётся трясти внутри себя вечность.       — Мне кажется… - из Мо неожиданно вырвались слова, но он вовремя заблокировал их, смыкая зубы.       — Скажи, скажи что хотел, - Хэ не потребовал, но показал, что готов уже ко всему.       — Мне кажется, что со временем ничего не утихает. С «пройдёт» ничего не проходит, а помощь, - Гуаньшань почему-то выдохнулся и сглотнул несколько раз. — Помощь, она, для вида. Обман, заблуждение. Ну, скажешь ты мне: «Завтра будет лучше, дружище». Я поверю, обрадуюсь. Пойду домой, усну. На утро проснусь, а действительность всё та же. Ничего не изменится. Мы разговариваем сейчас, - Мо повернул голову к Тяню, — и мне правда хочется верить в то, что я поступаю правильно, что это всё как-то поможет мне. Но, - младший отрицательно качнул головой, — не получается…       Гуаньшань долго думает, прежде чем произнести совершенно уверенное:       — Лучше сейчас остановиться. Когда мы оба знаем недостаточно много друг о друге, - он прекрасно понимает, что это отзовётся обидой в Тяне. Потому что старший всё это время был про них, про откровения, про добиваться до последнего. Ему были нипочём все дисклеймеры. Он внимательно вчитывался, и каждый раз давал письменное согласие на цирк, заканчивающийся грустным клоуном.       Взгляд Хэ на процент стал яростным. Мо впервые видел его таким. Ноздри старшего расширялись раз за разом, пока он жадно втягивал воздух. Обнимающая рука потяжелела.       — Чего ж ты вцепился? Посмотри, сколько людей ходит вокруг.       Младший понял, что ничего более ошибочного в своей жизни не произносил, когда Тянь рывком прижал его к себе, затягиваясь рыжиной на макушке до отказа.       — Скажи мне, что не знаешь, что я кинестетик, - надрывно прошептал Хэ, — что живу музыкой, набросками и морем. Скажи мне, что не знаешь, что я живу тобой. С первого дня, как увидел и дотронулся до запястья. Скажи, что в твоей душе что-то не обрушивалось после каждой следующей встречи со мной. Скажи, что всё равно, как мне. Скажи, что не тянет, что не хочется смотреть в глаза, не отрываясь.       И тут Гуаньшань, пожалуй, иссякнул. Сердце закоротило, и в голову ударил жар, проявляясь на щеках розовыми пятнами. Он почувствовал, что каждую его клетку парализовало. В сервере произошла ошибка. Незнакомая ранее аварийная ситуация привела к отказу всего и сразу. Что тут вообще сделаешь? Мо невольно вспомнил те слова Тяня про пищевую цепочку. Младшего сейчас точно пытались съесть.       — Пойми, наконец, что я приму все твои загоны, рыжик. В этом мире нет здоровых людей, а те нездоровые, кто нас окружают, меня не интересуют. Я вижу только тебя. И продолжу вбивать это в твою солнечную голову. Не отвертишься, не старайся.       Тогда Мо впервые открыто заплакал навзрыд перед кем-то. До него дошло, что эта связь неизбежна. Хэ Тянь для него фатален. Он неугомонен и чрезмерен. Гуаньшань зачем-то забрался в лодку и сунулся в Мировой океан. Кто же знал, что в нём водятся сирены, заманивающие не песнями, а словами поддержки и объятиями.       Мо сдался и решил принять такую смерть, раз уж она непрерывно тянет к нему свои клыки. Пусть Тянь выпивает его кровь, ладно. Пусть делает всё, что считает нужным, правильным. Он очень убедителен. У него что-то да получится. Так законами установлено. Как отмечал Макс Фрай, кровь нужно пить деликатно, в свежей кондиции и только из любимых.       Если уж младшему и будет плохо, то лишь от этих татуированных рук. Если он и умрёт от новой влюблённости, то ей будет начинающий дизайнер-модельер из Чэнду, принимающий все его бзики. В конце-то концов, почему он должен брать ответственность за всех. Хэ добровольно залез к нему в душу и засунул в свою Гуаньшаня. Младшего всё это утомило. Как там говорят? Все, что ни делается, – к лучшему. Должно же когда-то. А для него и кончина в лад. Получается, к лучшему будет стопроцентно.       Мо снова отключил телефон. Снова оказался в квартире Тяня. Снова разулся. Но в этот раз всё было иначе. Они сдали велосипед и шли к дому за руки, молча. Они не слушали музыку. Легли на заправленную кровать Хэ и вкушали дыхание друг друга, смотря в потолок. Оркестровый зал в голове был пуст. Кто-то вынес даже стулья. Царила тишина и, чёрт, каким же упоительным оказалось это чувство.       — Моя сестра никогда не примет этого, - раскрыл Гуаньшань, зевая. Он понимал, что как только выйдет за пределы этого мира, заключённого в доме старшего, кровный родственник обрушит на него лавину догадок относительно личности Тяня.       — В этом есть нужда? - весьма просто и безразлично задался вопросом Хэ, разворачиваясь набок, лицом к младшему.       — Она продолжит твердить, что ты неподходящая партия.       — Кому? - рука Тяня беспрепятственно потянулась к лицу Мо, подушечки пальцев скатились от переносицы к кончику носа. Старший льнул, а гость вроде бы и хотел, но как-то на автомате к себе не подпускал, у него блок, личные границы, пространство. Мо не знал, как отвечать, что делать. Весь зажался, глаза забегали. Прикоснуться в ответ боязно, вдруг сделает что-то не так. Он бы и хотел отдать в ответ что-то соразмерное, но не по нему такие ласки. Парень чувствовал себя недотёпой в такие моменты.       — Мне, - Гуаньшань быстро заморгал, перед лицом встала Кристен Стюарт. В моменте стало стыдно, но остановить весь этот прорвавшийся комплекс не удавалось.       — А что ты думаешь на этот счёт? – ладонь Хэ обхватила щеку Мо, наклоняя его голову в свою сторону. Гуаньшань заметил, как радужки Тяня начал поглощать шторм.       — Я здесь.       — Не давай людям бразды правления над своей жизнью. У каждого свой Эверест. Если кто-то даёт исключительно негативную оценку вопросу и не слушает твоего мнения, значит, он ещё стоит на подножии. Падал много раз и сдался. Не представляет, что ждёт там, наверху, и увидеть тебе не даёт. Начни заниматься скалолазанием. Может, и сестра подключится.       По шершавой нижней губе Мо пробегает лёгкая прожигающая волна. Прилив не сулит ничего хорошего. Гуаньшань поджимает губы, и сдержанность Хэ возвращается в бухту. Парень убирает руки от младшего и растягивает уголки губ в задорной улыбке.       — Ты уже придумал, как его назовёшь?       Мо не сразу уловил суть вопроса. Обычно подобное спрашивают, когда ждут детей или типа того. Он настолько раскрутил эту идею у себя в голове, что время ответа затянулось и, когда младший вернулся в реальность, он стал осмеянным.       — Эй, - Гуаньшань легко толкнул ногой колено Тяня.       — Ты о чём подумал?       — Ни о чём я не подумал! Это ты, что спрашиваешь. Что у тебя за вопросы такие, а?       — Как ты назовёшь каймана всего-то…       — Кай… Твою мать… - это подначило Хэ ещё больше. Он сложился пополам, давясь смехом. Крепость Мо упала, парень подхватил порыв, позволяя растечься теплу в груди. Гуаньшань в очередной раз сживался с тем фактом, что никогда ранее не видел человека, который смеялся бы так заразительно. Говорят, тот, на которого ты смотришь, когда смеёшься, нравится тебе. Обычно речь идёт о компании, но тут всё работало иначе. Младший мог поклясться, что будь здесь сейчас полсотни человек, он бы не обратил внимания ни на одного из них. Кроме Хэ Тяня. Парню захотелось напиться, чтобы избавиться от наваждения. Ложь. На самом деле, он бы таким образом заткнул свою рациональную составляющую и поддался дерзкому желанию. Желанию поцеловать резко посерьёзневшего старшего.       — Знаешь, чего я хочу сейчас?       Мо враз окоченел, подобравшись.       — Чего?       Лицо Хэ оказалось в считанных миллиметрах от лица Гуаньшаня. Старший неторопливо облизнулся и произнёс в губы младшего:       — Тан-це-вать, - на последнем слоге, едва коснувшись губ Мо, Тянь подорвался с кровати и убежал в другую комнату. — Не умри там, присоединяйся. У меня есть вода с лимоном, бокалы и Лана Дель Рей, - крикнул из другой комнаты хозяин квартиры, бренча, вероятно, этими самыми бокалами.       Все существующие и знаемые ругательства завертелись на языке Гуаньшаня. Он почти завыл, отрывая конечности от постели. Из комнаты тем временем стало доноситься «Западное побережье». Мо застал Тяня за плавным танцем с сигаретой в руках. Хэ подпевал пластинке, двигая руками в воздухе:       — Там, на Западном побережье, есть пословица: «Если ты не пьешь – ты не развлекаешься», - Хэ подмигнул, зазывая Гуаньшаня на свой импровизированный танцпол.       — Ну, уж нет! - Мо тщетно пытался слиться со стеной, его ноги начали прирастать к полу, пока Тянь совершенно по-кошачьи подкрадывался к нему, затягиваясь по пути.       Гуаньшань не ощущал свой конец так отчётливо даже на краю пропасти полтора года назад. Сейчас сквозь землю хотелось провалиться больше, чем в тот день. В особенности в момент, когда Хэ прилавировал вплотную к нему, выдыхая дым в лицо. Мо от неожиданности резко вдохнул. Горло перехватило, и парень с большим трудом сглотнул. Старший свободной рукой крепко притянул Гуаньшаня за талию. Лбы парней столкнулись. Тянь сделал широкий шаг назад, уводя Мо за собой в медленный танец в центр комнаты. Гуаньшань от неожиданности схватился за плечи Хэ.       — Спой со мной, - попросил Тянь, продолжая управлять своим гостем. — Ты знаешь слова. Я видел по твоим губам. Ты подпевал.       — Издеваешься, - больше утверждение, чем вопрос.       — Никогда, - водоём в глазах Хэ загорелся, немыслимо. — Я наблюдаю, как мой малыш покачивается в такт музыке, - растянул парень в голос с Ланой.       Будь проклят Хэ Тянь с его играми.       — Вижу зажжённый Парламент, когда он поднимает руки вверх, - несмело дополнил Мо, пока старший оживлял картину, в действительности втягивая никотин.       — Мы на балконе и я пою…       Партия: «Малыш, я влюблена» звучит лишь женским голосом. Гуаньшань уже проклинал Тяня? Да? Что же… Он заслуживает этого ещё и ещё раз. Мо не верит в происходящее. Всё это выглядит и чувствуется нереально. Ему нужно, чтобы кто-то ущипнул его за бок. Тот самый, где покоится рука Хэ. Один набитый Стюарт может разделить шок парня.       Гуаньшань ловит себя на мысли, что даже не помнит, как здесь оказался. Весь день, как в тумане. В голове только изображение лица, кажущееся ещё не так давно кричащим, и яркие глаза. Мо вообще не заметил, когда Тянь стал для него таким привычным. Он больше не удивлялся его образам, меняющимся кольцам на пальцах рук и в ушах. Его прикосновения, всё ещё непредсказуемые, стали неосознанной необходимостью, а решительные действия всё чаще вызывали улыбку и трепет.       Как бы Мо не хотелось признавать, он надёжно привязался. Глупо было надеяться на то, что дорога через болото закончится обычной переправой на другой берег. В Хэ Тяне только вязнуть. Долго и сладко. Как увесистой деревянной ложке в мёде. И Гуаньшань бросается с разбега. Лана ласкает слух своей теорией о внутренней музыке. Внутренняя музыка Мо – лава, перекатывающаяся в беспроглядную пучину под раскатывающийся гром.       Тянь молнией жалит губы Гуаньшаня, испивая до дна всё не сказанное, а прочувствованное. Он упрочняет уже образованную между ними связь, залезая под рёбра. Обтачивает долголетние камни, попутно прочерчивая на них свою пиктографию, до сих пор лишь отчасти известную только им двоим. Хэ вызывает прилив всеми возможными способами, но не даёт ему разыграться на славу. Едва слышный шум на горизонте не должен переродиться в бурю и спугнуть зажигающийся фитиль в сердце Мо. Гуаньшань – это груз с пометой особый, хрупкий. К нему плавно, чрезвычайно бережно. Лучше – молча.       Старший раскрывается деликатесом, которым не терпится насытиться без остатка. У Мо разыгрывается нешуточный аппетит. Он подхватывает один поцелуй за другим, окольцовывая руками шею Хэ. Вода с лимоном остаётся забытой. В ушах звенят не стеклянные бокалы, а сбивающийся сердечный ритм. Тянь отрывается от Гуаньшаня на долю секунды, перекладывая окурок в небольшую тарелку на столе с проигрывателем, и снова цепляется за сияющий взгляд. Взгляд, которому теперь мало и одновременно неловко за краснеющие уши.       Хэ, как химический исследователь, изучает новую эмоцию Мо, считывая переливы радужек. В них столько понамешано, что глобального взрыва в лаборатории не избежать и это приводит в экстаз. Тянь тягуче целует Гуаньшаня, тонкими пальцами выводя параллельные прямые вверх вдоль позвоночника от поясницы до лопаток. Мо подкашивает. Он бессилен. Хэ опытный и чуткий. Его действия чётко выверенные и приятные, а касания губ перьевые и увлажняющие. Тянь точно вменяет своими поцелуями Гуаньшаню одну простую истину: «Я здесь, позабочусь о тебе, не причиню вреда и не переступлю черту», и младший рискует распасться на части от этого тепла, тихо постанывая что-то мелодичное.       По скончании воздуха они разбавляют слияния губ крепкими объятиями. Мо ухватывается за Хэ, как за спасательное кольцо. Младший запоминает каждое движение, каждое дыхание, каждое слово этого вечера. Потому что так больше может не быть. Потому что никогда не знаешь, когда наступит конец. Гуаньшань вспоминает, как читал несколько лет назад рассказ Рэя Бредбери «Завтра конец света». Персонажи там рассуждали об отсутствии чувства самосохранения в момент перед гибелью человечества. Мо мог повторить дословно: «Когда понимаешь, что всё правильно, не станешь выходить из себя». Гуаньшань прикинул: просверливают ли его внутренние опасения и шепчут ли, что вот сейчас надо бежать. Ответ лежал на поверхности: в это мгновение – нет. Значит, Тянь и есть его правильно?       Мо уходил дольше обычного. Он застревал в проеме дверей, в прихожей, в подъезде, не желая пересекать черту дома Хэ. Они говорили, говорили и говорили о чём угодно, лишь бы этот день не заканчивался. Будто пытались незаметно перейти в следующий, чтобы растянуть настоящий. Однако ничто не смогло избавить их от расставания. Гуаньшань должен был уйти. Это было его внутреннее условие в составе их совместного пакта с Тянем – делать перерывы и чередовать приевшиеся стены с пропитанными музыкой.

