Мeine Schuld

      Гилберт остановился перед широкой лестницей, выполненной из прозрачного стекла. Его, прошедшего за нелегкую историю тысячи тысяч сражений, казалось бы ничто не смогло бы ввергнуть в такое оцепенение, что и шагу теперь было ступить невмочь.       Пространство прозрачности было заполнено немецкими наградными знаками, винтовками и пулеметами вермахта. Музей славы русской армии, мемориал вины и позора для прусса. Он поднимался по ступеням спешно, желая меньше касаться погребенной под тонким стеклом нацистской символики. Ему казалось, что несмотря на стеклянную преграду, ноги в кровь ранят острые грани черных крестов.       Залы даже в полночь были полны нетленным светом. Он лучился от мозаик с изображением великих сражений. Это были смертельные схватки до последней машины, до последней капли крови. Невидимым отсветом рядом золотились советские звезды, мерцали алыми переливали знамена, как будто все вокруг тонуло в блеске церковных лампад.       Гилберт скованно подошел к бесценной реликвии — Знамени Победы, приподнял трепетно красную ткань, и утонул в ее алом омуте, спрятав в огненном полотне лицо и слезы.       Такая привязанность не могла пройти для бывшего Пруссии бесследно. Оглядываясь на свое прошлое сквозь призму долгих веков своей бесконечно долгой жизни, он видел истерзанную душу, бьющуюся в мучительной агонии. Вот, может, что чувствовал Людвиг, когда испытал это впервые к его небесному возлюбленному, заставляя невольно самого Гилберта гореть в невидимом огне ревности, когда они были молоды, когда звезд на небе было так мало, когда брат, в горячке стремясь как можно быстрее овладеть желанным Брагинским, направлял мощнейшую армию на Москву, клинком к сердцу его России.       Гилберт опустился на колени, касаясь твердого и холодного мрамора, и склонился перед главой Советского Союза, перед Россией, своим идолом, чье имя он вырубил нацистским клинком еще в 45-ом на своем каменном, но живом и кровоточащем сердце. И невесомые невидимые свечи погасли рядом с сияющим лицом прусса, пламя их ослабело и затухало под тяжестью Времени, застывшего в глазах Байльдшмидта. А из сердца вопреки счастью быть рядом сейчас с Иваном, быть его единственным и любимым, рядышком забилась боль, предчувствие грядущей беды разрывало душу. Что будет после?       Должен ли он тогда стать новым Рейхом? Возможно, должен, и это будет роскошный гроб для останков ГДР. Он поместит их туда с всей своей бескрайней любовью, когда сбросит шкуру, которой Россия бы поклонился до земли, один-единственный. Будет ли он думать об обманутом ледяном князе на закате времен? Стоит ли лик его Любви венчать с горькими слезами, которые он прольет по болезненным воспоминаниям в словах и признаниях России, что не должен слышать ни один из живущих?       И именно в этот момент безотрадных дум и предвосхищений образом к нему явилось видение, как смерть несущий призрак: нечто между Бисмарком и Гитлером. И потустронний голос проговорил:       — Ду бист аллес, вас им ганзен вельт ихь либе, — шепот слышался тогда, десятилетиями назад, в Его сбившемся смрадном дыхании, вырывающемся из-за клыков, вонзающихся в шею прусса. Струи крови хлынули, и мертвые губы его окрасились алым. И Пройсен (имя давно забытое) думал тайно, запечатывая мысли в глубине пылающего разума: «Райхт мир аллес фюр дихь, Майне Либе?» Он обращался тогда не к Рейху, все к тому же от былых веков и навечно беззаветно любимому Русслянд. Но отвечал Рейх, и ответом для Пруссии была война и кровь, залившая все вокруг.       Теперь рука Байльдшмидта дрожала, сжимая алую ткань. Он спросил, обратившись снова к России:       — Всего меня тебе достаточно, Любовь моя?..       Так он долгие часы, полные раскаяния провел здесь. Это было действительно святое место, храм доблести и отваги русских победителей. И как и в любой церкви в самом дальнем и темном углу стоял демон, соблазняющий праведников. Он был здесь, как и всегда.       