solve et coagula

      Они всегда смотрели на друг друга через перекрестие прицела.       Они всегда знали: ничто, даже собственное вопреки, не в силе исправить судьбу. Это останется неисправимой аксиомой: потные ладони, пристальный сальный взгляд, искусанные губы, превозмогающее спокойствие — Годжо сгорит до пепла, но неустанно будет целиться в него.       Его будет распирать на полимеры и атомы с непроницаемой маской на лице. Позади — тясицу, по сторонам — роскошный сад с выложенными камнями, растительностью и деревьями; цукубай для омовения и иебана; горящие каменные фонари. Не знает, какой сейчас час и сколько прошло времени с начала чайной церемонии; в тясицу их отцы что-то экспрессивно обсуждают, — но это не имеет значения. Поместье Годжо всегда говорило за себя: роскошь, аристократизм, гармония с собой и природой. У входа в сохранности лежат кинжалы и катаны: отцы решили оставить насилие за порогом. Тодзи всегда искренне восхищался старшим Годжо.       Особенно им.       И это восхищение граничит с желанием ударить головой об стену.       Приложить от души капризного, горделивого, заносчивого и чванливого — это в себе воспитывал почти десять лет?       — Почему ты здесь?       Годжо знает: Тодзи в силе согнуть любого в восьмерку лишь при одном желании.       — Воспитательница задержала меня, но я знал, что вы придете, и где тебя искать, — Годжо произносит спокойно — так, словно у него полное превосходство над Зенином. На тлеющую сигарету косится, намекает: — Если тебя увидят с сигаретой, то сбросят в воспитательную яму.       Тодзи показательно делает глубокую затяжку, выставив одну руку у него над головой. Свежий шрам в уголке рта немного болит и залит кровью, — любое телесное наказание не в силе исправить его принципиальность. Выдыхает дым в сторону, давая себе время на подумать; с трудом сломал желание не выпустить Годжо в лицо.       Смотреть сверху — единственное преимущество Тодзи.       — С сигаретным смрадом меня максимум пустят в помещение для слуг. Я все спланировал.       — Ты мог не соглашаться на церемонию.       — Твой отец бы это расценил как оскорбление, а мне дополнительные проблемы от моего отца не нужны, — отрезал он, смотря упрямцу в глаза. — Я мог прикинуться мертвым или специально вывихнуть лодыжку, но ничто из этого меня не привлекает.       — А что тебя привлекает? — спрашивает с крысиным интересом.       — Мои интересы начинаются там, где кончаются твои.       Годжо отпрянул от тясицу, вынуждая Тодзи сделать шаг назад. Сучонок заигрывает, дразнит. Ровная осанка, приятный шлейф благовоний от юкаты, наглый взгляд и провокация здесь и сейчас. Дыхание становится невыносимым, слова не вяжутся, зрение теряет фокус — это нормально, стоит сократить дистанцию до нуля. Годжо проводит пальцем по идеально-черной юкате Тодзи, которую ему меняют раз в две недели, и смотрит ему в глаза. Бесконечность не позволяет ощутить ткань. Мосты давно сожжены и море стало бокалом.       Тодзи знает: этот ебаный яд уже внутри.       Уже где-то там, за сердцем, душой и разумом.       Хватает Годжо за предплечье — тот телепортируется на каменную скамью сзади, не желая вспыхивать эмоциями. Тодзи нехотя оборачивается, не скрывая пристального и укоризненного взгляда прямо на него, гордого, сука, что эту гордость можно размазать и смешать с грязью. Цукубаи разбавляет нервную тишину потоком чистой воды.       — Каждый раз будешь убегать?       Тодзи знает: все вернется на круги своя.       — Каждый раз будешь удивляться?       Годжо знает: определенно.       — Ты меня перестал удивлять как пару лет.       — Докуриваешь — и я проведу тебя в гостевую. Горничные тебе приготовят чай и сделают массаж.       