Ты не виноват, что справился

      И вот я осторожно оглядываю лестничную клетку.       Никого.       Я выхожу из квартиры. Оборачиваюсь, дабы закрыть входную дверь.       Не с первого раза, но всë-таки попадаю ключом в замочную скважину. Теперь осталось провернуть три раза.       Рядом с моей головой на поверхность железной двери опускается мужская рука.       Басистый голос раздаётся за моей спиной, спрашивая, куда же я собрался.       Я, не реагируя, провернул ключ, и вытащив его, положил в карман.       Обернулся.       Игорь.       Я просто молча смотрю на него.       Мои руки по швам, и, как мне кажется, я не проявляю никаких признаков агрессии. Хотя и страха тоже.       Видимо, мой пустой безжизненный взгляд напугал его настолько до усрачки, что он решил атаковать первым без особой причины.       Его кулак прилетел мне в челюсть. Удар был чёткий.       Он знал, куда бить.       Моя голова чуть отлетела вбок, но я снова вернул зрительный контакт.       Я знаю, что у меня под курткой скрыт пистолет. Но Игорь мне не угроза.       Обычный трус, который защищает свою небогатую задницу и небогатую задницу своей подруги. Напуганный, готовый на любое моё ответное движение донести в полицию.       А мне не хотелось бы светиться.       Могут и уволить.       Навряд ли конечно, но испытывать судьбу я не горел желанием. Не уволят, так отчитают и ограничат.       И я беззвучно принимал на себя удары.       Снова в челюсть.       В бок.       В другой, подключив вторую руку, на которую опирался всё это время.       В скулу.       Позади него раздаются шаги.       Тяжёлые, особо не торопящиеся. Беззаботные даже.       Кто-то поднимается.       Ослеплённый злостью от собственной трусости и бесполезности, Игорь не слышал.       Не слышал, не видел.       А зря.       Он снова замахнулся для точного удара в лицо.       Его кулак, теперь даже близко не находящийся у моих глаз, перехватили.       Перехватили, а потом взяли за предплечье другой руки и откинули в противоположную стену.       Его тело приземлилось, издав протяжный тупой стон, сопровождаемое гулким шмяком о поверхность.       Невер наотмашь врезал Игорю по лицу. Тот взвыл от боли.       Опустившись перед ним на корточки, Невер что-то злобно прошептал ему на ухо.       Уже через несколько секунд дрожащий Игорь закрывал входную дверь в Лериной квартире.       Невер встаёт, оборачивается и подходит ко мне. Спрашивает, почему я не дал сдачи.       На моё пояснение о конфиденциальности и увольнении, лишь в шутку сказал, что не позволит этого сделать.       Я чувствую, как по моему лицу течёт контрастная по сравнению с прохладной кожей горячая кровь.       Из задетого одним из ударов носа и царапины на правой щеке.       За это Игоря я бы даже начал уважать: на такую «встречу» надел кольца с острыми краями. Шикарно режут кожу.       Невер аккуратно поинтересовался, что у меня болит.       На все мои возражения, что «Всё нормально, пошли давай гулять», он сказал открывать дверь в квартиру и показать где аптечка. Видите ли, мои «боевые ранения» нужно обработать.       Сил возмущаться особо не было, и я открыл дверь.       Пройдя вовнутрь, мы оба разулись. Невер провернул замок три раза.       Я, повесив куртку на крючок в прихожей, прошёл в гостиную. Он, также сняв своё пальто, направился за мной.       Пальцем показав на верхний шкафчик на кухне, что была соединена с гостиной широкой аркой, я сел на диван, сразу приняв горизонтальное положение.       Невер, впрочем, как обычно, не стал задавать лишних вопросов и сразу достал из указанного места аптечку. Удобно он всë же появился. Впрочем, нахуя?       Я только сейчас ощутил жгучую боль от причинённых мне ран. Игорь бил сильно, чётко, без промахов.       