Но как мне спасти тебя,

Если стеной Великой Китайской твой холод стоит?

(с) Джио Россо – Приём, я пишу тебе

      Парень несколько минут стоит на улице, прежде чем зайти в свою квартиру. Он чует, что сестра уже поджидает его там, чтобы ударить, посеять сомнения. Тяжело знать, что один из самых дорогих людей, защищая, уничтожает на корню что-то положительное в тебе, радующее.       — Тянь хороший человек, - предупреждая ответ, утверждает Гуаньшань.       — Ты просто очень хочешь в это верить и скоро обманешься, - ехидничает сестра.       Мо цедит сквозь зубы:       — Замолчи, замолчи, замолчи… Замолчи, умоляю. Замолчи…       Он не имеет права произносить этого. И никогда ранее бы не стал, но сейчас, когда надежда теплится, пробивает не раздражение, а самая настоящая злость. Сестра слишком разговорчива. Она, как его вторая личность, бред. Не утихает, не сбавляет обороты. На автопилоте уходит в нет. Доводит Мо. Спустя столько времени Гуаньшаню хочется просто сесть на кухне вместе с ней, накрыться одним пледом и пить горячее какао. С булочками, как она любит. Как раньше, в детстве. Когда жизнь била ключом, когда у них была семья.       Теперь жизнь Мо – это потери. Путь одинокого воина, покрытый трупами. Если бы сестра поддерживала его, если бы обнимала в моменты просветлений, а не отталкивала всё больше, как бы Гуаньшань был счастлив.       Ночью несчастного захватывает сонный паралич. Кошмары один за другим сводят Мо с ума. Снятся аварии. Бесконечные машины с размытыми номерами, сбивающие с ног Хэ Тяня. Гуаньшань пытается изменить ход событий, но какие бы попытки он не предпринимал, всё безрезультатно. Мо остаётся стоять на месте, не может и пальцем пошевелить. Только наблюдает за происходящим, как безвольная кукла. Он слышит свист шин, крики людей, сигнализацию скорой помощи и чью-то громкую констатацию смерти старшего.       Сознание Гуаньшаня проявляется медленно. Глаза щиплет от пота, он скидывает с себя одеяло, избавляется от подушки и, обнимая колени, сжимается, сидя на кровати. Парень не может вспомнить своё имя и установить местонахождение. Ему очень страшно. Он прогоняет в своей голове только одну мысль: Хэ Тянь не вечен, как и всё в его жизни. Абсолютное спокойствие недостижимо.       В полдень поступает звонок в дверь. Мо знает, кто за ней, но не идёт открывать. Он лежит в своей постели, не в силах преодолеть бессилие от перенасыщения всем. Скучать, оказывается, можно и по состоянию бесчувствия. Это иногда легче, чем ощущать половину жизненного спектра. Гуаньшань не понимает, что ему нужно делать, куда идти, как дышать. Ему плохо и он снова закрывается. От всех и от себя. Иначе не умеет.       На лестничной клетке кто-то подводит итог:       — Что ж, legem brevem esse oportet.       И уходит.       Мо чувствует на интуитивном уровне, что когда-то этот кто-то точно вернётся к нему. Но в квартире царит тишина через пять дней, десять и два месяца. Хэ Тянь исчезает, будто бы его и не было. Он не приходит на занятия, съезжает со съёмного жилья, не появляется в социальных сетях. Гуаньшань начинает опасаться того, что старший был проекцией его сознания, очень чёткой и болезненной. Мо отчисляется из института и устраивается уборщиком в книжный магазин, надеясь в перерывах отыскать в коллекционных изданиях ответы на все свои вопросы.       Через четыре месяца после исчезновения старшего Мо находит на одной из полок автобиографические заметки Харуки Мураками «О чём я говорю, когда говорю о беге». Автор на одной из страниц позиционирует жизнь как марафон. Для спортсменов преодоление дистанции строится на боли. Она неизбежна. А вот страдать или нет – выбор каждого. Гуаньшань вдруг понимает, что Хэ Тянь в разговорах всегда опирался на чей-то опыт. В особенности книжный. Он тоже не знал, как правильно, как надо и продолжал возвращаться к младшему, задвигая свою боль. В действительности, оказывается, никто не знает. Может, у каждого просто своё правильно. Тогда почему бы им с Хэ Тянем вместе не пройти дорогу к нему? Парадоксально, но у человека появляются слова в тот момент, когда уже поздно. Мы хотим сделать шаг навстречу тогда, когда почва под ногами уже разрушается. Вымаливаем у руин ещё один шанс, понимая, что это бесполезно. Осознаём, что выбранные в прошлом страдания были напрасными.       Теперь Гуаньшань узнаёт, что такое умереть при жизни. Когда порезы накладываются, но ни на йоту легче не становится. Потому что единственный, кому они были интересны, даже не сам Мо, а Хэ.       Парень роднится с кайманом, таская его с собой вовсюда. Рассказывает подарку свои потаённые желания и скрытые страхи. Когда заболевает из-за безалаберности, мотает над кулоном сопли.       Голову ломит от насморка, но он продолжает ступать босыми ногами по ламинату. Горло саднит от боли, но Мо открывает морозильную камеру, достаёт эскимо и съедает его, не дожидаясь, пока то подтает. Лёгким нечем дышать, но окна остаются закрытыми. Не добавить – не прибавить. Гуаньшань уже как пять месяцев о заброшенности и нелюдимости, до глобальных масштабов. И это, кажется, его последняя стадия.       Сестра садится на уши, гонит в больницу. Брат совсем не слушается. Плевать ему на эти осложнения, когда он сам стал одним большим осложнением. Остаточным явлением взаимоотношений с морем.       Музыкальный слух теряется, ничего не впечатляет. Переключаться не на что. Эмоциональное неравновесие приводит в тупик, вылившийся в короткое сообщение.