Тодзи ухмыляется, делая медленные шаги к нему.       — Я не за чаем с массажем пришел, Сатору.       — Да, я в курсе…       Годжо усмехается, оглядывается на цукубаи. Искажает реальность: небольшой поток воды направился прямиком Тодзи в лицо с намерением потушить сверток, но тот, имея невероятные рефлексы, увернулся. Немного попало на рукав юкаты и плечо. Сигарета осталась нетронутой.       Тодзи укоризненно посмотрел, вынуждая Годжо распалиться в улыбке.       — Снимай Бесконечность.       — А волшебное слово?       — Прямо сейчас.       Злоебучая сигарета летит в чистый пруд с рыбами, Тодзи приближается на опасное расстояние, вынуждая Годжо встать на ноги. Любое резкое движение предвидит и пресечет, а попытаешься в насилие — им же и ответит. Тодзи решительно хватает его за белую юкату, но не тянет впритык: за ним приятно наблюдать.       То, что их связывает, давно мертво и не отзывается на собственное имя.       Годжо хватает его за затылок, за эти ебучие черные волосы, которые ненавидит, и притягивает — так, что Тодзи раскрыл губы для поцелуя, но сучонок все продумал.       — Тебе не кажется, что ты слишком гордый? — тихо начал Годжо, открыто провоцируя.       — Ну, это стоит на втором месте, почему меня ненавидят в семье. Тебе впервые не нравится?       — Если нас все увидят, то последствия будут хуже, чем с сигаретой.       — Рад, что мне похуй на всех.       Они — мотыльки, вечно проигрывающие пламени.       Оно манит, разрушает твою жизнь, вламывается во все сферы жизни и заставляет гнить изнутри. Каждый раз, сотню и тысячный — это будет продолжаться ровно столько, сколько разрешат обстоятельства и человек напротив: они ненавидят всех вокруг, включая самих себя, но исправно возвращающиеся друг к другу.       Это повторится и сейчас — пылкий поцелуй, исполненный с особой жестокостью. Руки оказываются везде, лаская знакомое тело в миллионный раз. Годжо отупело хватает Тодзи за шею, придавливая в поцелуе, чуть ли не зубами врезаясь. Ему приходится слегка встать на носочки, чтобы быть одного роста с Тодзи, но это такой ебаный пустяк.       Годжо обожает целоваться. Особенно, если в поцелуе присутствует Тодзи.       Косит голову в сторону, углубляет, закрывает глаза. Рукой Тодзи обвил шею Годжо, прижимаясь всем телом, словно этот поцелуй — единственное, что дает ему жизненную силу. Сколько бы он его ненавидел, сколько бы не избивал в спарринге — а иногда Тодзи специально заигрывается, доставляя боль и гематомы, — сколько бы не тосковал, все для него кажется таким… мизерным. Не тем, за что можно отдать свободу.       Черные волосы путаются в белых волосах. Возбуждение растет в геометрической прогрессии. Годжо обнимает Тодзи, протянув руки под подмышками, и добровольно упивается этим сполна.       Да, спустя три месяца расставания, не легче.       Это всегда оставалось строго между ними: зависимость друг к другу, которую при удобном случае рассекут мечом. Годжо с болью сжимает юкату Тодзи на спине, усиливает звуки поцелуя, буквально требует к себе внимания. Тело тает, температура растет — это все придает невероятные силы, способные осушить океаны, и Тодзи с удовольствием растворяется в этих губах как сахар в воде. Со стыдом на глазах и гордостью в голосе, готов целоваться с ним не днями — веками.       В экзальтации хватает его за талию, притягивает впритык, оттягивает за волосы — эти глазища, переливающиеся в аметист, заставляют идти на страшные вещи. У Тодзи слишком много прав на Годжо, и знает: не будь тот благороден и великодушен, то назвал бы его мусором и бастардом. Первенец клана Годжо, который чуть младше самого Тодзи, впервые не владеет ситуацией. Поэтому Тодзи делает так — проводит языком от кадыка до подбородка, делая незаконные приемы.       