Снег

Снег. В снежную погоду очень красиво, что замечается ещё лучше, когда ты выходишь на улицу, чтобы играть в снежки, лепить снежных ангелов и даже снеговиков. Цукаса любил снег. Ну…раньше. Проходили не слишком хорошие годы, и сегодняшний день был худшим. Для начала, снег был настолько сильным, что все уроки были отменены, так как практически каждого замело. К тому же, его родителей не было дома (как и всегда), Саки гостила у Ичики вместе с остальными её подругами, Тойя был с Акито, а Кохане была со своими друзьями и девушкой. Так что Цукаса был совсем один. Руи, скорее всего, спал прямо сейчас, потому что Цукаса настоял на этом, ведь у его парня были серьёзные проблемы с режимом. Нене играла в игры по звонку вместе с Эму, в то время как та рисовала или наблюдала за Нене, что-то безостановочно рассказывая, не обращая особого внимания на отсутствие ответа, так как Нене не намеревалась отвлекаться. На самом деле, Цукаса считал довольно милым то, что Нене старалась говорить хоть что-то, несмотря на то, что Эму не ожидала ответа и радовалась каждый раз, когда получала его. Цукаса не возражал побыть в одиночестве. Чёрт, ведь он был один практически всё своё детство, сегодня просто очередной день, как и раньше. Он проснулся с нуждой впитать в себя каждый звук, насколько это будет возможно. Всё ощущалось слишком волнующим, и этого «всего» было слишком много, но, в то же время, и слишком мало. Этот день не улучшался по мере того, как проходили часы и минуты, и Цукаса уже занялся всем, чем можно было. Смотрел каждую программу на телевизоре, которую был должен закончить, и которая ему рекомендовалась, разговаривал с некоторыми друзьями и даже проверял, как там его сестра, читал книгу, ставил представление для самого себя, пел, готовил, шил. Всё было без толку. Ничего не работало, ничего не приносило ощущений. Была одна вещь, которая могла бы помочь…одна вещь в маленьком углу дома, которая стояла там, чтобы не заставить Тойю чувствовать дискомфорт или панику. Одна вещь, которая приносила ему столько радости. Цукаса встал из-за стола, отложив наполовину зашитую одежду, которая осталась в компании мусорного ведра и швейной машинки. Тишина, наполняющая дом, заставляла каждый шаг, каждый вдох отдаваться эхом — настолько здесь было пустынно. По крайней мере, для Цукасы. Пусто без какого-то счастья, пусто без оживлённости. Здесь было слишком скучно и мрачно, так что он продолжал идти. Он подошёл к инструменту, которое захватило его внимание, возродило чувства из прошлого. Цукаса снял брезент и взглянул на пианино в полной его красе. Это было очень старое пианино, которое его мама всегда держала настроенным. Пианино, на котором Цукаса научился играть даже слишком хорошо, пианино, которое приносило столько хороших эмоций, когда он был младше. Цукаса просто надеялся, что и сейчас оно сможет помочь, как и раньше. Он сел, поставил свои пальцы на клавиши…и они соскользнули. Но ведь они помогали пианино звучать столь прекрасно без всяких сомнений или спешки, не было никого, кто смог бы услышать, никого, кто мог бы побеспокоить. Это было приятно… … …это было приятно… … …нет… нет, нет, нет, нет, нет, нет. Это неправильно. Почему это неправильно? Нет. Нет. Нет.       — НЕТ! — закричал Цукаса и ударил своими кулаками по клавишам, не сдерживая себя, ведь это всё ощущалось таким неправильным. Это было не приятное чувство, это была пытка. Что было не так? Почему это не работало? Он вновь приказал своим пальцам играть, играть и играть, заполняя тишину, но это совершенно не помогло Цукасе. Всё было неправильным, каждая нота была невпопад, и всё это не создавало никакой музыки, одни лишь звуки. Это не заглушало ветров, которые дули снаружи. Время продолжало идти, пока Цукаса заставлял пианино играть, играть и играть, но всё выходило не так, как нужно. Оно не помогало сердцу Звезды избавиться от одиночества. Пальцы бегали по клавишам, как что-то мокрое упало рядом с ними — тяжёлые капли слез, которые становилось всё сложнее удержать на уголках глаз, с отчаянием уставившихся на пианино. Цукаса играл, до тех пор пока у него не свело руки, а слёзы не стали течь с большей силой.       — Нет… — он задохнулся, его голос был таким же, как и во время его прошлой игры на пианино. Цукаса закрыл глаза и заплакал, он плакал, и только безмолвие ночи могло услышать его всхлипы и заикания. Безмолвие, от которого он так отчаянно пытался сбежать. Оно сковало его и принесло с собой дискомфорт, то самое чувство, которое заставляло его чувствовать себя крошечным и незаметным. Чувство непринадлежности к этому миру, которое он отталкивал от себя столько лет. Цукаса хотел, чтобы кто-то был рядом, он не хотел оставаться один. Он просто желал почувствовать что-то… неужели, он просил слишком о многом? Неужели мир был настолько жесток, что запрещал ему ощущать комфорт тогда, когда он так нуждался в нём? Неужели он не заслуживал этого? Неужели? Цукаса клялся, что он был хорошим, клялся, что не был плохим. Он клялся, он… …он был…он был хорошим…правильно? Осознание, внезапное волнующее ощущение одиночества и вины охватило его, так что он заплакал ещё сильнее. Цукаса всхлипывал, и извинения срывались с его губ, отражаясь от пустых стен.       — Простите, простите, простите, — мальчик повторял это снова, и снова, и снова, пока слёзы, которые он сдерживал 16 лет, наконец дали о себе знать. Они вырывались из его сердца и падали на пианино в то время, как Цукаса всё принуждал свои пальцы играть, играть до тех пор, пока его не услышат. Он хотел ощущать свою принадлежность, он хотел почувствовать что-то, кроме желания быть замеченным и увиденным. Цукаса нуждался в чём-то, кроме этого чёртового конца, этой грёбанной истории. В чём-то, кроме этой плохой концовки, которую ему преподнесла жизнь — ничего, только постоянные конфликты, только разочарование и ощущение того, что он теряет какую-то часть себя каждый день. Единственный человек, который отвлекал его от этих чувств, скорее всего, ненавидел его, ненавидел его эгоистичную натуру, ненавидел то, что Цукаса заставил его лучшую подругу чуть ли не плакать. Он не собирался отрицать этого, так что мысли крутились в его голове, становясь всё мрачнее, пока луна поднималась над горизонтом, ветра становились всё сильнее, и Цукаса ненавидел снег. Он играл, и слёзы закрывали ему взор, не давая видеть лист с нотами, который раньше делал его таким счастливым, когда он исполнял эту мелодию Саки, и она так любила её. Мелодия, которую он играл для всех на то Рождество, и всё было просто прекрасно, а сейчас она не приносила ничего, кроме злости. Почему он был настолько взбешен? Почему он чувствовал себя настолько плохо? Этот долбанный инструмент должен был отвлечь его, а вместо этого он заставил его вспомнить все существующие проблемы. Да что с ним такое? Что не так с этими обычными клавишами, обычными нотами, что Цукаса так сильно задыхался? Что он делал не так?       — Что я делаю неправильно? — хриплый голос вырвался из его горла. Он сдался. Он приподнял свои сведённые дрожащие руки, закрывая глаза и рот, наклонился вперёд и зарыдал. Заплакал так, как не плакал никогда, плакал так, будто вот-вот наступит конец света. — Что со мной не так? Я же должен быть звездой…звезды не настолько слабы. Слабость — это неправильное слово, скорее жадность. Цукаса был жадным, жаждал внимания, жаждал влияния, жаждал любви, жаждал хорошего конца. Он был эгоистичным, раздражающим, он был — *звонок*       — Что? — прошептал Цукаса, услышав хоть какой-то звук в окружающей его тишине. Его телефон, это звонил его телефон. Это был Руи. Цукаса увидел время, почему Руи звонил в этот час? Звонок прервался слишком резко, и Цукаса уже собирался быстро перезвонить своему парню. Он не успел, так как Руи позвонил ещё раз, и в этот раз он взял трубку.       — Цукаса? Я тебя разбудил? — спросил Руи, и даже сквозь телефон был слышен гул ветра. Цукаса не знал, почему ветер, исходящий со стороны Руи, ощущался лучше, чем ветер, дующий за его окном.       — Нет, я уже встал.        «Мой голос звучит ужасно», — подумал Цукаса, так как он срывался даже на таком простом предложении.       — Ты в порядке, моя звезда? У тебя напряжённый голос, — Руи мгновенно распознал, что что-то было не так.       — Всё хорошо, не переживай, просто посмотрел эти дорамы, которые Саки недавно рекомендовала, — Цукаса солгал и выпустил смешок, со злостью вытирая лицо своими рукавами. Было так ужасно врать Руи. Стук в дверь.       — Ох? Извини, Руи, я тебе перезвоню.       — Подожди, — это было последним, что услышал Цукаса перед тем, как бросил трубку и рванул к двери, надеясь, что это была доставка, его родители, или… Руи, который стоял за дверью, перед тем, как открыть её. Его любимый директор и парень, с которым он только что разговаривал, парень, к которому он испытывал столь сильную слабость — Руи Камиширо.       — Руи? — мягко спросил Цукаса, пряча своё лицо. Он не хотел представать перед ним в таком уязвимом виде.       — Ох, моя любовь… — Руи слабо улыбнулся и закрыл за собой дверь, после чего заключил свою дорогую звезду в объятия, в которых тот так сильно нуждался в эту минуту. И Руи был прав. Как только Цукаса почувствовал тепло чужого тела впервые за сегодняшний день, он сломался. Он схватился за рубашку Руи и заплакал, стараясь заглушить свои всхлипы, закусывая нижнюю губу, в то время, как Руи гладил его по спине и прижимал к себе ещё ближе. Он держал его так бережно, что Цукаса стал заново обдумывать все те мысли, которые поселились в его сознании с момента, когда он сел за пианино. Цукаса не перестал плакать, просто стал тише и спокойнее, спустя некоторое время Руи немного отстранился от него, схватив его за руки. Руи посмотрел на его трясущиеся красные ладони, которые молили об отдыхе. «Ох, Цукаса», — подумал Руи, вновь прижимаясь к нему.       — Извини, — Цукаса повторял эту фразу снова и снова, но в этот раз обращаясь не к пустому воздуху. Обращаясь к тому, кто сможет ему ответить, в отличие от тишины, которую он так сильно ненавидел.       — Тебе не нужно извиняться, ты не сделал ничего неправильного, — Руи поцеловал его в лоб и повёл его в комнату, ложась на кровать, спиной к изголовью.       — Знаешь, каждый раз, когда что-то тревожит меня, ты звонишь мне, Руи, — вялый ответ и небольшое поддразнивание, что могло помочь улучшить настроение.       — Ох…– Руи хихикнул и немного пододвинулся, обвивая мальчика своими руками ещё раз.       — Зачем ты пришёл? — спросил Цукаса, посмотрев вверх, так что он мог хорошо видеть своего парня, сидя спиной к его груди.       — Я тебя знаю, ты ненавидишь тишину почти так же, как ненавидишь насекомых. Это даже бывает милым, но волнующим по большей степени, — Цукаса издал тихое «ох», так как Руи держал его очень близко к себе. Ему это понравилось. Вокруг была тишина, но уже совершенно другая, хорошая тишина. Тишина, в которой было слышно негромкое сердцебиение и дыхание кого-то ещё. Это было очень приятно.       — Ты устал? — спросил Руи, нежно тыкая Цукасу в щёку.       — Вроде того, — ответил он, зевая и немного краснея, так что Руи рассмеялся. — Тихо, — Цукаса надулся, но не от злости, и Руи знал это. Руи знал свою звезду.       — Ложись спать, моя звезда, я останусь с тобой до утра, — тот снова зевнул и кивнул. Они легли на кровать, и Цукаса крепко обнял Руи, будто бы опасаясь, что он убежит. — Я обещаю, что никогда не брошу тебя одного, — прошептал Руи. Цукаса заснул очень быстро, спустя минуту поглаживания по голове, пока Руи держал его в своих руках. Он устал и был слишком жаден, чтобы отпускать, так что он отключился в руках своего парня, зная, что будет в безопасности в этот раз. Но перед этим последняя мысль возникла в его голове. «Мне кажется, теперь я люблю снег немного больше»