Отправитель: Sunshine

Если я захочу спрыгнуть?

      Как и ожидается, вопрос не получает ответа. Мо мечется в попытке пролистать их переписку, и мазохистские наклонности берут вверх. Текстовая линия приобретает смысл и настроение. В ней столько отражено. Гуаньшань оставил в памяти немногое о своей прошлой жизни, но каждое воспоминание, связанное с Тянем, отображалось отчётливо и детально.       Глаза безостановочно краснели от слёз и опухали. От тремора и недостаточного расчета сил кнопка громкости на телефоне Мо стала западать. На корпусе образовывалось всё больше трещин. С каждым днём тоска разрасталась.       Ещё через месяц гаджет потерпел поражение, выпадая из окна дома Гуаньшаня. С ним умерла последняя надежда и родилась новая пытка – воспроизводить в голове номер телефона Тяня. За полгода Мо запомнил эту последовательность цифр на всю оставшуюся жизнь. Потому что это была последняя нить, конец которой загорелся, но не был увиден. Отправитель: Моё море Спрыгнем вместе?       Шли мучительные недели. Толпы клиентов в книжном, редкие перекусы, рвущаяся одежда и кровоточащие раны. Ночами не спалось. Дни без смен уходили на фланирование. Одна из таких прогулок закончилась тем, что Гуаньшаню выписали штраф за сломанную скамейку в парке. В целом, весело с некоторыми исключениями. Денег не было.       Мо настолько устал от экзистенциального кризиса, что не сразу расслышал звонок домофона на фоне одного из вечеров. Как правило, в это время приносили почту. Гуаньшань отписался от всех газет и изредка открывал дверь работникам, когда уезжали соседи. Он не посмотрел в окно с изображением, нажимая на одну единственную кнопку, пропускающую внутрь подъезда.       Парень уже отвернулся, когда раздался стук. Мо узнал его. Кайман начал жечь грудь, и мир вокруг закружился. Здесь. Живой. Гуаньшань с силой сжал в руке кулон, делая глубокий вдох. Мо подошёл к двери на ватных ногах, проворачивая ключ. Ручка пошевелилась, показывая гостя.       То, что на улице ливень, Гуаньшань понял только по виду Хэ. Он промок до нитки. Откуда только добирался. Тянь рвано дышал, не решаясь заговорить или пройти в квартиру. Старший не изменился, только взгляд стал пронзительнее. И теперь, спустя время, Мо мог его выдержать. Гуаньшань освободил каймана из клетки рук, кидаясь на шею Тяня, почему старший от неожиданности шагнул назад, ловя в объятия. Младший умалишённо вцепился в него, утыкаясь носом в плечо.       — Не оставляй меня больше, пожалуйста, - умолял Мо, роняя слёзы на и так сырое пальто Хэ.       — Я от начала и до конца твой, - признался Тянь, и звук его голоса ударил под дых.       — Но?       — Но? - переспросил старший. — Когда речь идёт о признании в любви, никаких но не может стоять рядом. Гуаньшань отпрянул от Хэ.       — Любви?       — Так уж вышло.       — Мне нужно переварить, - парень дотянулся до руки Тяня и повёл за собой в квартиру. — Согреем тебя.       Гуаньшань выделил старшему свои вещи, дождался его из душа и напоил свежезаваренным чаем. Хэ осматривался в незнакомом месте. Его взгляд прогулялся по остановившимся часам на стенке и пустому цветочному горшку на подоконнике.       — Это не всё, что я хотел сказать, - начал парень, долго решаясь на разговор. — Я всё знаю.       — Что ты знаешь? - Мо, сидящий напротив, насторожился. Его руки обхватили кружку с кипятком, что не осталось без внимания Тяня.       — Хочу, чтобы ты сразу уяснил, что это не являлось злым умыслом. Мне просто нужно было понять тебя.       — Что. Ты. Сделал?       — Я поговорил с Иори. Твоя сестра умерла, - как гром среди ясного неба. Гуаньшань завис.       — Чт… Ты… Несёшь? - его слова прозвучали спутано, лицо скривилось, а губы сложились в улыбку. Тело оцепенело, охваченное ледяной волной. Зачем Хэ сейчас это говорит? Гуаньшань выпучивает глаза, буквально расплющивая кружку своими ладонями. Стекло разлетается, впиваясь в кожу. Тянь подлетает к парню, но Мо преграждает ему путь, выставляя оборону в виде дрожащих, повреждённых конечностей перед собой.       — Не подходи. Она вернётся сегодня, - сбивчиво, — после работы. Её задержали… Наверное… Да, такое бывает, - Гуаньшань кивает головой, тараторя. — Я вас познакомлю, хочешь?       Хэ с ужасом наблюдает за тем, как Мо застрял. После всего, что он узнал от Кагавы, ему всё больше хочется помочь этому пострадавшему ребёнку. Укрыть от всего навалившегося на него одного. История Гуаньшаня, услышанная в пересказе, за один вечер убила старшего и расставила все точки над i.