Годжо сладостно стонет. Ох, Тодзи, что ты делаешь?       Тодзи убирает руки от него, чтобы тут же схватить за белые волосы на затылке, натянуть, заставить вздернуть острый подбородок к небу. Кожа на шее натянулась. Годжо прикрыл глаза, пушистые ресницы подрагивают; Тодзи проводит влажным от своей и чужой слюны языком до нижней челюсти Годжо, выпытывая из сучонка свою худшую сторону.       — Ты… невыносим, Зенин.       Все это — снисхождение времени.       — Да ну, Годжо?       Все это — условности затишья.       Дыхание прерывается губами, языком, руками. Годжо опускает взгляд, но видит лишь стенку тясицу и черные патлы.       Сердца, проклятые с рождения, вывезут все.       Тодзи вкушает мягкие белые волосы, которые Годжо ненавидит. Пальцами портит прическу, пробует на вкус нежную юношескую кожу. Его переполняют деструктивные эмоции. Годжо впивается ему в плечи, костяшки пальцев побелели. Тодзи опустился на место яремной вены, чувствуя чужое сердцебиение как свое собственное.       Наследники двух сильнейших кланов, враждующие больше века, пытаются пойти против системы.       Нос уходит Годжо в лохматый висок. Не выдерживает: толкает Тодзи от себя, заставляя коснуться спиной стенку тясицу. Его щеки и уши красные от возбуждения, а губы не спрячут едкую ухмылку. Годжо выглядит как ходячий беспорядок, снимая с Тодзи пояс, удерживающий юкату.       Что-то в нем неуловимо сломало шею, делая кульбит.       Их отцы повысили тон, а при желании можно расслышать, что они говорят.       — Тодзи… Наши отцы…       — Заткнись.       Эти руки — ничто иное, как рудимент.       — У них конфликт.       Эти губы — иное.       — Заткнись, Сатору, — Тодзи давит тембром, прижимаясь к опаленной коже, смотря на него на расстоянии ресниц. — Они по умолчанию срутся, если ты не заметил. Просто мы обычно трахаемся в твоей спальне и не слышим этого.       — Так ты вообще не боишься.       Годжо пихает его в стену тясицу. Тодзи чудом не ударился головой.       Годжо не спрашивает: Тодзи понял по строгой интонации и нахмуренным бровям.       Тодзи улыбается уголком губ, покачивает головой. Годжо взглядом проклинает.       — Если будет вражда, то мы с тобой больше не сможем видеться.       — Сможем.       — Надо мной будет контроль сильнее, чем сейчас, — Годжо знает, о чем говорит. — Тебе будто совершенно плевать, что будет между нами.       — Ни твой, ни мой клан не выполняют условия договора, продолжая друг друга обманывать. Из-за них никогда альянс не будет устойчив, о чем ты говоришь? — Тодзи полностью отстраняется от кожи Годжо, наблюдая, насколько он покраснел: это сильно заметно на его альбинизме. — Я не в силе принять то, что не в силе изменить, но, в отличие от тебя, не устраиваю драму.       Черный пояс падает на песок. Тодзи старается абстрагироваться от разговора, хотя прекрасно знает, насколько это пиздец.       — Я убью тебя.       — Не начинай.       — Я не шучу.       — Я тоже.       Увы, ситуация к этому не располагает.       Распахивает чужую юкату, прикасается губами к гладкой груди Тодзи, языком гуляя около сосков. На ней россыпь еле заметных шрамов, оставленных на нем специально — блядское напоминание о своей бракованной сущности. Тодзи вздыхает от приятных манипуляций; второй рукой Годжо ласкает рельефный пресс, заполняя чашу великолепием. Черные патлатые волосы лезут в глаза и липнут на скулах, зеленые глаза залипли на Годжо.       Возможно, дело в том, что рядом друг с другом, они не чувствуют, что являются проклятыми.       Томное дыхание, больной разум, жар тела.       