Что там в животе находится? Кишки? Что бы то ни было, оно болит и слева, и справа. Везде, короче.       На правой щеке теперь наверняка будет огромный и фиолетовый синяк. А вдобавок к этому ещё и широкая ранка, из которой продолжает сочиться кровь. Я бы сказал, что медленнее, чем было, но совру.       А ещё хотелось спать.       Да, я вроде поспал достаточно долго, чтобы просто тупо быть более бодрым.       Но, казалось, сосуществование с Лерой высосало из меня все соки, и мне жизни не хватит, чтобы мой организм забыл это состояние.       Состояние вечного недосыпа.       Вечного голода.       А главное — эта моральная усталость.       Осточертевшая мне всей душой.       Это желание сдохнуть, когда тебе просто не хватает сил, чтобы хотя бы подумать об этом.       Ужасно.       Я медленно закрываю глаза.       Слышу, как где-то на заднем фоне Невер открыл аптечку. Копошится, смотрит, что ему может понадобиться.       Я с бока перевернулся на спину. Сей действие откликнулось сильной болью где-то внутри, в мышцах, костях и глубже.       Мне захотелось провалиться в далëкий сон, чтобы не ощущать это жжение царапины, тягучую резь под рёбрами — острый, как кромка ножа, дискомфорт пронзал насквозь.       А во сне не больно. Во сне не страшно. Во сне не одиноко.       Даже в самом страшном и пытающем нервы кошмаре мне никогда не было плохо, пусто.       Во сне хорошо.       Я чувствую, как медленно проваливаюсь в обволакивающую моё тело абсолютную темноту.       Уже сквозь топящую дрëму я слышу, как ко мне подходит Невер, параллельно что-то говоря.       Видимо, он понял, что я его даже не слушаю, а, возможно, и вовсе сплю.       На это снизошедшее для него «озарение» он лишь устало вздохнул.       Уже сквозь сон я чувствую, как моей кровавой раны касается что-то мягкое и холодное, сильно пахнущее перекисью водорода.

***

      Через черную пустоту я чую запах.. Еды?.. Хах, я давно не ел чего-то, что не: быстрого приготовления, куплено в какой-то рандомной кафешке или.. На этом, наверное, список кончается.       Я медленно, совсем не желая возвращаться в реальность, приоткрываю глаза, отмечая, что разницы в освещении почти нет.       В комнате стоит полумрак.       До гостиной добивает рассеянный лучистый свет, просачиваясь ко мне из арки на кухню.       Приподнимаюсь на локтях.       В животе сразу отдаёт пульсирующей болью. Хоть и поменьше, но всё равно ощутимо.       За столом сидит Невер, активно что-то печатая на телефоне, а перед ним стоят тарелки с.. Чем-то. Похоже на рагу.       Видимо, заметив движение со стороны гостиной, он поднял голову, пристальным взглядом выцепив меня из вязкой мглы и продолжив смотреть.       Я снова падаю затылком на подлокотник дивана.       Невер зовёт меня есть. Отвечаю ему, что не хочу. В ответ слышу, что отказы не принимаются.       Через никуда не девшуюся, но приутихшую тупую боль поднимаюсь.       Как я понял, Невер намазал меня какой-то мазью, наверняка от ушибов. Интересно, откуда у меня она? Блин, звучит-то как официально: мазь от ушибов. Точно моя?       Возможно, это моя «отключка» оказалась такой целебной, но в любом случае, места, куда бил Игорь, болят меньше, чем до неё. Хотя щëку колет и жжëт при малейшим сокращении мышц.       Еле как я доковылял до стола и сел напротив Невера.       Всё это время он не сводил с меня глаз. С многозначительным молчанием он пододвинул ко мне тарелку, видимо, с моей порцией, а сам взял тут же лежащую вилку.       Переведя свой взгляд с него на стол, увидел тот же столовый прибор, положенный для меня, к которому и приблизилась ëмкость с тëплой едой.       