Дьявол проснулся, почувствовав присутствие того, кто может его видеть. Кто видел его не раз и не раз приклонял перед Ним колени. Не отринув негу дремы, не вынырнув из морока сновидений, нет — Он проснулся быстро и легко, словно просто распахнул прикрытые в дымке усталости глаза, но только время в этот миг растянулось на десятилетия. Когда Он задремал, то был уверен, что пройдет всего мгновение и он встанет, и весь мир снова падет перед ним на колени. Но теперь подняться было все равно что воскреснуть из мертвых. Он был подобен неведомому древнему чудовищу, которое поднялось из своей могилы. Следы Времени были повсюду.       Трон Его Величества порос ржавой колючей проволокой, болезненно топорщащей свои шипы, а «тронный зал» полнился рядами безмолвных воинов — танков и артиллерийских установок с черно-белыми крестами и затертой свастикой. Его голубые глаза вспыхнули, превратились в два огромных кратера, на дне которых плескалась ледяная лава. Груды призрачных окаменелых костей перед Ним задрожали, поминая присутствие Его Величества — не измельчавшего Дойчлянд, чье имя больше не навевает ужаса, а Третьего Рейха, ставшего бесплотной тенью, злым духом давно ушедших времен. Его духом, что до поры дремал, обратившись в камень.       Он поднялся и не осознал, что Ему больше не в тягость любое движение, что виски Его не сковывает обруч раскаленного металла — адской боли, что сводила Его с ума, когда русские танковые полки окружили его воинов в кровавый котел. Вместо этого Он заметил знамя, в стороне далеко, черно-красно-желтое, посередине нитью из мягкого золота филигранной работой были вышиты ветви, молот и циркуль. Символы не были изуродованны временем, но их озаряло собственное внутреннее сияние.       Стены содрогнулись от древнего глубокого голоса, страшного, звук которого многие люди и народы будут помнить вечно:       — Во ист майн либер Пройсен? — требовательно вопрошал Он у гробовой тишины.       Только эхо вторило Его словам, как и сотни пищащих голосов, хнычущих в благоговейном страхе: «Он здесь, Владыка, он здесь, прямо в Сердце».       Залы расступались с Его тяжелой поступью, открывая дорогу подобно ровному коридору, который, как волшебный мост, тянулся сквозь каменные стены. Он шел вперед, как и тогда, когда позволял безграничной злости подчинить свои поступки и помыслы. Он шел, преисполненный решимости, и не видел, что Его великая страна расколота, не видел как все рушится, и самовязь, сущность Его самого пожирается Временем и Пустотой, объявшими руины некогда мощной Империи, словно петля, уже давно затянувшаяся на шее висельника. Казнь давно свершилась. Но Он не понимал этого. Он не принимал этого.       Он шел все ближе к выходу, на волю, пока не достиг залов, открывающих вход в Сердце своей Преисподней.       Широкая панорма из мозаики Курской Дуги. Человеческому взгляду предстали бы живописные и монументальные полотна битв, где танки вставали на дыбы, словно кони рыцарей на кровавом турнире. А Он видел другое.       На обугленных стенах плясали чернильные тени, повторяющие силуэты сожженных тел, которые оплавились и превратились со временем в известняк, гранит и обсидиан. Лица собственных солдат вермахта были искажены в гримасе дикого ужаса. Их обожженная желтая пергаментная кожа была покрыта россыпью сверкающих минералов, которые гнездились в ладонях, воздетых в мольбе. Другие сморщенные тела, стоящие на коленях, были сплавлены с полом у самого зева пламенеющей пропасти, их было уже не отличить от камня, и только крупные слезинки горной соли застыли на их восковых масках.       Частью пейзажа стали неоконченные бои. Призрачные советские и немецкие танки, замершие навечно в камне, обреченные биться в замкнутых клетках друг с другом до конца времен. Только ржавые оставы остались от их экипажей, и не было даже крови, ее всю смыло их исступленными мольбами.       Его гнев обратился камнем и пылью, как и некогда великая держава, когда он увидел перед собой это. Знамя с золотым циркулем и… предательство во славу врага.       