Это, блять, чересчур.       Годжо врезается губами, Годжо кусает губы, Годжо невозможен.       Он знает Годжо так, как не знает его отец: о чем мечтает ночами, кому пишет и звонит, чьи фотографии хранит, почему плачет и смеется; когда врет, льстит, умоляет. Волосы на затылке встают дыбом: Тодзи сгорает от желания перевернуть чертову систему с ног на голову. Никакой дисгармонии — исключительно реформация существующего порядка и свое виденье прекрасного.       Этот яд уже в их крови. И в голове: еще.       — Если снова будет вражда, что ты первым сделаешь?       А змеи все шипят, сука, шипят.       Тодзи выглядит, как изгнанный с небес ангел, который нашел ангела, снизошедшего с небес.       — Какая тебе разница? — спрашивает Тодзи.       — Ты не представляешь.       — Сбегу.       — Ты никогда не сбегаешь, — прыснул Годжо.       Мягкий язык прикасается к алой шее Годжо — толкает Тодзи в грудь, вынуждая отпрянуть от желания поставить россыпь засосов.       — Ответь мне.       — У нас нет времени.       — Мне совершенно плевать. Ты не сбежишь — это не у тебя в характере.       — Откуда ты знаешь, что у меня в характере? — усмехается Тодзи, прыская ядом. — Если нас насильно с тобой разлучат, при желании, я достану тебя. Неважно, с какой целью. В лучшем случае, я останусь живой, а это — огромное достижение в нынешних реалиях.       — Тодзи, если ты сбежишь, как крыса, то я убью тебя в этот же день.       — Сатору, я знаю тебя как облупленного.       Да, Годжо не хотел это слышать.       — Так что… ко мне даже пальцем не прикоснешься.       Да, Тодзи определенно все знал.       Аж дурно, сука.       Дыхание становится карой: рука Годжо прикасается к его полутвердому члену, ласково и ненавязчиво проводя вперед-назад. Лопатки Тодзи откинулись на тясицу, бедра тянутся вперед, мужские стоны заполнили все органы чувств. Годжо специально — как Тодзи любит — слегка сжал обрамление головки, чтобы медленно провести к уретре, надавливая.       Самый лучший чай.       Годжо томно сплевывает на уретру, чтобы сделать так — провести рукой сверху-вниз круговыми движениями, задерживаться на головке, заставлять всю кровь организма спускаться в крепкий член. Слюна размазывается по стволу, рука мучительно растягивает возбуждение; Годжо дрочит так, что кайф не скрыть. Тодзи сжимает зубы, чтобы не взять сучонка при служанках на ебаной котацу. Да, сука, определенно так и никак иначе.       Тодзи слишком ментально возбужден. Долго стараться не пришлось: молодой организм легко поддается на обычные движения рукой, снося все на своем пути.       Тодзи клянется: он научится с этим справляться.       Раз и навсегда.       Сердце стучит в ушах.       Тодзи уходит языком и губами на эти самые уши. Язык неторопливо начал с мочки, дразня, и ушел на ушную раковину, — Годжо застонал так, что не в состоянии контролировать порывы. Тодзи знает: уши — самое слабое место Годжо, и при любом даже малейшем воздействии на них, начинает тупеть. Медленно, монотонно, никуда не спеша и разогревая кровь до сотни градусов — Годжо дергает как от удара током, плечи рефлекторно поднимаются, мозг отключается. Тодзи берет Годжо в плен.       — Тодзи…       Рука остановилась на головке, зубами впился Тодзи в плечо; Тодзи кончиком языка слегка залез в ушной канал. Годжо косоебит: сдавленные, прерывистые и громкие стоны разлетаются по саду и гордости Тодзи. Он не может сопротивляться этому, не может. Тодзи проводит всей площадью языка по уху — самый высокий стон вылетел с красных губ Годжо, тут же кусая того за плечо. Райскую усладу не скрыть никакими хитростями.       Они — оголенный провод.       Они — привидения, проникающие в личное пространство.       