Как мне и подумалось в первый раз, это оказалось рагу. За счёт одного небольшого куска мяса и нескольких пачек различных видов овощей, оно было больше овощным, поскольку пропорции ингредиентов были явно неравны.       Скривив губы, я с напускным недовольством посмотрел на Невера.       Я знал, что он заставит сожрать всё, а потом ещё наложит добавки.       Почему все так хотят позаботиться обо мне? Зачем им это?       Подумаешь, не ел нормальной пищи, э.. Ну.. Долгое время. С кем не бывает? Ведь каждый второй не ест, ну.. Ничего?       Я не особенный, чтобы с ложечки кормить меня. Почему бы всем не засунуть свою помощь куда подальше?       Мне не нужна помощь. Никогда не была нужна. Я всегда справлялся со всем сам. И в детстве, и потом, и всегда.       Я умею, я привык.       Тогда почему сейчас ко мне лезут и пихают свою эту помощь во все дырки?       Особенно Невер.       Как будто у него других, своих дел нет. В конце концов, у него в планах прогулка была. А я и сам смогу, это сугубо мои проблемы. Я уже свыкся с этим.       Он всё продолжает смотреть на меня своим смертельно-обеспокоенным взглядом.       Это как раз тот момент, когда непонятно: он хочет покормить с этой самой вилки, которую всё ещё держит в правой руке, или убить тебя ей же. Лучше второе.       Он вздохнул, прикрывая глаза, но тут же их распахивая. Выдаёт краткое: «Ешь».       Мне совершенно и в абсолюте не хотелось есть, о чëм я сразу же сообщил Неверу.       Услышав в ответ, что я как десятилетний ребёнок, показательно отвернулся.       Невер, вздохнув ещё раз, принялся читать длинную нотацию о «вреде бессмысленного долгого голодания и, наоборот, пользе еды для твоего организма».       Стало скучно.       Его слова об разрушительной угрозе здоровью меня не пугали от слова совсем. Скорее, вызывали отвращение, например, как от в красках описанных картинок на тему: «твой больной кишечник».       Теперь есть хотелось ещё меньше.       Я повернулся к нему лицом исключительно для того, чтобы положить локоть на стол, а голову на ладонь. Прикрыл веки.       Увидев, что мне не интересно и я его даже не слушаю, Невер оскорблëнно замолчал.       Ненадолго. Уже через полминуты мне заявили что я могу съесть только половину.       Но есть не захотелось даже при таком раскладе.       Я приоткрыл глаза и посмотрел в его.       Зелёные. Красивые. Такие яркие и чëткие в каждой своей грани. Хотя освещение чуть ли не нулевое. Может, это линзы?       Чужой голос, говорящий о том, что я обязан прикончить хотя бы небольшую часть еды, судя по всему, пока не прикончили меня, вывел из раздумий.       Подождав моей реакции, которая, впрочем, полностью отсутствовала, Невер, чуть помолчав, решил прибегнуть, как ему, видимо, показалось, к очень действенной манипуляции.       Слова «ради меня» уже давно засели у меня на подкорке сознания.       Что уж говорить, мной часто манипулировали. В садике, дома, в школе и университете.. о, и Лера.       В садике — отбирали игрушки. В школе — чтобы я дал им списать. Университет, впрочем, не сильно отличался от школы. Дома...       «Разве ты не любишь меня?»       «Сделай это ради меня»       «Не подводи меня»       «Почему у всех нормальные дети, а у меня чëрт-те что?!»       «Бесполезен»       «Идиот»       «Делай как я говорю!»       «Вот и катись из моей квартиры!»       ... Дома — чтобы я был удобным ребёнком. Послушным, будто никому не нужная игрушка; хорошеньким, кратким, боявшимся ошибиться.       Лера. Ох уж эта Лера. Много шума наделала в моей жизни.       Много нервов моих потрепала. Хах, а сколько денег на неё было потрачено — я даже пытаться представить не буду.       Каждому второму удавалось сблизиться со мной настолько, чтобы фраза «ради меня» имела максимально действенный результат — как хлыст, как сломанный нос, как внезапное прозрение. Как боль.       