Парой месяцев ранее

      Единственным, кто мог знать предысторию кого-либо на потоке, являлся без сомнений Цзянь И. К нему и обратился Хэ Тянь. Получить контакты бывшего парня Мо, Иори Кагавы, удалось без труда. Но вот связаться с парнем оказалось практически невыполнимой задачей. Кагава постоянно менял места жительства, зависал в труднодоступных районах и редко пребывал в ясном сознании. Тяню повезло выловить Иори в одном из клубов Шанхая лишь спустя несколько месяцев после начала поисков. Пара купюр и пьяница выдал всю известную ему правду.       — Гуаньшань потерял всю свою семью. Каждый умер, - Иори опустил в себя порцию виски, — друг за другом.       — Как это случилось? Почему? - Хэ приходилось кричать, чтобы Кагава точно услышал его. Музыка перебивала отрывки фраз.       — Его отец был биоматематиком, часто ездил в экспедиции. Во время одного из исследований утонул в Тихом океане. Мать Мо не выдержала и покончила с собой в гавани Виктория через несколько дней. Неделю спустя сестра Гуаньшаня скинулась с пика. У него развилось ПТСР.       — ПТСР?       — Посттравматическое стрессовое расстройство. Поставили после смерти сестры. У Мо триггер на воду. Не пьёт холодную, давится ей. Принимает только горячий душ.       Пазл в голове Тяня сложился. Вот откуда такая реакция со стороны Гуаньшаня. Выходит, Хэ всё это время нажимал на больную точку. Ещё так издевательски лип к нему со своей вольной любовью к морю. Отсюда и истерики младшего, и его порезы, и закрытость. Всё это время сестра Мо жила в его голове. Он до сих пор не смог смириться с чередой смертей. Тянь не представляет, как бы он отреагировал на подобное. Насколько сильным нужно быть, чтобы жить с этим. Тут прощения надо вымаливать, а не ждать, что Гуаньшань примет его и начнёт чем-то делиться. Как Кагава посмел кинуть парня, зная его историю досконально.       — Чувак, хочешь совета? – Хэ перекашивает от запаха, раздающегося изо рта Иори. — Видел Тарковского?       Тянь хмурится, закусывая кожу за щекой.       — Есть у него такой фильм – «Ностальги-и-и-я». Так вот, один герой рассказывает историю. Говорит, вот было два человека. Один из них в яме, другой снаружи. Тот, что снаружи, стал вытаскивать того, который в яме. Вытащил. И на воле человек, которого достали из ямы, спрашивает у спасителя: «А чего это было-то?». Тот ему отвечает: «Я тебя спас». И человек из ямы смотрит на него так непонимающе, как ты на меня сейчас, и говорит: «Зачем меня спасать? Я там живу». Гуаньшань в этой яме, чел. Понимаешь? Это его естественная среда.       Хэ усмехается, вскидывая брови. Всё встаёт на свои места.       — Из-за таких советов ты здесь. Упустил лучшего человека в своей жизни и продолжишь гнить.       Парень встаёт в места, когда Иори начинает бузить, размахивая кулаками в воздухе. Его волнует два вопроса: как осознать произошедший пиздец и чем помочь Мо.