Рука задевает уздечку, кровь спустилась в напряженный член, плато требует добавки.       Кончиком языка проводит от мочки до верхнего завитка. Годжо экспрессивно, чуть ли не глаза закатывая, останавливает дрочущую руку на основании члена. Тодзи гортанно выстонал, ощущая легкие мурашки на затылке. Глаза косятся на белесые волосы, нос зарывается в висок, губы касаются ушной раковины. Если продолжит в том же духе, то оставит от сильнейшего только тупое напоминание.       — …а теперь слушай меня.       Полная концентрация. Никаких поблажек.       Годжо специально задерживается на головке, большим пальцем прижимая уретру.       — Если попробуешь сбежать, то ответят все твои близкие, и я сожгу ваше поместье. Не сожгу — сделаю так, что этого места не будет на карте.       Спасибо, Боже, что ты обожаешь таких охуенных мальчиков.       Спасибо, Боже, за падающие колени этих мальчиков на песок.       — Я буду преследовать всех, кто тебя покрывает. А потом убью. Всех.       Спасибо, Боже, за это — как он хватает за основание члена, как проводит языком, как добавляет слюны. Как отключает свой мозг от всех раздражителей, акцентирует пристальное внимание на излюбленном со всех ракурсов члене, Тодзи, реакции. Тодзи смотрит сверху, и как Годжо высовывает язык, проводит по головке языком, растирая привкус смазки. Удовольствие сбивает, как цунами.       — Из-за тебя, Тодзи.       Тодзи не в силе оторвать взгляд от того, что вызывает когнитивные искажения.       Годжо не в силе оторвать взгляд от того, кто вызывает когнитивные искажения.       Годжо расставляет колени шире, приподнимается, забавляется, не дает рту и языку отдыхать: капризный член требует обилие примитивных манипуляций, которые только он может дать. Заостряет внимание на головке и уздечке, подключает язык, губы, слегка зубы. Брать в рот и заставлять Тодзи принимать ситуацию от начала и до конца — лучшее из лучших проклятий. Вторую руку выставляет ему на крепкое бедро, впивается ногтями, проводит вальяжно по нижней части члена, заглядывая в полные похоти глаза. Ничего лишнего.       Годжо не знает, как делать по-другому. И практикует так, как подсказывает реакция Тодзи — и так каждый раз, стоит им убрать формальности. Два года практики — и вот, оно — брать в горло до половины, закрывая глаза и затаив дыхание. Тодзи в отместку хватает за белые волосы, насаживая глубже, еще глубже, да, да-да, вот так.       Головой повести, губами провести сбоку, языком забрать обратно стекающую слюну, поступательные движения головой — Годжо заставит ублюдка вспыхнуть пламенем и дойти до апогея своих возможностей. Заставить Тодзи не недооценивать любые возможности — идея фикс. Упирать головку во внутреннюю часть щеки, заглядывать через челку наверх, обесценивать любые свои слова блядским отсосом прямо у чайного домика — иллюзия нормальности.       Тодзи собирается оставить короля без короны.       Ласково, словно эту паскуду любит, второй рукой убирает навязчивые пряди с его глаз, чтобы тут же впиться мертвым хватом и оттащить от хорошего стояка как от карамели. И прописывает ему мощную, практически отцовскую пощечину — такую, что морду Годжо от удара отшвырнуло в сторону. Тодзи ударил вполовину силы: хлопок разлетелся по периметру сада. Годжо резко выдохнул, откашливаясь от неожиданности, но Тодзи повернул на себя. Не так благодарят за глубокий минет.       — Так вот о чем ты думаешь, когда сосешь мне?       Тодзи показательно ведет по вспухшим губам большим пальцем, зная, что Годжо ему нихера не сделает.       — Может, ты и перебьешь всех, но кем ты после этого будешь?       