С помощью этой фразы мной вертели и крутили как хотели. Все мои взаимоотношения с кем-либо — чужая манипуляция, дабы заполучить желаемое.       Я доверяю Неверу и не думаю, что он подсыпал в еду яд, чтобы усыпить меня и обокрасть — хах, звучит смехотворно. Мы с ним вместе убиваем монстров, изредка встречаемся и вне работы, он однозначно лучший напарник. Но с этой фразой у меня исключительно ужасные ассоциации.       Я ненавижу своë прошлое больше всего в этой жизни — эта ненависть не оплетает, не сковывает меня, потому что, в конце концов, говорят, следует жить настоящим — эта ненависть подобна слою пыли. Лишь изредка я вспоминаю о ней.       Вытереть не могу.       Но и настоящим жить у меня не очень выходит. Потому что из настоящего складывается прошлое. Да, бывают хорошие моменты, веселье, счастье, сладость на языке, но...       Но всë, что есть сейчас, пройдëт и станет очередным «было» — удача, если не кошмаром. Удача, если нейтральным отрезком времени.       Впрочем, после съезда от родителей словно началась новая жизнь.       Новые знакомые, друзья, места. Отношения.       О прошлом я не вспоминаю — никогда, если только само не постучится. С моей-то работой уж точно.       Но именно эта фраза отпечаталась в моём сознании очень отчётливо — огненным клеймом, обратившимся вязью ожогов.       Неверу достаточно было произнести её, чтобы меня буквально замкнуло и провернуло на сто восемьдесят градусов.       Я чувствую, как моё сердце с силой, соразмерной удару свинцового шара, взрыву сверхновой, застучало по рёбрам. Почему-то дышать стало тяжелее.       Нет. Всë стало тяжелее, а дышать не хотелось совсем.       Неприятные, отвратительные, выженные вечным рисунком воспоминания вспыхнули сразу, стоило Неверу использовать этот запретный приём.       Я, с не пойми откуда взявшейся ненавистью, посмотрел на него.       Внутри, помимо ненависти, появились обида, злость, сожаление и.. боль.       Было чертовски обидно напороться на эти миллиардные грабли.       Больно.       И, на самом деле, пора бы привыкать, что «больно» у меня было, есть и будет — я сам, не желая того, почему-то доверяюсь не тем людям. Тем, для которых я — игрушка, объект для получения того, что им нужно.       Где-нибудь есть человек, который единственный меня не тронет, когда я невольным жестом открою истерзанную прошлым душу — который станет мне настоящим преданным другом, а то и больше.       Я, видимо, на противоположном конце света от этого человека; или его не существует вовсе. Шанс встречи - ноль процентов. Или минус один. Фортуна, на твоей улице сегодня праздник.       Я же пообещал себе: никогда. Никогда, никогда, никогда я не поведусь на это. Ничто меня не заставит — в конце концов, если человек желает тебе добра, то он должен понять, если нет — пошëл он далеко по полям и лесам нахуй.       Но, будто против своей воли, я беру в немного трясущуюся ладонь вилку, сжимаю еë до впившихся в пальцы краëв. Переведя взгляд на тарелку, покорно начинаю есть.       Внутри кипела ненависть. Ко всему: к Неверу, к родителям, к прошлому, которое организовали они же, к абсолютно всем предавшим меня людям, встреченным в течении жизни. К себе. И к себе в первую очередь.       Я всегда держу обещания, не обещаю того, что не смогу исполнить. Видимо, в случае с самим собой такое не работает.       От такой досады вдруг захотелось завыть.       Зубчики вилки с лëгким скрежетом прошлись по дну белого фарфора. А?..       Оказывается, я уже доел всю свою изначальную порцию. Это я толком заметил лишь тогда, когда Невер забрал мою опустевшую тарелку.       Я смотрю на него. Смотрю, как он кладёт посуду в посудомоечную машину, включает её. Как снова подходит ко мне, садится напротив меня.       