«Bon Voyage!»

«Bon Voyage!»

В нашей школе было много разнообразных учений, но самым моим любимым был «кружок путешественников». Сначала он был обязательным, но потом, после базовых объяснений, что не все грибы съедобные и не все животные добрые, этот предмет стал элективным, и добрая половина мальчишек с радостью осталась в рядах кружка. Мы долго пытались понять, почему ни одна девчонка не интересовалась путешествиями, но ничего не придумали и просто назвали их глупыми. Ведь там было столько интересного!.. Как выжить в экстремальных условиях, как спастись от дикого животного, как сэкономить еду и питьё в долгом пути, как развести костёр без спичек… Позже нас обещали научить, как ловить мелких животных и свежевать их. При этом заявлении между нами пронёсся ураган обсуждений на тему жизни и смерти, и мы приняли решение, что девчонки всё-таки были не глупые, а нормальные и больше не смеялись над ними. Наверное, я тогда впервые ощутил разницу между мальчишками и девчонками; точнее, серьёзно задумался о ней. Они выбирали кулинарию, танцы, музыку, искусства, реже – науки как дополнительные профили. Мальчишек же тянуло полярно наоборот: военное дело, уроки выживания (наш любимый «кружок путешественников»), науки и уже потом – остальное. Я поначалу всегда следовал за шумным потоком мальчишек и всегда принимал их мнения как должное. «Кто делает то-то, тот девчонка!» - было их любимой присказкой. Я уже начал меняться после истории со свежеванием дичи и решил попробовать окунуться в девчачий мир. Конечно, осторожно, как бы невзначай. Было бы неприятно оказаться изгоем среди своих, думал я. Однажды после уроков, когда у нас не было кружков, мы распрощались у входа и я тайком вернулся в школу, чтобы поглядеть на девчачьи занятия. Если что, у меня всегда будет причина «забыл учебник в парте». Еле слышными шагами, выученными в «кружке путешественников», я прокрался к окнам кулинарного кружка. Там я увидел около дюжины воркующих между собой мам и горничных, стоящих у плиты; интерес здесь сразу поугас. С трудом оторвавшись от прекрасных запахов выпечки, я прокрался к следующему помещению. Оно казалось пустым, но кто-то уронил кисть и я заглянул внутрь. Это были художники. Сегодня они рисовали букет алых роз в красивой вазе. Я всегда любил чистописание и добился неплохого успеха, но к рисованию у меня душа особо не лежала. Я мог сделать зарисовку пейзажа или животного, или план здания, или злобного дракона, или даже карту местности – но не более. Мне этот предмет не казался достойным стольких часов ради того, чтобы нарисовать розы, лежащие перед тобой и потом сжечь бесполезное полотно по окончании школы. Но, тем не менее, я всегда восхищался теми, кто может рисовать то, чего нет. Возможно, все эти тихони, дай им волю, разрисовали бы свои холсты, стены, пол, потолок своими собственными мирами!.. Я бы остался посмотреть. Улыбнувшись такой перспективе, я поглядел на оранжевый закат. Я решил вернуться, но на полушаге меня остановил почти прозрачный звук рояля. В моей памяти были лишь скучные мелодии и, так вышло, что я никогда не интересовался музыкой по этой причине. Ноты переливались, словно капли росы на солнце, но потом превращались в слепой дождик и – в бушующую грозу. Застыв на месте, я не смел пошевелиться. Но, услышав сильнейший раскат грома, я побежал на звук, боясь, что стихия пройдёт мимо меня, что не заденет своим живительным потоком… Будто бешеный, я с размаху влетел в стену и, переведя дыхание, осторожно заглянул в аудиторию, боясь спугнуть этого Бога Дождя. Прекрасная девушка, закрыв глаза, вкладывала все чувства в свои пальцы, перебирая чёрно-белые капли, позволяя им то течь по щекам, то бить по оконному стеклу… Я не мог оторвать от неё глаз, не смел даже шелохнуться… И когда гроза, разметав всё вокруг в клочья своими молниями, переродилась ярким Солнцем, наступила тишина. Дикий стук сердца вернул меня из той прекрасной мелодии обратно, и я заметил, что слёзы льются из наших глаз. Богиня Дождя, положив руки на колени, смотрела вверх, но не на потолок, а, наверное, в те дали, которые ей пришлось покинуть. Случайно шмыгнув, я выдал