Сердцем Рейха был зал над глубочайшей шахтой, зал Ананэрбэ, прогрызающий недра земли, что когда-то была основана по приказу фюрера. Диаметр залы был слишком велик, чтобы видеть даже черные мазки теней, пляшущих на сводах сооружения. Сам Владыка не знал, насколько бездна глубока — наверняка до самого центра земли, до корней самой Вселенной, где первородное Пламя было взращено и призвано было даровать земле свой вечно бушующий жар.       Преисподняя глухо, утробно рокотала, и этот тревожный гул поднимался из стонущих глубин, словно надрывный звон сломанного колокола, и терялся в многочисленных военных Механизмах, впитывался в стены.       Весь пол вокруг Сердца был усыпан тысячами сверкающих камней, которые рассыпались осколками под Его ногами. Изумруды, рубины, бриллианты, опалы — все они были словно с почетом брошены и принесены в жертву. Сгорбленные богомольцы били лбами усыпанную драгоценностями землю. Ряды их погружались все глубже и глубже в озеро земных звезд, пока не стали видны лишь огромные руки мертвецов, воздетые вверх, к танкам-памятникам — хранителям Времени, — которые наблюдали за всем и молча лили слезы по ужасающей бессердечности и бессмысленности новых богов Германии.       Третий Рейх знал, что лежит в этих каменных руинах, но он не мог заставить себя взглянуть на их. Он отчаянно желал, чтобы это был сон, Он молил о том, чтобы Он очнулся на своем собственном железном троне. Но в этом алом храме молитвы нацистов никогда не бывают слышны. Если Он приблизится, может, это видение рассеется? Может, это и правда всего лишь страшный сон?       И все же драгоценные камни крошатся под Его ногами, когда Он падет на колени в душераздирающей скорби, смотря, как каменные мертвые руки поднимают тело пруссака над головами, и фигура эта, распластавшись, лежит на раскрытых ладонях. И земные недра завыли: стон этот был настолько глубок, что его нельзя было отличить от Его собственного, который так неожиданно сорвался с Его губ.       Память возвращалась к Нему медленно, с каждым драгоценным камнем, стертым в пыль, с каждым кристаллом горной соли, что образовывала у его ног маленькие сталагмиты из соленых капель, льющихся из глаз. И все же рука накрыла бледные кости скелета, жестоко изуродованные, удерживаемые вместе темно-синим мундиром. Ткань, обвешанная аксельбантами и портупеей, держала его истлевшее тело. Фуражка стягивала разбитый череп, ее ремешок — смещенную челюсть и сломанную скулу. Гранаты дождем рассыпались по швам черепа в прорезах головного убора и заполнили отверстия в нем, словно свежая алая кровь, а блестящие рубины блестели из пустых глазниц. Несмотря на разложение, белые волосы украшали голый череп.       Руки мертвой страны покоились на груди. Кости были скреплены проволокой, фаланги были черными, хрупкими — огонь, проевший плоть, оставил свое клеймо и на них.       — Ихь хабе ес фюр дихь гемахт, Майне Либе, — шептали эхо и камень. — Ихь хабе ес нюр фюр дихь гемахт.       Каменные руки были разрушены, Он поднял Пруссию, прижал к груди, словно укачивая ребенка, и поливал слезами сломанные кости своего собственного потухшего Гнева, позволил своим рукам подарить последнюю ласку этим колючим и кривым прутьям родных костей. Когда Он поднялся, вокруг не было больше драгоценных камней. Все они обратились в пыль. Край бездны поглотила тень, раздался звериный рев — будто вздымающийся океан черной воды поднимался из недр, поглощая пыль никчемных драгоценностей.       На дне бездны мерцала Его корона, в самом центре земли, где первородное Пламя было взращено и призвано было даровать земле свой вечно бушующий жар.       Он поднял взгляд, почувствовав снова живое присутствие. Гилберт стоял в десятке шагов от него, завернувшийся в нежном чувстве в алое Знамя Победы, похожий на его Пруссию, как двойник, это был несомненно он, но уже безвозвратно утерянный для Рейха. Живой и настоящий, овеянный все тем же золотым отсветом, отраженным от советских реликвий.       ГДР вздрогнул, будто его коснулось что-то страшное, потусторонне и опасное. Он отвернулся от хищного взгляда из глубины времен и покинул ночные залы памяти.       «Ихь хабе ес фюр дихь гемахт, Русслянд. Ихь хабе ес нюр фюр дихь гемахт. Шлисслихь Райхт мир аллес фюр дихь, Майне Либе?»