Только

Крыло-С 41 участка пустеет под электрический гул уличных фонарей. — Не работаешь сам, так хоть другим не мешай. — Я очень даже работаю — он стучит пальцем у виска — мне нужен еще час, чтобы додумать одну мыслишку, и ты охуеешь, как быстро мы раскроем это дело! — Да, Гарри, так оно и работает. Если ты еще час будешь мне мешать, я задушу тебя твоим сраным галстуком. — Какой ты игривый, — Дюбуа кокетливо поправляет новую вырвиглазную тряпку на шее — А по тебе и не скажешь. — Заткнись, Гарри — Жан не отрывает взгляда от бумаг. — Знаешь, когда ты зовешь меня по имени… — Сукааа — усталый голос, почти шепот. — Больше грязных слов, сателит-офицер! Еще немного и я точно заткнусь! Жан поднимает тяжелый взгляд. Его бровям катастрофически не хватает авторитета. — Нет? — с деланой грустью вопрошает Дюбуа. — Ты заебал меня, Гарри, каким еще языком это сказать? — Меня целиком и полностью устраивает твой язык любви, Жан, просто не останавливайся. — Если тебе приспичило, иди подрочи в подсобку. — Сука? Ты забыл добавить... * * * Температура кипения воды — сто градусов и зависит от атмосферного давления. Температура кипения Жана Викмара — две бессонные ночи, дело, висящее мертвым грузом четвертые сутки, поломаный стул, на котором больше нельзя качаться без летального исхода для поясницы, на нем и сидеть-то, сука, нельзя. — Возьми торсоновский, хорош страдать. — Дик-гребанный-Маллен со своим ебучим чтением мыслей. Жан Викмар закипает при любой температуре, если в атмосфере содержится его бывший напарник. Будущий-бывший. Формально, у них есть еще две недели. Жан отказывается воспринимать комментарий как заботу. Дюбуа наверняка остался в ночную только, чтобы бесить, когда и так уже некуда. Вообще не для того, чтобы помогать раскрыть дело, ни разу, нет, сэр. Он плюет в потолок еще с обеденного перерыва, а у Жана начинают вытекать глаза от перечитывания одних и тех же заметок. — Торсону насрать, он спит. А ты не спишь - работяягааа... — то ли хвалит, то ли издевается. Викмар хрипло рычит с закрытым ртом, не двигаясь. Это предупредительный перед тем, как начать орать в упор. Он не сводит слепого взгляда с печально бесполезных бумажек, пока оглушительный скрип не разносится по участку. Лейтенант-дважды-гребаный-ефрейтор взял дело в свои руки. Тащит стул, вспахивая паркет с самым отвратительным на свете звуком. Собирает каждый угол железной набойкой на ножке. — Ну вот! — он делает приглашающий жест. Горд собой, как слон с бакенбардами — Теперь ваша задница в безопасности, офицер. Жан встает, не приходя в сознание. Морщится, пока боль в висках постепенно гаснет. Мигрень - вот что такое Гарри Дюбуа. Бесконечная, вездесущая, читающая мысли, но всё-равно нихрена не понимающая мигрень… — Потрясающая работа. Оглушительный успех. Новая нашивка тебе обеспечена. — И кстати раз уж ты все-равно отвлекся, может, угостишь сигареткой? Улыбается. Само очарование. Этот диско-кретин, который за весь день и пальцем не пошевелил, чтобы тебе помочь, но стоило ему захотеть покурить, и он устроил целое представление. Происходит неизбежное. Депривация сна и переизбыток мыслей - простой рецепт нервного срыва. Жану Викмару сносит крышечку. Хотя теперь он больше похож на вулкан, чем на чайник - чайник был только вершиной айсберга - если бы айсберги были дохрена горячими - метафоры путаются ай ай нервная система всмятку. — Ты гребаная черная дыра, Гарри, и нехуй лыбиться, — он замахивается, но успевает остановится, сжать ладонь в кулак и треснуть спинку стула вместо тошнотворной рожи. От самой кисти и вверх по предплечью - больно. Хорошо. — Сколько бы сил и времени на тебя ни потратили, сколько бы ночей ни выслушивали твои рыдания, сколько бы ни гладили по головке, чтобы успокоить, тебе всегда мало! Люди не таблетки, Гарри, ими нельзя закинуться, чтобы лучше спалось, они, блядь, живые! Дюбуа молча смотрит. Не удивленно, не испуганно. Выжидательно. — Я, блядь, слышу, как твоя печень пережевывает мои слова прямо сейчас. Чтобы ты ссал кровью, потому что выпил всю мою! — Очень... элегантная метафора, Вик, но у тебя сейчас череп треснет от пафоса и злости, может… — Удивлен, что я зол, правда? Но видишь ли, Гарри, я зол, потому что всё остальное во мне ты уже сожрал. Сожрал, забыл, и просишь еще, как будто я дружескую болтовню и поддержку сейчас из задницы тебе достану. Я устал, мать твою. — Да успокойся ты, ебаный в рот! Не дашь сигарету и не надо, я только спросил. — Да, давай делай вид, что тебе нужна только сигарета! В отличие от тебя я помню, чем заканчиваются твои «только». Только затык с убийством обмозговать, зайдем только на минутку, только один стаканчик, только не на лицо. — Что? — Что? … Викмар краснее командора. В его глазах - сожаление, что череп не успел треснуть пять секунд назад. Отводит взгляд, не понимая, куда смотреть. Накипевшее. Непереваренное. Печальной блевотиной разлито по полу. Нелепые ошметки обид и воспоминаний. Последний комок особенно тошнотворен. Он мог сказать «да успокойся ты, блядь» или «нахуй» почему именно ебаный в рот почему почему — Жан? — Гарри ступает осторожно. Собирается гадать по этой зловонной жиже. Он закрывает глаза и трет лоб обеими руками, пытаясь стереть все нахрен. Но он не Гарри, с его головой такое не прокатит. Несколько глубоких вдохов. Когда глаза снова открываются, Гарри смотрит уже с беспокойством. Может, череп все-таки треснул, просто на первый взгляд не видно? Жан кидает сигарету на стол перед Дюбуа, вытаскивает вторую и идет к пожарному выходу, впечатывая раскаленные шаги в паркет. Очнувшись, Гарри хватает сигарету и идёт за ним. — Это что взятка, офицер? Чтобы я не задавал вопросы? — Как будто что-то может тебя остановить — он открывает дверь и пропускает Дюбуа вперед. Тот заходит, и Жан всего секунду думает — а не закрыть ли дверь? Запереть его здесь на ночь, чтобы не мешал работать. Может, чтобы не замерзнуть насмерть, он будет умолять пустить его обратно, может даже на коленях, может это будет отличная месть и новое воспоминание. Эта мысль греет достаточно, чтобы можно было от неё прикурить. Он одергивает штаны и проходит вслед за Гарри на площадку пожарной лестницы. Стальная дверь отделяет их от гнёта повисшего расследования. Три этажа — от перелома шеи и остального мира. — Так. ээ я задам вопрос? — Только один. Они улыбаются краем губ. Чтобы не спугнуть новое воспоминание.