Патологоанатом

      Работа патологоанатома — это торжественное и мрачное занятие, которое приносит мне, как ни странно, удовольствие. Моё имя Себастьян Михаэлис и я поведаю вам историю, которую я никогда не забуду, и буду помнить до собственной могилы. Историю, от которой кровь стынет в жилах и заставляет задуматься о жизни после смерти буквально, а также каждый раз вздрагивать от сокращения мышц покойников. А приключилась она пятнадцать лет назад, тогда ещё я был моложе, неопытнее и любопытнее. Мне тогда было всего тридцать два года. И сейчас, рассказывая об этом другим, меня называют безумцем и фантазёром, но это чище воды, правда. Об этом, помимо меня, знал ещё один человек, который давно уже мёртв. И я очень тоскую по нему.       Каждый раз, заходя в помещение, я сталкиваюсь с леденящей душу клинической атмосферой, когда приближаюсь к телу, лежащему на холодном металлическом столе. Объект моего исследования лежит неподвижно и безмолвно, как спящая красавица, но резкий свет освещает каждую деталь, не оставляя ничего для воображения. Я не могу не поражаться красоте и хрупкости жизни, даже когда разрезаю и исследую тело в поисках скрытых тайн. Мрачная реальность моей работы — тяжелое бремя, которое приходится нести.       В один из таких дней, мне на исследование привезли труп мальчика, лет пятнадцати. Дети — самое сложное, что ждёт в работе. Труднее всего осознавать, что жизнь обрывается так быстро, когда человек ещё не вкусил все прелести существования. Но что самое ужасное, когда смерть насильственная и жертва сильно мучилась перед столкновением с небытием. Но это не место для чувств, это место, где важно сохранять профессионализм и отбрасывать эмоциональную маску перед порогом. Так я и работал уже три года. Случаев повидал достаточно много, от самых изощрённых и страшных, до лёгких и спокойных. Осознал одно: перед ликом смерти — мы все равны.       Это был последний труп за тот вечер. Попрощавшись с коллегами, я задерживаюсь, так как до последнего не хотелось приступать к ребенку. Как патологоанатом, я стою перед телом, анализируя каждую его деталь в поисках истины. Каждый срез и образец дают представление о жизни, которую прожил этот человек, о выборе, который он сделал, о секретах, которые он хранил. Основываясь на свидетельствах, я собираю воедино историю, которая раскрывает правду об их последних мгновениях, историю, которую необходимо рассказать тем, кого они оставили позади. Я отношусь к этому бремени с уважением, зная, что к этому долгу я не могу отнестись легкомысленно, поскольку мне доверили их жизнь и их правду. Это серьезная ответственность, которую я выполняю с благоговением и заботой. Порой я чувствую себя даже лучше, чем сам Шерлок Холмс. Его звали Сиэль Фантомхайв. Его звали Сиэль.       Чье имя я до сих пор, спустя долгие годы, тихо повторяю перед сном или работой. Это помогает мне настроиться.       Приступая, моя интуиция сразу подсказала, что случай трудный, и я знал, что обязан быть особенно осторожен и скрупулезен. Я подошёл к телу и начал осмотр, аккуратно стягивая саван. Моему взору открылось холодное и худое тельце жертвы. Моё сердце разбилось, когда я заметил на теле бесчисленные синяки, царапины и другие признаки жестокого обращения и пренебрежения. Я знал, что этот ребёнок сильно страдал, его конец стал трагическим и несправедливым, коротким и трудным. Мне не свойственны сожаления на работе, но в тот миг, мне стало настолько жалко юношу, ведь он был молод и бесспорно так красив, что ненароком пожелал возобновление его жизни. К смерти детей и подростков я никогда не привыкну.       У самого меня не было детей, и я не знал, насколько ужасна потеря родного ребёнка. Зато много раз видел, как заливаются истерикой их живые родители и родственники, бьются в агонии и не могут принять настигшую смерть своего чада. Случайная, насильственная смерть или самоубийство, всё равно, но последняя ещё более трагична. Какого же дерьма натерпелся ребёнок, что решился на это. Ужасно. Страдания перед смертью задолго до неё — хуже всего. Хочу верить, что там он нашёл своё спокойствие.       