своё присутствие и сразу же спрятался за стену, утирая щёки и нос. Не мог же я показаться в таком девчачьем виде! Услышав похожее шмыганье и небольшой смешок, я приготовился выйти и объясниться, но тут же зазвучала новая мелодия. На этот раз - небывало добрая и солнечная. Собравшись с духом, я умело залез в класс через окно. Девушка со всё ещё розовыми щеками и носом радостно улыбалась и украдкой поглядывала на меня, не переставая играть простую мелодию. «Наверняка это учатся играть в первых классах» - думал я, так же украдкой глядя то на неё, то на клавиши, возвращая улыбку. Но затем, миг за мигом, простота мелодии разрасталась до небывалых масштабов и одному голосу отвечали десятки, нежность сменилась решимостью, и теперь это было настоящее приключение в неизведанные дали… После финальной ноты мы немного отдышались от переполняющего нас восторга, и я подумал, что как вторженец и попросту джентльмен, должен начать разговор. «Вы очень хорошо играете. Я впервые услышал столь красивую музыку». Девушка, слегка смутившись, отвечала. «Что Вы, я всё ещё учусь. Вскоре я мечтаю стать учителем музыки, но моя главная проблема – лишние чувства». Она встала с обитой зелёным плюшем небольшой лавочки, сложила пальцы замком и, слегка кружась, потянулась. «Обожаю сонату Бетховена; её ты услышал первой. Всегда теряю самообладание и вот так плачу после её окончания…» Она смущённо рассмеялась, но я отрицательно помотал головой. «Это ведь нормально! Я тоже… немного прочувствовался». – Я отвечал ей от всего сердца, пусть и немного исказив факты. Она недоверительно сощурила глаза, не отпуская улыбки и, словно детектив, слегка согнулась и ходила из стороны в сторону с руками за спиной. «Х-хорошо, - согласился я. - Не немного. Честно признаться, эта симфония перевернула весь мой внутренний мир, и мне кажется, что я на грани перерождения». Я торжественно сознался в своих настоящих чувствах. При этих словах девушка остановилась, выпрямившись и, сложив руки на груди, изумлённо на меня глядела. Мне почудилось, что её щёки покраснели, но, может, это всё ещё вина тех слёз. Затем, вздохнув, она лучезарно улыбнулась. «Я очень счастлива!». Чтобы не выдать смущения, я откашлялся в сторону. «А вторая мелодия? Она началась столь просто, но затем будто провела сквозь небольшое путешествие…» - Мне казалось, что я должен рассказать и выяснить все детали. Гордо стукнув себя по груди, она отвечала. «Эту рапсодию(?) я придумала сама. Специально для обучения детей. От лёгкого - к сложному. Я очень рада, что ты увидел её так, ведь это действительно, словно прогулка в новые места! – Она радостно хихикнула, поставив руки в боки. – Наверное, тебе очень нравятся путешествия?». С трудом я успокоил радостное возбуждение внутри, чуть не начав страстно излагать все свои мысли. «Да, - лишь сказал я. – Очень. Мечтаю однажды стать путешественником. Мы скоро будем изучать самые сложные темы и после этого, думаю, будет возможным отправиться куда-то даже мне одному». Она понимающе кивнула. Затем мой блуждающий от неясного смущения взгляд остановился на листках с нотами. «Это партитуры обоих произведений». – Она ловко схватила их с фортепьяно, кружась в озорном танце и смеясь. «Я знаю их наизусть, но по привычке кладу перед собой!» - Продолжая кружиться, она напевала «пам-рарам-пам», размахивая листами в обеих руках, словно прекрасный журавль. Простой, чуть ниже колен, но сшитый очень умело из красивой клетчатой ткани желто-зелёный сарафан превращался то в пухлую медузу, то в вечернее платье. Каблуки чёрных босоножек отстукивали в такт её весёлому напеву. Длинные волнистые волосы развевались огненными лентами, а небесно-голубые глаза, казалось, видели совершенно иной, идеальный мир… Эта неземная фигура навсегда запечатлелась в моей душе. Я продолжал стоять на месте и запоминать каждое движение, каждый отзвук смеха, каждую искру на её локонах. Вдоволь накружившись, она отдышалась и подошла ко мне с искорками в глазах. «Дарю!» - Вручив мне листки партитур, она отпорхнула назад, отклоняя любой мой отказ. «Если ты желаешь, то я смогу тебя научить! Правда, моя практика заканчивается