Только лизнет, даст под язык положить, посмотреть на прекрасный рот и погрузить обратно в оральное рандеву, способное забить любой пробел в любых отношениях.       — Ты потерялся в том, чего никогда между нами не было.       Тодзи опускает Годжо обратно на свой член, покачивая им у его рта. Годжо молча сплюнул и взял до половины — в голове ни одной рациональной мысли.       — Считай, я вправил твои мозги пощечиной. Ничего личного.       Все так однозначно.       Вау.       Годжо сделает это — промолчит, стерпит и полюбит, станет к боли резистентным и оберет нового себя. Стерпит мощный хват в волосах, контроль, вынужденные глубокие фрикции в собственное горло, нещадно травмирующие глотку, ожог на щеке и самооценке. Все это — временная акция, затишье перед бурей, обратный отсчет. Тодзи смотрит с маниакальным удовольствием, позволяя Годжо дышать каждые пять секунд.       Делает как считает нужным: круговые движения рукой, за губами, избегая рвотного рефлекса. Губы от трения красные. Эмоции переполняют кровь и лимфу. Горло издевательства прощает каждый раз, Годжо — нет.       Тодзи оттащил для глотка воздуха. Годжо загнанно дышит.       Соперничество между ними — не просто погибель.       Головой откидывается на тясицу. Слух улавливает отчетливо: их отцы уже не просто беседуют — активно конфликтуют.       — Что сделать, чтобы ты уже кончил?       Пощечина прилетает в ту же щеку, но косо: нижняя губа лопнула. Годжо от удара отрывается от Тодзи, выставляя руки на песок. Губы дрожат, на глазах накатываются слезы. Перехватило дыхание и сжались плечи.       Кровь капает на белую юкату кляксами. Вот-вот слетит фляга.       — В дополнение, можешь сосать так, словно это полезно для здоровья.       Годжо смотрит через белые ресницы — Тодзи ухмыляется, благочестиво убирая кровь с нижней губы как заботливый папаша. Ему прям пиздато выглядеть как побитая жизнью и мужиками сука, готовая продаться за чашку риса.       Они знают друг друга слишком долго. И знают: это не есть хорошо.       Упрямые, дотошные, страстные, тщеславные. Первый поцелуй никто из них не хочет вспоминать: два года, обычный, ничем непримечательный спарринг, пока их отцы снова сидят на чайной церемонии. Множество ударов по печени и почкам, потом удар губами, потом Тодзи стошнило на лилии от удара в живот.       Это будет преследовать всю жизнь.       Годжо с красноречивым молчанием проводит кончиком языка по кромке головки, выбивая предоргазменные импульсы. Нездоровая улыбка уродует лицо Тодзи, взгляд направлен в небо: стимуляция убивает нервные клетки. Годжо шумно восстанавливает дыхание, сплевывая накопленную слюну. Щека ноет. Он осознает — не принимает.       Грубая ладонь ложится на белую челку, легонько поглаживая. Годжо продолжил стимуляцию равномерной дрочкой. Глаза на мокром месте. Желание ломает лестницу ребер.       — Я знаю, о чем ты думаешь, Сатору, — грубая рука бархатно уходит на челку, не вызывая подозрений. — Как бы ты меня убил собственноручно. Срань, да просто телепортируй нас к себе… Или все еще не умеешь переносить сразу двух?       — Нет…       — Жаль. А можно было бы устроить шоу.       Годжо не скрывает: этот блядский процесс, который приносит только больную эйфорию и сломанные ориентиры, приятен. Даже когда Тодзи силком заставляет делать глубокий горловой и громко стонет. Даже когда хват в волосах удаляет возможность здраво мыслить. Даже когда это становится зависимостью.       — Ох, блять…       Вперед-назад, и еще, и еще разок, да-да, вот так, не останавливайся.       Громкие вздохи, капающая слюна и взгляд исподлобья, правильные движения рукой и глоткой — Тодзи не понял, что только что произошло, но всплеск гормонов и спермы в эту ебучую глотку оставили от него мокрое место.       