Холодный ветер

Камакура. Старый район. Личная больница клана. Здание напоминало частный особняк из прошлой эпохи низкое, светлое, с арочными окнами, утопающее в тени старых сосен. Никаких вывесок, никаких указателей. Только изящная каменная кладка и кованые ворота, за которыми скрывался целый медицинский комплекс, доступный лишь избранным. Лимузин остановился у главного входа. Камелия вылетела наружу до того, как машина полностью замерла. Каблуки ударили по мраморным плитам сухо и резко. Она ринулась вперёд, даже не оглянувшись. Тени в холле дрогнули персонал, врачи, медсёстры, администраторы, все, кто был в зоне видимости, мгновенно опустили глаза. Кто-то поклонился, кто-то замер, боясь дышать. Она не смотрела на них. Она шла прямо. Её шаги были единственным звуком в этом стерильном молчании. — Твоя свита сегодня не впечатляет, — заметил Когараси в её сознании. На втором этаже, у дверей палат, стоял парень в чёрном костюме с катаной на поясе. Галстук сбился набок, в глазах читалась та самая выученная преданность которую она так хорошо знала. Камелия замедлила шаг, вглядываясь в его лицо. Память услужливо подкинула картинку тогда, много лет назад, на мокром от крови татами, он кричал, прижимая к себе тело возлюбленной Ханако, с головой держащейся на коже, тогда Инари посчитала некрасивым когда голову отделяют полностью. Камору заметил её, выпрямился, будто его тронули током, и низко поклонился. — Госпожа. — Камору, — она произнесла его имя, и он вздрогнул от того, что она его помнит, или от того, как она это сказала. — Где Саико-Комон? — Господин Саико-Комон в кабинете наверху. Он просил вас подняться к нему, как только вы прибудете. Она прошла мимо. Он выдохнул, когда её шаги стихли в конце коридора. Слишком громко, слишком облегчённо. Кабинет где он находился был в самом конце коридора, массивная дверь из тёмного дерева, инкрустированная серебряным гербом Камакура. Она вошла без стука. Он сидел за столом, не двигаясь. На его пальце, на левой руке, поблёскивал перстень тот самый, что носил только тот, кто имел право сказать «нет» главе клана. Акихико Римото-Камакура, Саико-Комон, главный советник. Человек, чья семья служила Камакура веками. Он медленно поднялся. Стул скрипнул, и этот звук показался ей почти оскорбительным, он встал не из уважения, а из чувства долга. Поклон был ровно настолько глубок, насколько требовал этикет, и ни на миллиметр больше. — Госпожа, — произнёс он. — Я еще должна искать вас? — сказала Камелия, входя и закрывая за собой дверь. — Это может стать проблемой, если я решу, что вы утратили своё место. Акихико выпрямился, и на его губах мелькнула тень усмешки не насмешливой, скорее грустной. Он был стар, но глаза оставались острыми. — Я ещё могу советовать, госпожа. Но я не могу бегать за вами. — Вы не бегали, вы ждали меня здесь, когда я должна была быть внизу с пострадавшими, — она сделала шаг к столу. — Рассказывайте. Что произошло? Акихико опустился обратно на стул, не дожидаясь её разрешения. Она заметила это, но ничего не сказала. У него было право. Пока что. — Вы не хотите пить? — спросил он, указывая на чайник. — Я хочу знать, что случилось с моими старейшинами. — Ваши старейшины получили по заслугам, по вашим заслугам — ответил он, и его голос был ровным, почти скучающим. — Вы не выполнили обещанное. Город ждал. Город не дождался. Народ взял своё. Камелия почувствовала, как воздух в комнате стал холоднее на полградуса. Когараси молчал, но она знала, что он слушает, смакует каждое слово. — Они задержаны? — Спросила Камелия — Мы не можем задержать весь город, и город это знает — Так пусть город знает и помнит, что даже их дома могут стать для них ледяными камерами. — Она повысила голос лишь на полтона. — Разве не вы должны были вести с ними политику? Акихико медленно качнул головой. — Я Саико-Комон. Моя обязанность советовать, а не исполнять. Моя роль направлять, а не действовать. Я не могу помешать им бунтовать. Это ваша задача. Камелия замерла, в комнате стало тихо, но не в ее голове. — А старичок не промах — Прозвучало в ее голове — Он советник чьи советы ты не слушаешь, не его вина, что ты не знаешь, как управлять теми, кто должен бояться тебя до дрожи. Камелия стояла неподвижно. Её пальцы сжались в кулак, потом разжались. — Хорошо, — сказала она, выдохнув. — Тогда советуйте, Саико-Комон. Что мне делать? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Сверху вниз. — Выполнять то, что от вас требуется. — Его голос стал ниже. — Ходить на кладбища. Проводить ритуалы. Раздавать дары. Это обязательства вашей крови. Вы можете властвовать над людьми, только если признаёте их права. Камелия сжала челюсть. Он прошёл мимо неё, не обернувшись. Дверь закрылась с мягким щелчком. — Но это не означало, что он может отчитывать тебя как ребенка, заморозила бы ему селезенку, таких как он целый клан — Подметил Когараси. Она не пошла вниз сразу. Сначала прошла в боковой коридор, к палатам, где лежали старейшины. Дверь была приоткрыта. За ней стояла тишина. Накамура с перевязанной головой, бледный, с синяком под глазом. Като сидел на койке, его рука в гипсе. Он сжимал стакан с водой, который не мог поднести ко рту, потому что пальцы дрожали. Не от боли. От унижения. Камелия вошла, и оба попытались встать. Она подняла ладонь, жестом остановив их. — Добрый вечер, — сказала она. Голос её был мягче, чем они ожидали. — Как ваше самочувствие? — Живы, — ответил Накамура, слабо улыбнувшись. — Благодарю, что приехали. — Что произошло? Я хочу знать всё. Като вздохнул и поставил стакан на тумбочку, наконец сдаваясь. — Мы шли от резиденции к храму. Обычный маршрут. Внезапно толпа человек двадцать. Они кричали: «Вы не даёте нам того, что обещали. Мы заберём сами». Накамура кивнул — Они хотели даров. Говорили, что не потерпят, чтобы их обманывали. Я пытался объяснить, но никто не слушал. — Кто должен был следить за раздачей? — спросила Камелия, хотя уже знала ответ. — Итикава, — сказал Като. — Он всегда отвечал за ритуалы и дары. Но он не сделал этого сегодня утром. Камелия сжала катану в руке. Металл был холодным, но она чувствовала его тепло. — Я разберусь, — сказала она. — Выздоравливайте. Она вышла и увидела Камору, стоящего на том же месте, в той же позе, будто он не двигался с её прихода. — Камору, — позвала она. — Да, госпожа? — С завтрашнего дня ты всегда будешь сопровождать меня. — Она посмотрела ему в глаза. — Утром я жду у себя Итикаву. Камору замялся, но возражать не стал. — Как прикажете, госпожа.