сегодня, но я обязательно стану настоящей учительницей и приду в вашу школу! – она обвела весь зал своими изящными крыльями. – У вас очень много одарённых ребят и я хотела бы быть именно здесь». У меня не было слов; я лишь радостно улыбнулся и чинно поклонился – «жду с нетерпением!» - и, решив, что мне пора убегать, пока я не сошёл с ума от смущения и непонятных новых чувств, сиганул из окна прочь. На бегу, оглядываясь назад, я помахал партитурами радостно машущей мне в ответ Богине Музыки, и с криком «Спасибо!» скрылся за школьными воротами. Остановился я только на конечной станции в своей кровати. Бешеное сердце ещё долго успокаивалось внутри, щёки ещё долго остывали. Такое количество открытий в один вечер выбили меня из привычной колеи. Я аккуратно расправил на столе слегка помятые партитуры. Тщательно изучив листы с инопланетными знаками, я пришёл в трепет: в моих руках сейчас те самые мелодии! И теперь, хорошенько поразмыслив, решил начать изучение музыки. А когда вернётся Она, то удивится, когда я сыграю то самое путешествие, которое написала Она своей рукой и которое кроме меня - пока что - не знает никто. Завалившись на кровать и засунув руки под голову, я решил начать репетицию диалога с отцом, наверняка он бы позволил мне небольшое пианино. При этих мыслях передо мной предстал счастливый отец в свадебном смокинге из недалёкого прошлого. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменяясь страхом перед неизвестным. «Неужели я влюбился?» - Осенило меня. Вскочив с кровати, я вновь уставился на рукописный нотный лист с названием «Bon Voyage!» и, видимо, с Её инициалами «Э.Р., июль 224г.» и провёл по ним пальцем. «Что мне теперь делать?» - Предательская слеза упала на одну из нот и начала размывать её. В ужасе я промокнул каплю рукавом и затем поверх кляксы подправил убежавшие чернила. После ночи серьёзных раздумий я решил запереть эти запретные чувства глубоко в сердце и продолжать любить её уже не как Богиню, а как Друга.

***

На следующий день отец с интересом выслушал мою просьбу и предложил сначала позаниматься немного на уроках музыки, а затем уже думать насчёт покупки такого дорогостоящего инструмента. Я знал, что мы могли себе позволить хоть пять фортепьяно без малейшего ущерба для сбережений, но отец был прав и я согласился. К моей бесконечной радости, достаточно неподалёку была музыкальная школа и отец устроил меня там на ежедневные занятия после уроков. Я, сгорая от нетерпения, отмахнулся от приглашений погулять с друзьями и, крепко сжимая сумку с двумя драгоценными партитурами, примчался на своё первое занятие. «Я хочу научиться играть эти произведения!» - Не без страсти заявил я учительнице. Она снисходительно улыбнулась, увидев лист с симфонией, но читая «Bon Voyage!» моей Подруги, она удивлённо подняла тонкие брови. «Эта мелодия очень хороша, но я такую не знаю. Её написал кто-то из твоих знакомых?» - Я чинно кивнул ей в ответ. Гордость залила мои щёки краской, будто это я её сочинил. «Замечательный баланс, - говорила она, усаживаясь перед фортепьяно и располагая партитуру перед собой. – Попробуем сыграть». Впервые после того случая музыка наполнила меня. Но… Я в ужасе пытался понять, почему я слышал обычную мелодию, но не Путешествие. Они были похожи формой, но никак не внутренним Миром. Переполнившись пустотой, я так и стоял рядом с учительницей, бессмысленно уставившись на её бегающие по клавишам тонкие пальцы. Новые отвратительные знания вливались ко мне в сердце… «Я не смогу». «Никто не сможет играть, как Она. Ни я, ни даже сам Бетховен». «Получается, что только Она сможет научить меня играть Музыку. И то, вероятно, что у меня не получится за ней угнаться». «Получается, что музыка – как искусство рисования, отражающее форму твоей души. Если ты уродлив, пуст внутри – твоё искусство также никого не тронет, ты не более, чем ремесленник. Если ты ярок и полон собственного Мира – то окружающие полюбят тебя всем сердцем, ведь краски и звуки твоего мира наполнят их пустоту». И я испугался. Испугался того, что я тоже пуст. Закончив «Bon Voyage!», учительница пригласила меня поменяться с ней