Итак, я стоял перед своей работой, а маска плотно прилегала к лицу. Я двигался быстро и эффективно, осматривая тело в поисках улик, в поисках о свидетельствах причин и способа смерти. Как обычно, я пытался быть отстраненным и безэмоциональным, относился к смерти как к факту и науке, а не как к чему-то, чего следует бояться. Выполняя свою работу, ум всегда работал над решением загадки. Я бережно извлёк все органы и взял кусочек ткани для последующего исследования.       Я тяжело вздохнул, сердце заколотилось быстрее, когда ознакомился с результатами вскрытия. Быть может, надеялся на другой исход, но улики были очевидны: причиной смерти стало удушье в результате избиения, а затем вдыхания угарного газа, вследствие чего его тело ослабло и не выдержало. Я знал, что эта смерть не была естественной, отчего и ужасала мысль о боли и страданиях, которые, должно быть, довелось пережить жертве в свои последние мгновения. Это был трагический и несправедливый конец молодой жизни.       Конечно, я знал об основной истории следователей, что это убийство с поджогом. Родители мальчика обгорели полностью, даже опознать тела стало трудно задачей, но если они сгорели заживо, то почему ни единый язычок пламени не коснулся тела ребенка? Видимо, убийцы сначала не дали ему право на смерть, а только потом закинули тело в горящий дом, когда полиция и пожарные была уже совсем рядом. Но как, чёрт их дери, им удалось скрыться так быстро? Либо бензином залили сразу родителей и подожгли. Мерзкое и страшное чувство засело где-то в глубине. По-крайней мере, выявить точную причину смерти удалось и это радовало, что покойника ждёт достойное погребение.       Я осторожно и бережно зашивал разрез, сделанный во время вскрытия. С каждым стежком я ощущал тяжесть потери оборвавшейся молодой жизни. Даже закончив свою работу, не мог избавиться от липкого чувства. Я надеялся, что моя работа даст ответы и успокоит тех, кто заботился о мальчике, но знал, что, несмотря ни на что, правда никогда не сможет вернуть юношу или компенсировать его трагическую и ненужную смерть.       Работа сделана, конец смены. Я облегченно вздохнул, мне больше не придётся думать об этом и теперь можно возвращаться в мою одинокую обитель. Но перед этим, я снял перчатки и маску, накрыл труп обратно и собирался относить инструменты на стерилизацию, как вдруг я услышал в стороне трупа непонятный звук. Я вздрогнул и обернулся. «Сокращение мышц», — подумал я. Такое часто случается, но я всё не привыкну к таким резким странным звукам. Казалось, будто покойник на секунду оживает. В самом начале моей карьеры патологоанатома — это меня не на шутку пугало, отчего мои более опытные коллеги усмехались. Это повторилось вновь. Я подошёл ближе к танатологическому столу. Я остолбенел, услышав странный звук, исходящий от трупа. Моё сердце пропустило удар, когда я внимательно прислушался, и моё тело окатил холодный пот. Это было похоже на… дыхание? Нет, это походило больше на попытку задышать. Но как такое возможно? Тело должно быть безжизненным, его органы извлечены, внутренности опустошены. Звук, кряхтение, становилось все громче, и тело, казалось, слегка двигалось. Я не мог поверить своим глазам и ушам, стоя возле стола, как вкопанный. Труп словно просыпался ото сна. Это чудесный и пугающий момент за всю мою карьеру. В мальчике вновь «зарождалась» жизнь, в которую я не мог поверить. Меня окатил леденящий душу ужас, когда оно попыталось встать. Тут же я понял, насколько печально мое положение, во всех фильмах ужасах, что я смотрел, восстание мертвецов ничем хорошим не заканчивалось. — Кха-ах-а…       Труп юноши издал кряхтящий звук, поднявшись из мёртвых. Я слегка отступил в сторону, как закрывающее его полотно скатилось вниз, оголяя лицо. Я наблюдал, как свободно шевелились его пальцы, а веки затрепетали, открываясь, как будто человек только что вернулся из глубокого сна. — АХ, ЧЁРТ!!! — неожиданно заорало оно на всё помещение — Где я?! — ГОСПОДИ БОЖЕ!!!       