***

Поместье Камакура. Ночь. Ветви сакуры чернели на фоне тёмного неба, и лишь редкие фонари разгоняли мрак. Она входила в свои покои, чувствуя, как каблуки вминаются в деревянный пол с каждым шагом. Она была уставшей, но злой. И эта злость не позволяла ей остановиться. Она толкнула дверь и увидела его. Сатору сидел на диване, развалившись. Он даже не повернулся, когда она вошла. Только поднял руку в воздухе, как будто здоровался с ней через весь кабинет. — Слышу, слышу. Твой топот слышен за три квартала, первогодка. — Я не топала, — отрезала она, проходя к креслу и опускаясь в него с той же резкостью, с какой вошла. — Ещё как топала. Гневный такой топот. Я даже подумал, что ты пол сломаешь. Камелия устало провела рукой по лицу. Она хотела ответить что-то резкое, но слова застряли где-то в горле, и вместо этого из неё вырвался тяжёлый, долгий выдох. Сатору сразу заметил. Улыбка стала мягче, насмешка ушла из глаз. — Иди сюда, — сказал он, похлопав по дивану. Она закатила глаза, но подошла, опустилась на диван. На расстоянии. — Так что там? — спросил он — Я слышал, старейшины в больнице. И город недоволен. — Традиции, — сказала она коротко. — Итикава не раздал дары. Люди взбунтовались. — Избили старейшин, — повторил Сатору. — Смелые ребята. — Слишком смелые. Сатору молча смотрел на неё. Он не давил. Он ждал. И когда она ничего не сказала, он протянул руку и взял её за пальцы. Нежно, почти невесомо. И потянул. Она не сопротивлялась. Она оказалась на его коленях, лицом к лицу, и только тогда поняла, что он задумал. — Сатору! — возмутилась она, уперевшись ладонями ему в грудь. — Что? — невинно спросил он, придерживая её за талию. — Так удобнее разговаривать. Ты на высоте, я внизу. Иерархия соблюдена. — Смешно. Сатору хмыкнул — И что тебе насоветовали? — Накручивая на палец прядь ее волос спросил Годжо. — Он хочет чтобы я плясала под их дудку — Наконец посмотрев на него сказала Камелия — Сперва они требуют страх, хотят чтобы я была как мой дед, чтобы никто в Камакура думать лишнего не смел, сейчас же старейшины хотят чтобы я испугалась одного маленького мятежа? — А ты испугалась? — Спросил он —Разве кто-то может устоять перед ветром? Противостоять ему? — Добавил Сатору. Камелия долго смотрела на него, а потом ее губы растянулись в улыбке. — Ветер это я, а не ты — протянул Когараси с ленивой усмешкой. — Но этот прыгун начинает меня раздражать своей проницательностью. — Теперь я узнаю первогодку — В ответ улыбнулся Сатору. Камелия фыркнула, снимая маску главы клана. — Я уже давно не первогодка. — Для меня ты всегда будешь первогодкой. — Он подмигнул. Она хотела спрыгнуть, но он не отпускал. И она сдалась, положив голову ему на плечо и закрыв глаза. — Знаешь, — сказала она тихо, — иногда я не понимаю, как ты терпишь меня. Сатору удивлённо приподнял бровь и наклонил голову, словно не расслышал. — Что? Повтори? — Я серьёзно, я так много всего натво…— её голос дрогнул, и она замолчала. — Потому что ты моя, — сказал он просто, без иронии, без шуток. Она не ответила. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. И он увидел в них то, что не показывала никому усталость, сомнение, страх, что она недостаточно сильна. Что она не справится. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть прямо на него и поцеловал. Медленно, глубоко, так, чтобы она почувствовала он не шутит. И она сдалась, растворилась в этом поцелуе, забыв о заговорах, о бунтах, о старейшинах, сжимающих её руку. — Мы снова проиграли, — раздался голос Когараси, но в нём не было ярости. Только усталое смирение. — Когда-нибудь я перестану это комментировать. Камелия не слышала его. Она слышала только стук собственного сердца громкий, неровный, живой. Он отпустил её только когда она задыхалась. — Самодур, — прошептала она. — Но ты меня любишь. Она опустила голову ему на плечо и закрыла глаза. Чувствовала, как его руки гладят её по спине, как его дыхание щекочет её макушку. И ей было хорошо. Так хорошо, как не было давно. — Я ненавижу вас обоих, — раздалось откуда-то из глубины сознания.