местами. Но, выдернутый из моего внутреннего хаоса, я вежливо отказался «просто попробовать» и попросил её научить меня читать ноты. «Мне кажется, что я сейчас учу не обычного мальчугана, а студента». – Похвалила она меня. Я мягко улыбался, но мне было очень грустно. Весь урок был для меня, как в тумане. Тем не менее, возвратившись домой, я обнаружил, что умею распознавать все простые ноты и даже немного сумел напеть незамысловатое начало «Бон Вояжа». Спустя месяц занятий я продвинулся ещё дальше в своих познаниях. Моя учительница постоянно удивлялась, почему я прикасаюсь к фортепьяно только ради изучения нот, но никогда не играю сам. «Я чувствую, что сначала должен хорошенько изучить нотную грамоту». Уклончиво объяснял я, и, как обычно, смотря на меня как на равного, а не сопливого мальчугана, она понимающе кивала и продолжала уроки.

***

Однажды, уже в конце июня и спустя ровно тридцать пять дней после встречи с Ней, я решил напоследок, перед каникулами, поглядеть в наш музыкальный класс. Однако, вместо весёлой музыки я обнаружил там совет учителей. Увидев их мрачные лица, я машинально затаился за стеной, прислушиваясь к голосам. «Помните мою практикантку, Элис Равель?» - от звучания этого имени из уст нашего старого учителя музыки у меня ёкнуло в груди. Теперь я был обязан услышать каждое слово. Элис… «Сегодня пришли бумаги… Неделю назад случился несчастный случай, когда в соседнем городе, где она живёт и учится, прогремел огромный взрыв на фабрике. К несчастью, она была рядом с эпицентром и получила серьёзную травму головы. Буквально вчера она очнулась, и доктор письменно сообщил ей, что все раны должны вскоре зажить, только слух будет утерян на всю жизнь». Слёзы наполнили мои расширенные от ужаса глаза. В течение небольшой паузы, когда «Шарманщик», как прозвали его мальчишки, переводил дух, учителя начали бессмысленный гомон, обсуждая, какое же это горе. Видимо, так же разразившись небольшой яростью от этих голосов, Шарманщик прокашлялся и, встав, продолжил. Я не хотел его слушать… Я должен слушать. «Той же ночью, после этого жестокого вердикта, Элис… Спрыгнула с крыши больницы и разбилась насмерть». Повисла мёртвая тишина. Мои колени потеряли силу, и я сполз вниз по стене, собирая всю пыль своей футболкой. Перед моими глазами возникла ночь.… Умирающая луна окрашивала некогда огненные локоны холодной изморосью. Улыбаясь, фигура в белой ночнушке босиком танцевала одинокий вальс, напевая свою любимую мелодию непослушным и скачущим голосом. Мелодия ускорялась, как и её танец, и вот, кружась во всю силу, достигнув апогея, она делает последний взмах изящными крыльями и прыгает навстречу своему яркому Концу, устремляя взгляд высоко в небо грустно улыбающейся луне… Я молча глотал горькие слёзы, размазывая их грязными кулаками по лицу. Учителя ожили и, принеся бесполезные соболезнования, собрались оставить учителя музыки в одиночестве с его фортепьяно. «Я поеду завтра на похороны». – Сообщил он толпе у двери. – «Не теряйте». Дверь захлопнулась и я, вскочив на ноги и хорошенько протерев лицо футболкой, проник в аудиторию так же, как при встрече с Элис. На этот раз на меня смотрели полные горя глаза старика. Но лицо его было обычным, только в уголках глаз сверкали слёзы. Мне стало стыдно за свой заплаканный вид, но я сумел высказать своё желание твёрдым и громким голосом: «Пожалуйста, позвольте мне поехать с вами!». Я приготовился извиняться за то, что подслушал разговор, но Учитель таким же серьёзным образом кивнул мне и добавил после паузы. «Завтра в полдень у пристани». Я также кивнул и, не дожидаясь нагоняев, которых бы никогда не последовало, пулей помчался домой. Поставив родителей перед фактом, я собирался уйти, но был приглашён в отцовскую комнату на мужской разговор. «Твой друг?». «Да, Подруга». Видя моё серьёзное, но уже высохшее от слёз лицо, он потрепал меня по макушке. Со словами «Проводи её хорошенько. Не забудь напоследок подарить что-нибудь из её самого любимого». Он вручил мне увесистый мешочек с монетами и проводил до лестницы в коридор. «Спасибо, отец». Я с благодарностью кивнул и отправился в своё печальное Государство.