Наши дни

      Тяню удаётся успокоить Гуаньшаня только по прошествии нескольких часов. Старший убирает осколки, обрабатывает раненные в сотый раз руки и ложится в обнимку с Мо в его кровать. Убитый горем и свалившимся осознанием, младший раскрывается:       — Есть вещи, которые невозможно пережить никогда. Я всю жизнь оплакиваю те дни. Это не просто пылящееся фото на полке, - Гуаньшань сразу после срыва показывал Тяню семейное фото, стоящее на почётном месте. — Это сквозная дыра.       Хэ гладит Мо по голове, прижимая к себе.       — Мне миллиона «прости» не хватит, чтобы искупить вину перед тобой.       — Ты не знал. Я бы не смог сказать. Но… - Гуаньшань раздумывает о чём-то. — Знаешь, стоило. Сейчас у меня как будто душа развязалась.       — Ты очень сильный, солнце.       — Мне так не казалось. Никогда. Я столько раз хотел уйти с ними, но не мог. Моя сестра… Её звали Хуан. Она на самом деле приносила счастье. Она хотела стать балериной. Всегда твердила, что по Станиславскому пальцы – глаза тела. Равнялась на Майю Плисецкую. «Руки – это крылья». И Хуан летала. Она была лучшей. Она должна была покорить эту вершину. На международном уровне. Но я болел, был очень слабым ребёнком. Родители не могли оставлять меня одного, и сестре приходилось отказываться от соревнований. Она была лучше меня. Это я виноват во всём.       — В чём же? Ты не должен брать на себя ответственность за чужие решения. Ты был ребёнком, твоя сестра любила тебя, я уверен. Поэтому заботилась.       — И не реализовалась из-за этого. Её жизнь стала пустой после прощания с любимым делом. Хуан не представляла, куда податься. Смерть… Родителей подкосила её. В один из дней она просто обняла меня, попрощалась перед работой, как обычно делала, если я не спал, и ушла. Вечером меня позвали на опознание тела. Говорят, в первые три дня после смерти близкого человека высок риск самоубийств. Мои три дня – три осени.       Тянь оставил поцелуй на макушке Гуаньшаня.       — Твоя жизнь важна для меня. Ты даже не представляешь, сколько в ней смысла. Сейчас то, что я говорю, всего лишь слова, но мы справимся с этим. Будем идти рука об руку, падать и подниматься вместе, хорошо?       Мо привстал, смотря сверху вниз на Хэ. Сумбур в его голове относительно улёгся. И Гуаньшань бросился в это море, облизывая солёные губы.       На следующее утро, проснувшись, Тянь рассказал парню, где был всё это время. О работе с психотерапевтом и новых дизайнерских проектах. Аккуратно предложил Мо обратиться к специалисту, чтобы проработать все травмы, висящие на нём кандалами. И младший согласился с тем, что ему пора сдвигаться с места и избавляться от гнетущей тяжести. С условием, что Хэ будет поддерживать его.       Тянь поговорил с друзьями и нашёл хорошую клинику. Там, выслушав жалобы, им посоветовали обратиться и к медицинскому работнику, психиатру, чтобы в случае чего подобрать медикаментозное лечение.       Мо всё это жутко пугало. Он мялся у каждого кабинета, сжимая потными ладонями руку Хэ. Тянь шептал ему, что рядом и предупреждал, что если работник ему не понравится, то они обратятся к кому-то другому. Не будут заставлять младшего делать то, что ему не хочется.       Долгие месяцы Гуаньшань посещал сеансы и выполнял рекомендации. Обсуждал всё со своим молодым человеком. Парни ходили и на парные серии терапии, чтобы понимать, как лучше выстраивать взаимоотношения друг с другом.       Разговоры и таблетки успокаивали, но большая заслуга принадлежала Хэ Тяню, который не отходил от Мо ни на шаг. Кормил его, возил по разным достопримечательностям, укладывал спать, рассказывал о своих татуировках, рисовал эскизы под него. Они жили в одной съёмной квартире, не напоминающей Гуаньшаню ни о чём из его прошлого. Мо долго думал и продал свою, откладывая деньги на счёт.       Когда на одном из приёмов врач предложил Гуаньшаню попробовать поконтактировать с водой, воодушевление парня подспало. Этот шаг был одним из самых трудных. Ему казалось, что на что, а на такое он точно не способен. Но и тут на помощь пришёл Тянь, напомнивший ему о Барбадосе.       Это была поездка перед отъездом Хэ Тяня в Италию на показ, где представят его варианты пиджаков. Мо переполняли эмоции. Во-первых, от встречи с большой прозрачной водой, во-вторых, от понимания, что скоро им с Хэ придётся расстаться на большой срок.       Пассаты и правда встретили их с распростёртыми объятиями. Тянь хитростью, в поцелуе, утащил Гуаньшаня в воду и потом долго таскал на руках пищащее нечто, запрыгнувшее на него. Они полностью отдали себя друг другу в этом месте, и Мо впервые ощутил счастье и желание жить.       Расставание же разбило и дало понять, что Гуаньшань по-настоящему полюбил. У него был адрес домика, который выделили Хэ Тяню. Идея написать письмо возникла неожиданно, и Мо схватил её за хвост, ударяясь в эпистолярный жанр.