Видимо, у меня был достаточно потерянный, стеклянный взгляд, чтобы он пощëлкал пальцами перед моим лицом, пытаясь вызвать ответную, пусть даже невольную реакцию.       Признаю, это может частично вытащить из прострации, которая в моëм случае сопоставима с дырой. Глубокой чернеющей ямой, пустотами астрала; и я бы хотел сказать, что держусь, ну или на худой конец — что падаю, но...       Многие говорили, что я разочаровал их — наверное, это моë призвание.       Я не держусь, не падаю.       Я уже на дне.       Из раздумий меня выводит очередное щëлканье. Ах, да. Реальность, мир, Невер. Ну же, Илья, взбодрись хоть на чуть-чуть.       Я отмер и посмотрел в его глаза.       Всё такие же чисто-изумрудные, с узорами малахита и точëными резкими краями радужки; от солнцем просвеченного, прошитого одного осколка до глубокого хвойного в тени; плавно огибается цветом смоляная ворочащаяся тьма в зрачке — плавящийся оникс, бликующий океаном.       Нет, точно не линзы. Я знаю как выглядят глаза людей, которые носят линзы. Совсем по-другому.       Красивые. Мне нравится зелёный.       Я слышу, как он почти что кричит моё имя.       На автомате, со слабым интересом спрашиваю, что ему нужно. Мой голос безжизненный, лишëнный важных составных частей и прежней напускной позолоты, усталый — неужели это настолько заметно? Или Неверу на всë нужно обратить внимание, чтоб уж раз пристал ко мне, то и достал заодно?       Подбешивает, признаюсь. Но я пока ещë пытаюсь списать всë на раздражение из-за скулящего побитого тела и просто неприятных мыслей. Не стоит срываться на напарнике...       «Что случилось?». Что случилось? Он, блять, серьёзно?       ... Стоит срываться на напарнике. Определëнно стоит. Стоит моего болезненно острого осознания того, что я повëлся на очередную манипулятивную уловку.       Стоит того, что я ему доверяю. И, как обычно, этим доверием медленно травлю лишь себя, потому что давно стоило оборвать все связи с внешним миром: всë, расходимся, бабочка не вылезет из кокона, ей собственные крылья важны больше, чем удовлетворение чужой потребности оборвать их и заточить под стеклом.       Я не люблю вспоминать прошлое. Я его никогда не вспоминаю — только в критических ситуациях, когда оно само приходит и выбивает дверь моей психики. И именно Невер сейчас послужил стартовым выстрелом, после которого умалишëнные волки в моей голове начали бесконечные кровавые стычки.       Есть вера. Есть доверие.       Я обоими безбожно грешу.       Я доверяюсь почти всем, как правило — не тем. Я верю, что вышесказанное остановится лишь моей смертью, и это моя личная аксиома.       Вопрос на повестке дня: что случилось. Ответ?       Ничего, мать его. Совершенно ничего...

***

      Стоит ли говорить, что я наорал на него? Думаю, не стоит.       Высказав ему всё, что я думаю, выставил его, ошарашенного, за дверь. Без пальто. Я и забыл про него.       Именно поэтому сейчас я сижу на подоконнике и курю.       Привычка появилась давно, но явных признаков «жизни» не подавала. Да, было пару моментов. В основном серьёзные ссоры с Лерой выводили меня на никотин.       На работе не знают, а если узнают — выпрут сразу.       Агенты должны быть здоровы от кончиков волос, до ногтей на ногах. А руководство отражается в своих сотрудниках. Момент государственной важности.       На настенных часах 20:06. Самое время идти спать. Заранее отключаю будильник — отпуск всë-таки. Да и просто стоит начать учиться на своих ошибках. Да, начинать надо с малого.       Я уже в кровати, готовый в любой момент провалиться в глубокий сон.       И снова этот булыжник, глубоко в груди — с ним я верно иду в пучину вод. Тону, не спасайте.

Надеюсь, там меня сожрут.