***

На следующий день мы встретились с учителем на пристани и отправились в соседний город на небольшом парусном судне с кучкой пассажиров. В школе мы пересекались только в учительской, так как я не занимался в школе музыкой никогда; этот разговор был для нас первым. «Ты знал Элис, Рэй?». Начал он, подходя ко мне. Я стоял на носу корабля, облокотившись на левый поручень и глядя вперёд. Было немного пасмурно и я щурился от влажного ветра, бьющего в глаза. Учитель пристроился напротив меня, последовав моему примеру. «Да. Мы встретились случайно в её последний день практике здесь. Она играла свою любимую сонату Бетховена и потом – собственное сочинение. После этого она пообещала, что будет меня учить…» «Я больше никогда не слышал столь красивого фортепьяно». Добавил я после небольшой заминки. Учитель кивнул моим словам. Я взглянул на его точёный профиль и с изумлением увидел в нём не простого учителя музыки, но Капитана корабля. Его чёрную кепку слегка шевелил сырой ветер, а выбившиеся пряди с небольшой проседью обрамляли печальные глаза, глядящие на начинающий виднеться берег. «Элис была бесподобна». Начал он низким, но слегка хриплым от скорби голосом. «Она была не только одарённым музыкантом, но и необычайно яркой личностью. Когда я был в консерватории, чтобы посмотреть на нынешнюю музыкальную молодёжь, я был очарован; я был поглощён её миром без остатка. Казалось бы, такой старый, а всё ещё умеет мечтать…» Он тихо рассмеялся, но потом раскашлялся. Вытащив из-за пазухи серебристый портсигар, Капитан взглядом спросил разрешения прикурить. Я кивнул. Никогда не видел, чтобы хоть кто-то из наших учителей курил около школы. Наверняка сейчас сигара поможет ему обрести хоть немного покоя внутри. Честно признаться, я был бы и сам не против, но не стал навязываться. Ибо знал, что Капитан мне сегодня не откажет. Затянувшись, он медленно выпустил туманную струю, увлечённую ветром. «Тогда, после её выступления, она плакала… Ты, наверное, знаешь; такова уж её натура. И тогда, утерев свою скупую слезу, я с жаром подумал: эта девушка – будущее музыки; она будет учить детей настоящей Музыке; она будет писать настоящую Музыку. После моей просьбы она минуту поразмыслила и со словами «Почему бы и нет?» пожала мне руку, одарив меня своей лучезарной улыбкой. Спустя примерно год она отправилась сюда на практику, где мы её и встретили. Я не ожидал, что она всерьёз согласилась на моё сиюминутное приглашение и выбрала этот путь. Я был несказанно рад…». Капитан снова затянулся и больше ничего не говорил, не спеша докуривая оставшиеся две сигары. Никто из нас не покинул носа корабля вместе вплоть до прибытия. Даже без попутного ветра плавание заняло не более трёх часов. На причале нас ждал нанятый заранее экипаж и по дороге никто из нас не проронил ни слова. В конце пути нас ждал огромный особняк. Отцовский был несколько меньше и скромней, но только из-за того, что он никогда не гнался за роскошью. Но, глядя сейчас на безусловную роскошь, я не сдержал вздох восхищения. Капитан теперь вернулся на землю в свою притворную личину Учителя и, положив мне на плечо ладонь, зашагал вперёд. Я шёл немного позади, сжимая ремень своей сумки. В главной зале собралось очень много людей в траурных одеждах. Я с самого начала думал, что так и будет – наверняка у неё тысячи друзей. Но, вглядевшись получше, я не увидел почти ни одного человека примерно Её возраста. Этот факт меня очень удивил: почему? Наверняка все эти люди – Её связь с музыкой, но почему же нет Её сердечных уз?.. Я хотел поделиться этим с Учителем, но он, сняв кепку, подошёл к самой дальней стене и только теперь я осознал, что там – Она. Стена и пол рядом с Ней утопали в цветах – прекрасных белых розах. Но почему же розы? Ведь… И тут я осознал причину всего моего негодования. Её попросту никто не понимал. Она была светом для всех, Она наполняла их пустоты – но никто не мог, не