После

      Старик выглянул в окно. Во дворе хрущёвки резвились дети, но внезапный раскат грома заставил их с визгом разбежаться по подъездам. Как и обещали в прогнозе — в четыре часа дня ожидается гроза. Летнее небо нахмурилось тёмно-синими тучами, налетели порывы ветра, хлопнув открытой форточкой. Старик взял трясущейся рукой палку, стоявшую у радиатора отопления, и на удивление ловким, привычным движением закрыл окно. Дотянуться рукой никак не получится — ноги, поражённые артрозом, отказывались держать его скромный вес. Не надо было прыгать с той крыши много лет назад, ведь годы уже тогда были не юные, но разве он мог знать, что последствия травмы дадут о себе знать спустя десятилетия?       Небо разразилось ливнем. Дождь... Так много всего в этом слове, в этом стуке о подоконник. Первая юношеская влюблённость, неуклюжие, но искренние стихи, тоска по несбывшемуся, мечты, покой, сладкая грусть. А ещё долгие бессонные ночи в заброшенных домах и разговоры, бесконечные разговоры с тогда ещё живыми, такими близкими людьми. А потом — походы по болотам, когда капли монотонно стучат о капюшон, затекают за воротник, заставляя возненавидеть эту чёртову погоду. Сейчас это все в далёком прошлом, и с каждым днём время беспощадно уносило те мгновения всё дальше от него, в небытие, оставляя обрывки памяти. А память, как назло, начинала подводить — он состарился быстро, даже слишком быстро, и так больно было осознавать, что обвинить в этом некого, кроме себя самого.       Старик положил сухие, покрытые пятнами руки на колёса инвалидного кресла и направился в сторону кухни. Почему-то, когда идёт дождь, ему всегда хочется горячего чаю. Одна из немногих радостей в его тихой жизни. Он открыл шкафчик, вытащил жестяную банку и тихо выругался — опять пусто. Придётся ждать соцработницу — девушку по имени Надя, и просить её купить хотя бы самого дешёвого чая в пакетиках. Надя, Надежда. Какова ирония судьбы — ему только и оставалось надеяться на то, что совсем ещё молодая и оттого немного беззаботная женщина не решит отложить визит на завтра из-за грозы. Старик всё понимал и не собирался ругаться — ну кому захочется идти в старую, тёмную квартиру, которая пахнет сыростью и болезнями, да ещё и выполнять поручения какого-то деда? Правильно, никому.       Он поставил чайник, чтобы выпить хоть горячей воды, и отправился обратно в комнату. Подъехав к серванту, которому, кажется, было столько же лет, сколько и ему, он положил руку на потрескавшийся лак. Пыльно. В квартире давным-давно никто не убирался, но это неважно, уже неважно. Старик открыл полку и вытащил заветную стопку потёртых, выцветших фотографий. Вот то самое здание четвёртого энергоблока, вот поле с аномалиями, вышки ЛЭП, какая-то пьяная и весёлая тусовка у бара «100 рентген», и тот самый, почти родной дом на болотах. Жаль, что он сгорел после смерти хозяина, и теперь то место превратилось в очередной безжизненный пустырь. А вот и она — фотография, которая каждый раз заставляет сжиматься от боли его изношенное сердце, вышибая воздух из груди. Затертая почти до дыр его пальцами, пересмотренная сотни раз, но и целой вечности не хватит, чтобы насмотреться. На фото три молодых человека — в центре стоит он, самый мелкий, но самый дерзкий, все одеты смешно и несуразно — то ли в поход, то ли на дачу. Самое начало его сталкерской «карьеры», но, если бы он знал, чем всё обернётся, он бы и не начинал. Старик перевернул карточку и пробежался кончиками пальцев по выгоревшей надписи:       Наша группа: Клык, Стрелок, Призрак. Июнь 2011 г.       Фото сделано Доктором перед первым походом. Кто мог знать, что из этой лихой троицы до зрелого возраста доживёт лишь он один? Какими его товарищи стали бы в старости? Увы, в его памяти они навсегда останутся такими. С одной стороны, это хорошо, потому что Клык явно превратился бы в вечно ворчащего, противного деда, но… Это ведь он втянул их в эту авантюру, и он их погубил — молодых, умных и талантливых. По впалым щекам, поросшим седой щетиной, покатились слёзы. Старик спешно утёр выцветшие карие глаза, как будто стесняясь этой минутной слабости.       — Мне так жаль… Я так скучаю…       Его голос звучал тихо, как шелест сухой, опавшей листвы. Рак забирал последние силы — медленно, но неумолимо. На что он надеялся, раз за разом залезая в радиоактивные пятна, заедая полученную дозу антирадом и запивая водкой? В общем-то, ни на что. Как и многие, он не думал о старости, не предполагал, что она придёт так быстро и превратит его жизнь в кошмар. Господи, как это всё избито, банально… Летящие годы, причитания о молодости, сожаления о потраченных годах и прочее старческое ворчание. Осталось только поучать молодёжь о том, как надо жить эту жизнь.       Старик выдвинул следующий ящик, запустил руку в аккуратно сложенную одежду, которую даже ни разу не надевал, и вытащил из-под неё небольшой пистолет. Повертел в дрожащих руках оружие, которое казалось таким тяжёлым для старого, насквозь больного человека. Он сделал свой выбор. Он не будет ходить под себя и пускать слюни, это слишком унизительно. Не будет писать прощальные письма и записки, потому что писать их уже давно некому. Он уйдёт быстро и без соплей, как и полагается настоящему Сталкеру. Всё будет хорошо.