Не веруя в Бога всю свою жизнь, я был законченным атеистом. Но именно сейчас мои уста упомянули имя Всевышнего, не усомнившись в его существовании. Иначе я не смог бы объяснить, как покойник восстал из мёртвых. Теперь я могу поверить и в то, что Иисус воистину воскресил Лазаря из Вифании. Испугавшись так сильно, я не удержался на ногах и упал назад, отползая от стола, как можно плотнее прижимаясь к стенке. Чудесным образом «оживший» труп обратил своё внимание на трясущегося меня, ледяные глаза сами испуганно оглядывались по сторонам. — Что за приколы, дядя? Где я? Это морг? Я умер? — Господи, спаси! — я сжал свои волосы и свернулся в клубок, не контролируя свое тело. Животный страх скрутил мне голову. — Не подходи ко мне, тварь! — А это было обидно… И всё же, скажите, я умер?       Его голос… Его голос был таким обычным, на удивление человеческим и внятным, не таким, как нам это показывают в фильмах ужасах, но и слышалась некая охриплость. Я поднял голову и увидел, что Сиэль встал со стола на ноги, кутаясь в саван. Я пытался никогда не называть умерших их именами, ведь имена некогда живых людей, вместе с ними уходят в могилу. А теперь, странно, но могу. Мальчик осмотрел своё тело. По стеклянным глазам считалось, как и ему было страшно видеть, что вся его кожа была бледно-мёртвой, а тело ещё более худым из-за отсутствия органов. Он провёл рукой по шву и снова посмотрел в мою сторону. — Что это? Ты боишься меня?       Он всё задавал вопросы, но с моей стороны слышал лишь молчание и шумное дыхание. Я просто физически не мог выдавить из себя слов, в голове перемешалась каша. — Видимо, я правда мёртв… Но почему я здесь? Прошу, не бойся. Я ведь не зомби!       Пока я пытался ответить, воскресший мальчик продолжал задавать все более отчаянные вопросы. Он был сбит с толку и напуган, и не мог разобраться в этой странной и причудливой ситуации. Сиэль продолжал просить о помощи и требовать ответов, в то время как я был слишком напуган, чтобы говорить или даже дышать, звон в ушах становился сильнее. Наши взгляды встретились в напряженном и паническом поединке, тишина в комнате стала оглушительной. Наконец я снова обрел дар речи, но вместо того, чтобы отвечать на вопросы мальчика, задал один из своих собственных. — К-как ты… как ты… Почему ты жив? Ты же мёртв! Я же в-вскрыл тебя! — Мой голос дрожал, я не мог сдвинуться с места. — Ты… ты дьявол! — Я уже понял, что мёртв! Я не дьявол! Я сам ничего не понимаю, пожалуйста, помоги мне!       Вдруг из его голубых глаз, как мне показалось, выступили слезы, а взгляд его был слишком растерян, отчего я был сбит с толку. Верно, он сам не понимает, почему ещё в сознании и «жив», если это можно так назвать. В этот момент дрожь с моего тела исчезла, я, наконец, смог овладеть им. На мгновение почувствовал, как захлестнула волна сочувствия. Глаза воскресшего мальчика наполнялись слезами, я видел страх и замешательство на бледно-мёртвом лице. Мне пришлось отбросить чувства и начать видеть в мальчике не что-то страшное, не неживое существо, а человека, испытывающего боль и нуждающегося в помощи. Я сделал глубокий вздох. — Какого хрена здесь происходит… Я не знаю, кто ты и что ты, я сам не понимаю, почему ты жив. Это очень пугает, черт его возьми. — холодок молнией пробежал по спине, стоило только посмотреть на Сиэля. — Я, конечно, хотел, чтобы ты ожил, но не в таком же виде, Господи! — Точно! Твоё желание. Я слышал это в глубокой тьме, рассеянное, как туман, желание, тихий зов! — Не может быть, я это не говорил вслух. — Ты этому удивляешься? — И то верно. Но, с тобой нужно что-то делать. Блять, ну и выпало же это в мою смену… — последнее я произнёс шёпотом.