хотел, не пытался понять Её саму. Она была набором талантов, но яркость Её личности затмевала бы всех остальных, будь они рядом. Поэтому они не решались приблизиться, превращаясь в Икаров рядом с Солнцем. Наверняка осознав это, они или отстранялись, или завидовали, или ненавидели Её… Она просто не успела. Будь у неё время, она бы вырастила не одно поколение истинных Друзей, не одно поколение Музыкантов. Я сделал шаг вперёд, но затем остановился. Мне стало страшно, что я – лжец. Что я лгал Ей, лгал себе. Что я такой же Икар, как и все остальные и даже сейчас, в последний день, не имею права взглянуть ей в лицо. Страх сковал моё сердце; влажные ладони с силой сжимали ремешок сумки, ногти глубоко впились в кожу. Я смотрел вниз на свои запылённые ботинки, и не мог решиться ни на один шаг – вперёд или назад. Внезапно мне на плечо легла привычная ладонь. Наверное, Учитель заметил мою жалкую фигуру и решил приободрить. «Ты ведь её друг, не так ли?». Эта фраза кольнула моё сердце. «Знаешь, я думаю, что понимаю тебя. Понимаю твою нерешительность. Элис была ослепительно ярка для своих сверстников, потому что в таком возрасте каждый хочет светить ярче всех». Я оторвал взгляд от ботинок и глядел вперёд. «Мне кажется, что она просто не успела найти тех, кто бы вырос под её тёплыми лучами – своих учеников. Подлая судьба, полюбив её сильнее всех, украла её от нас, и теперь наверняка она играет свои прекрасные мелодии там, в небесах…». Я поднял взгляд ввысь, вслед за Учителем, и мои глаза расширились, будто я увидел там не балочный потолок, а Ангельскую Обитель. Разве это был не я, кто назвал Её Богиней дождя, Богиней Музыки? Разве это не я назвался Её Другом? Так почему же я теперь не могу ступить и шагу навстречу своей Богине? Почему не осмеливаюсь подарить Ей то, чего она бы жаждала гораздо больше, чем эти бесцветные розы? Опустив руки и сжав кулаки, я ответил, взглянув Учителю прямо в глаза. «Спасибо Вам». Я коротко поклонился и, со сверкающей в глазах решимостью, твёрдым шагом направился к Элис. Никого не было рядом – все люди тихо обсуждали несчастную судьбу девушки с бокалами вина в руках. Сделав шаг из толпы к пустой площадке, находившейся на три пологие ступеньки выше всей залы, я уверенно поднялся к её шёлковой колыбели и нашёл глазами её лицо. Она была столь же прекрасна, как я её запомнил. Бледное, будто спящее лицо обрамляли огненные волны, белое атласное платье заставляло их гореть ещё ярче. «Даже родные тебя не понимали… К чему этот белый саван?». Я открыл свою пухлую сумку и бережно вытащил букет, собранный мной перед отплытием. Я его поставил в узкий кувшин, взятый из гостиной, и завернул в газеты, чтобы как можно лучше защитить лепестки. Достав цветы и хорошенько протерев стебли от воды, я достал атласную ленту и, присев рядом с Элис, начал перевязывать букет красивым бантом. «Мама очень удивилась моей необычной просьбе, - начал я односторонний диалог. - Но, вспомнив обстоятельства, терпеливо и с радостью научила меня тем же вечером. Утром в городе я долго выбирал ленту, но ничего подходящего не было. Только в последнем магазине тканей мне попался на глаза прекрасный отрез цвета зелено-красной клетки, что я сразу же купил целый метр и попросил продавца отрезать мне ровную ленточку. Представь себе его удивление, когда я бросил весь остаток на прилавке и убежал, как ошпаренный!..». Закончив, я удовлетворительно кивнул головой и поднялся на ноги. Раскат грома известил всех о начале ливня. Торжественным движением я положил букет небольших подсолнухов Элис на грудь и уверенными движениями сложил бледные, но прекрасные ладони поверх стеблей, будто она только что сорвала их. Задержавшись, мои кончики пальцев провели линию по Её изящным пальцам. «Я хотел Тебе многое сказать на прощанье… Но Ты и так наверняка всё знаешь. То, что Ты с момента нашей встречи и до последних дней останешься для меня Богиней. Ты – моя первая, настоящая любовь. Я клянусь, что она будет вечной, что я…». «Клянусь больше никогда не плакать» – не дал мне принести торжественную клятву предательски дрогнувший голос. На мгновение мне показалось, что Её неподвижные губы тронула солнечная улыбка. Удивлённый, я больше не видел ничего, кроме этой улыбки и, будто зачарованный, зажмурился и одним рывком крепко прижался своими горячими губами к Её холодным устам. Спустя момент я с таким же рывком отпрянул и, поддаваясь Её чарам, направился широкими шагами к огромному плачущему дождём окну, к зачехлённому подле него фортепьяно. Элис придала мне сил, и я, с улыбкой, широким жестом откинул прочь этот скучный саван с Её любимого фортепьяно. Все взгляды в изумлении устремились в мою сторону, но, не платя им ни каплей внимания, я уселся на удобный пуф и, порывшись в сумке, достал из плотной папки нотный лист с названием «Bon Voyage!» и с небольшой кляксой с краю. Я украдкой взглянул на Учителя, стоявшего ближе всех в этой немой толпе и, уловив его бесконечное одобрение, глубоко вздохнул, глядя вверх перед собой. Улыбнувшись самой широкой улыбкой, доступной моему сердцу, я опустил пальцы на чёрно-белые клавиши… …Я играл впервые, но совсем не боялся ошибиться. Глядя сквозь партитуру, я видел лишь Её инициалы; каждая нота уже давно выгравирована в моей памяти. Её музыка словно наполнила меня, хотя играли её только мои руки. На середине мелодии, когда в силу вступает новое многоголосье, ливень прекратился. Я играл от всей души, будто это была Элис, а не я; мои неуклюжие пальцы словно жили Её жизнью… В конце, когда путешествие достигает своего апогея, следует прекрасный фейерверк, заканчивающий эту главу нашей жизни. И с последней нотой я, будто очнувшись от безумия, уставился в потолок, мои руки бессильно повисли по бокам. Я плакал. Это были те же беззвучные слёзы, катившиеся по щекам, которые я ощутил при первой нашей с Ней встрече. В этот же момент торжественно выглянуло из-за тучи Солнце, словно разбуженное этой божественной Музыкой. Услышав тихие всхлипы, я обернулся к безликой до этого момента толпе и осознал, что у них всех в глазах стояли слёзы. Но не те, которые скорбят об умершем, а те, которые бы Она позволила другим – слёзы светлой грусти, слёзы счастья от прикосновения к Музыке... Я медленно встал и спустился с лесенки, где ко мне подошёл Учитель и крепко, совсем по-отечески, обнял меня. «Спасибо». – Сказал он хриплым голосом. Спустя несколько секунд он отстранился, утерев одинокую слезу. Вслед за ним ко мне подходили все эти незнакомые люди и с грустными улыбками благодарили меня. Теперь, в залитой вечерним солнцем зале, переполненные светлым торжеством, люди оставили бокалы и начали подходить к Элис, прощаясь с ней. Зала наполнилась звуками музыки – то были Её любимые симфонии, рапсодии, этюды. Кто-то попросил меня сделать копию Её композиции; я охотно согласился. Каждый хотел себе копию «Бон Вояжа» и, подобно эпидемии, спустя примерно полчаса каждый обладал листком с заветными «Э.Р., июль 354 г.». Но никто не играл её здесь. Я уверен, что наше с Элис выступление запечатлелось в их душах неизгладимым благословением Музыки и теперь каждый из этих Музыкантов, переняв Её волю, будет стремиться к новым вершинам. Когда Элис вновь осталась одна в лучах оранжевого солнца, я подошёл к ней в последний раз. Мне показалось, что она просто пылала в огненных искрах. Я провёл рукой по её волосам и, приложив ладонь к прохладной щеке, прошептал: «Прощай». Затем, смеясь сквозь слёзы, я начал кружиться в придуманным Ею журавлином танце и, миновав залу, выпорхнул из особняка, держа в руке свой личный оригинал Путешествия. Я был сейчас настолько переполнен Ею, что, продолжая неуклюже кружиться и танцевать, направился к пристани. Учитель, ждавший меня на выходе, понял меня и широкими шагами сопровождал меня позади. Остаток вечера и ночи я не проронил ни слова.