Он уже держал его на мушке, но он не мог позволить так легко победить.       С хлюпом отстраняется — Годжо с искреннем раздражением сплевывает перемешанную сперму со слюной на песок, удерживая себя за юкату Тодзи.       Где это — «правильно»?       Где это — «достаточно»?       Годжо чувствует: его морали не хватит ни на одно преступление.       Алчная власть.       Все произошло в тысячный раз сугубо с позволения обстоятельств: они ничем не владеют. Годжо впивается ему в юкату, до конца очистив губы и рот: Тодзи глубоко похуй, что с его спермой делают. Но, ему не похуй, как выглядит это чудище, которое заставило его эту же сперму выплеснуть: силой заставляет встать на шатающиеся ноги, смотря в лазурные радужки. Годжо заботливо завязывает ему пояс, горячо дыша куда-то в ключицу.       Тодзи понимает: каждый новый раз ситуацию не исправляет — забивает гвоздь в гроб.       Дорога в никуда.       — Осторожно.       Резкий толчок всей силой, которую Годжо имеет, рвет стену тясицу, выкидывая тело Тодзи внутрь, в токоному. От силы удара рвется свиток с живописью и переворачивается курильница с благовониями. Тодзи с трудом смог удержать равновесие, не травмировав себе спину и поясницу, но рассечены бровь и рука. Сучонок воспользовался положением, но создал шум.       Это никуда не исчезало — невозможность разрушить старое для возможности построить новое.       Дыхание ровное, но вот-вот собьется. Тодзи еле заметно ухмыляется: щека Годжо багровая от пощечин, ноги предательски подкашиваются. Пуля насквозь пробила, но боли по-прежнему нет.       Тодзи придется смириться с тем, что он не в силах исправить.       Годжо придется смириться с этим — с проклятием напротив.       В поле зрения первым появляется старший Зенин, испепеляя сына сначала непонимающим, а потом ненавистным взглядом. Страшное ничтожество, неспособное ровесника победить.       Что, Тодзи? Вновь проигрываешь?       Который раз?       Шрамы заливаются фантомной болью.       Годжо знает, что обозначает этот многообещающий обмен взглядами у Зенинов — телепортация двоих вызывает боль по телу и в голове, словно между полушарий забивают гвоздь. Пространство и время выкидывает их где-то у озера с карпами с огромным бонсаем, за которым следят садоводы. В паре километров поместье Годжо.       Не это волнует.       Годжо сидит на Тодзи. Его дыхание сбито, сердцебиение чувствуется в висках, в горле пересохло. Годжо не понимает, что сейчас им владеет, но уверен точно: это — единственное, что заставляет чувствовать себя по-настоящему живым.       Черные патлы, которые Годжо обожает, перемешались в траве с грязью.       Отделить обиду, ненависть и боль.       — Значит, ты умеешь телепортировать двух.       — Я рискнул.       — Зачем?       — Что за вопрос? Что за вопрос?!       Годжо в гневе бьет его по ребрам с кулака, заставляя рефлекторно сжаться.       В другой бок.       В живот.       И пощечина, которую Тодзи предвидел, задержав летящую руку прямо над скулой. Годжо загнанно дышит, не видяще смотрит на него; вторая рука летит ему в лицо — и Тодзи ее удержал. Удары Годжо ставил точные и сильные: на месте будут синяки. Рот от частого дыхания не закрывается, голова битком мыслями и титрами, жужжащие как шмели.       Невозможно.       Чуть больше силы воли и духа — и делать вид, что ничего никогда не было.       — Чего ты на самом деле хочешь от меня, Сатору?       Тодзи спрашивает серьезно, прямо, целенаправленно.       Накатывающиеся слезы в уголках глаз демонстрируют, насколько ситуация им неподвластна.       Годжо понимает: нет у него силы духа и воли перед Тодзи.       — Статус-кво.       Никогда не было.