Письмо Мо Гуаньшаня

      Знаешь, когда я думаю о тебе, меня тянет на вандализм. Хочется исписать все бетонные стены одними «люблю до бесконечности», не просто потери пульса, а всех жизней во всех галактиках. Всё во мне о тебе. Каждая клеточка, молекула, крошечка. Испещрить бы всю твою кожу поцелуями, едкими, яркими, синими, фиолетовыми, красными отметинами, оставить напоминание о себе на каждом клочке тела, каждой черте лица.       Мои мысли о тебе, ни о ком больше. Ты, наверное, моё всё – начало, середина и конец. Подумать только, в этом жалком мире такое бывает, когда без остатка до слёз и соплей погружаешься в кого-то.       Ты единственный, с кем взаимно, уверенно и не больно. Совсем не разрушающе. Так чертовски правильно, гладко, близко и безумно, одна нега.       Ты приходишь ко мне во снах, что я нарекаю самыми сладкими, непременно запоминаю, выписываю в блокнот и храню под подушкой. Рядом с кроватью теперь стоит тумбочка и в ней, в том самом секретном ящичке, под ключом, коробка с полароидными снимками. На них мы такие яркие: смеёмся, дурачимся, стоим под дождём, сидим в забегаловке (там твои щёки и нос измазаны взбитыми сливками с венского кофе), плачем.       К слову о слезах, я выплакал все глаза, а они никак не закончатся – хоть наволочку выжимай. Постель холодная и неприветливая, ей, как и мне, не хватает тебя. К счастью, твой запах не выветрить – он обволакивает мои лёгкие.       На кухне, когда протираю полки, не могу удержаться от нежности к твоей кружке. Беру в руки и оглаживаю подушечками пальцев изгибы. «Жёлтый уродец», так ты её назвал, когда покупал. Никогда не был согласен с этим. Брак – не её изъян, скорее особенность. Тем более, то, чего касаются твои губы, априори благословлено.       Иногда, в частности ночью, проступает такая скука, что хочется просто-напросто изрезаться, вскрыть себя, выпуская эту мучительную любовь, но потом понимаю, что её не уничтожить, не вырвать изнутри. Она засела в моём организме, став с ним единым целым.       Ты получишь этот выплеск, думаю, когда я уже умру от нехватки, потому что разлука с тобой выше моих сил, но не бойся, пожалуйста, я дождусь, даже мёртвым, иссыхающим телом.       Считаю йоктосекунды, открываю окна, прислушиваюсь к шагам в подъезде, выжидаю твоё заветное возвращение.

Ответное письмо Хэ Тяня

      Каждое слово, написанное тобой, отпечаталось на моём сердце. Теперь оно бьётся чаще обычного, и я не выдерживаю.       Рукам не хватает твоих тонких пальцев, обвивающих мои, – все, от мизинца до большого, точно лианами. Билеты, прячущиеся во внутреннем кармане пальто, с левой стороны, и письма – единственные поддержка и ободрение в данный период.       Как бы ни хотелось, признаю свою слабость, вырисовывая ответ под шмыганье. Зверски тоскую.       Тишина вокруг, особенно этим вечером, угнетает. Я игнорирую её, но с каждым разом всё сложнее. Мне бы твой ласковый шёпот на ушко и чмок в мочку. Сейчас отдал бы всё за возможность зарыться в твои отросшие рыжие волосы носом и впитывать, впитывать до потери кислорода. Твоей родинке, должно быть, одиноко. Передай ей пламенный «Привет».       Завтраки всё более и более вялые, в них отсутствует наше фирменное «Ti amo». Здесь вместо этого сухо улыбаются и желают «Приятного аппетита». Я как-то скривился от официоза и наигранности, за что в ответ услышал высокомерное: «Болван». Было немного обидно, но наплевать. Мне нужна твоя искренность. Лишь ты знаешь меня настоящего, принимаешь все литры ненормальности.       К письмам, самому дорогому, я давно приметил в магазине с интересными вещицами, в центре, жестяную коробку с конфетами и купил её на днях. Она серебряная, с плотной крышкой, и порядком вместительная. Сладости сбросил в вазу, а в приобретённую упаковку складываю твои послания. Схожу с ума, придавая нашей переписке всё большее значение.       Ты, судя по написанному, организовал перестановку – не терпится увидеть, а погибать не смей. В могилу только вместе, помнишь?       Интересный факт о нашей ментальной связи: неделю назад я посмотрел фильм. Там про реинкарнацию. Главный герой говорит своей возлюбленной о том, что их атомы столкнулись во время Большого взрыва и с тех пор всегда были вместе. Убеждён, что с нами также, вот только конец во всех задумках будет счастливым.       Представляю, как ты обнимаешь меня, улыбаюсь, умываю зарёванное теперь лицо и ложусь спать. Чем быстрее пронесётся неделя, тем скорее мы сможем увидеться. Пишу и трясусь. Невероятно, это, наконец, произойдёт.       Через семь дней Хэ находит губы Мо на своих, их биополя смешиваются, а тела сплавляются. Тоска выливается в стоны и неистовый магнетизм.       Тянь приехал около трёх часов назад, полтора из которых ушли на дорогу домой. Гуаньшань встретил его ещё в аэропорту с огромной самодельной картонной табличкой в руках, на которой разноцветными фломастерами каллиграфическим почерком было выведено: «Моя любовь. С приездом, море».       Им был не нужен чай – тепло друг в друге. Нуждающиеся в тактильных контактах, организмы обособились на широкой кровати. Перед этим Хэ успел отметить изменения в обстановке: теперь в доме стало больше свободного пространства. Каждый квадратный метр, пропитанный до этой секунды ожиданием, кричащий о недостатке второго хозяина, теперь, кажется, снова начинал дышать. Они распахнули пластиковые окна и кинулись в объятия, восполняя время, проведённое в разлуке.       Вечером пара отправилась в продуктовый магазин. На улице было тепло, несмотря на заходящее солнце. На Гуаньшане были брюки по размеру. Они шли быстро, рука об руку с Хэ.       Тянь и Гуаньшань разговаривали. Мо, как всегда погруженный в мысли, забыл посмотреть по сторонам и пошуровал на красный. Его резко остановила рука Хэ. Машина быстро проехала мимо. P.S. Для человека, который продолжает выставлять передо мной руку на красном светофоре.