***

Эпилог.

Годы шли, но я никогда не забывал свою Богиню Музыки. Тот период заставил меня тогда изрядно повзрослеть. Помню, как меня не узнали закадычные друзья-мальчишки после летних каникул и как многозначительно стали поглядывать на меня девчонки. Я теперь был для них будто старшеклассник, случайно попавший в их компанию и они стали относиться ко мне со странным почтением. Сначала мне было неуютно и немного обидно; но позже, когда я действительно понял, что разговоры и игры сверстников меня почти не интересуют, был им благодарен за столь чуткое понимание. Моим лучшим другом с тех пор стал «Шарманщик». Думаю, всю свою карьеру музыкального учителя он звался в ученических кругах именно так. Для меня же он навсегда остался именно Капитаном. Мы частенько болтали с ним на разные темы во время перемен, иногда встречались рядом с Элис, иногда ходили друг к другу в гости. Так вышло, что его однокомнатная квартира – с видом на море, поэтому я частенько к нему забегал. Он жил музыкой и никогда не заводил семьи. Когда он заходил ко мне, то в первую очередь – к отцу. Они также очень подружились и я был этому несказанно рад, ибо нелюдимый Капитан имел очень мало друзей. Я больше никогда не заходил больше в наш школьный кабинет музыки; мы так никогда и не купили пианино. «Bon Voyage!» был первой и последней композицией, которую я сыграл в своей жизни. Которую сыграли мы с Элис. Не то, чтобы я разлюбил музыку, наоборот. Моё лучшее выступление – наше выступление – мне уже не повторить никогда. Когда я осознал, что никогда больше не смогу играть на фортепьяно, то превратился в чуткого слушателя. Теперь я посещал различные симфонические и сольные концерты, покупал и копировал множество полюбившихся мне сочинений. Среди них – довольно свежее издание для учителей музыки с неповторимой «Bon Voyage!» как часть основной программы. «Гармоничная градация сложности». Я на радостях купил две методички и отправился повидать Элис. К моей радости, теперь Её понимали все. Моя книжка отправилась в уже солидную стопку точно таких же. После этого - поставил рядом вазу с Её любимыми подсолнухами, перевязанными клетчатой цветастой лентой. Я всегда был уверен в этом, хотя Она никогда мне не говорила. Эта прекрасная колыбель стала моим тайным местом. Лишь здесь я мог дать волю любому из моих истинных чувств, ибо знал, что Элис меня всегда поддержит. Она всегда была более, чем человек, Она – чистокровная Богиня Музыки, присматривающая за нами с небес. Возможно, Ей просто хотелось погостить в нижнем мире и теперь Она лишь вернулась домой. Солнце играло на фигурном граните, изображающем прекрасного журавля в его замысловатом танце, и я, подмигнув ему, привычными кружащимися движениями и напевом «Bon Voyage!» отправился прочь в своё новое Путешествие. Я начал много путешествовать, но никогда не оставлял дома два пожелтевших от времени листка: один печатный и один – с забавной кляксой на ноте «ре мажор».

***

Конец.