это конец?

— Ты хоть на секунду задумывался о том, что ты вообще сотворил? — парень разочарованно смотрит на стену напротив, игнорируя взгляд своего собеседника.       Тёмная комната, освещённая лишь экраном компьютера, казалась Хану настолько душной, что хотелось открыть все немногочисленные окна, хоть за ними и бушевал декабрь. Тиканье часов отдавалось в голове эхом настолько громким, что, казалось, пробивало виски насквозь. Сердце бешенно колотилось в груди, а в глотке стоял колючий ком, от которого давило виски сильнее, чем от гребанных часов. Лёгкие превратились в мелкие комки плоти, залитые бетоном, поэтому Джисон говорил коротко, избегая своих любимых шуток и распинаний. Он боялся, что ком вырвется из горла и упадёт на тёмный пол уродливой массой из всех колющи-режущих предметов.       Собеседник тоже молчал. Хан слышал, как тяжело тот дышит и силится сказать хоть что-то. Что слетит с этих, некогда любимых губ, Джисона уже не волновало. Хотя… Он не мог врать себе, поэтому надеялся, что будет сказано хоть что-то, в оправдание. Будут сказаны опровержения, что обелили бы всю ситуацию, в которую глупый-глупый Джисон попал сейчас, но губы его собеседника никак не желали сказать хоть что-то. обнадеживающее. Парень кусает себя за язык и жмуриться, вспоминая, сегодняшний ужин их команды, на который Минхо пришёл не один. Вся их команда была дружной, словно семья. Они были молоды, веселы и легки на подъём. Парни поддерживали друг друга в любой ситуации, но даже они, всем составом, не считая Ли Но и Хана, в этот вечер, неуверенно косились на спутницу Минхо и периодически шептались, прикрывая губы ладонями. Был шокирован, даже Чан, хотя и не подал виду, поэтому во всю улыбался и завалил вопросами новоиспеченную парочку. Она была безумно красивой. Та девушка, что Минхо привёл за руку и назвал своей. Длинные волосы, пухлые губы, тонкий росчерк глаз в линзах, милые алые щеки. (Пухлые, как у Хана, к слову). Она улыбалась, смущалась, но обнимала, целовала, даже не представляя, насколько больно она делает одному мальчику в их шумной и весёлой компании. — Почему не сказал сразу? — спросил Джисон тогда между делом. — Контракт, компания, сам понимаешь, — Минхо тогда стоял, глядя в ночное небо возле бара, засунув руки в куртку и счастливо улыбаясь, — но, черт, я так рад вам раскрыть карты. — Как давно вы вместе? — Достаточно, — Ли глянул на друга и улыбнулся так нежно, как улыбаются только смертельно больным, когда они уже одной ногой в могиле. Хан тогда усмехнулся, даже не представляя, какой шторм он испытает, оставшись с Минхо тет-а-тет. Парень весь вечер улыбался, натянуто, что аж щёки болели, уводил взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на влюблённую парочку рядом. Он уже тогда был по уши в могиле, в которую Минхо зарыл его там, возле бара, говоря, что его сердце давным-давно занято. Ай Эн тогда невесомо касался пальцами холодной руки Джисона под столом, делал самый сочувствующий взгляд, а к концу вечера вовсе обнял, пряча чужое уставшее лицо на своём маленьком плече. Хан еле заметно вертит головой, чтобы сегодняшний вечер вылетел оттуда к черту, и прекратил делать больно. — Значит, всё, что было между нами - фальш? — Джисон сжимает край своего худи и тупо хлопает глазами, боясь посмотреть на Минхо. — Эй, Хани, прекрати, — Ли Но, наконец-то говорит, и от его голоса у Джисона мурашки по телу, а его слова вызывают дикую дрожь и желание себя обнять крепко-крепко, как это когда-то делал сам Ли Но. Обоими руками, чтобы скрыться от реальности. — Что? — грубое, краткое, и Хан вновь глотает режущий ком. Парню кажется, что он скоро начнёт харкаться кровью от того, насколько сильно грёбанный ком изрезал его горло. Минхо молчит, а Джисон ждёт, сам не знает чего. Оправданий? Слов о том, что все то, что он увидел и услышал — шутка? Если это и была шутка, то она ранила маленького Хани до самого сердца. До самых кончиков пальцев, до мозга, которым он никак не мог принять то, что увидел. — Это же стиль. Фансайн, — Минхо смотрит на Хана и двигается ближе, стараясь успокоить. — Фансайн? — Хан улыбается, широко, по-сумасшедшему. Самому становится жутко от того, насколько безумные мысли скачут в его голове, словно зайцы. Каждому из этих зайчиков он уже свернул шею, так что теперь снежно-белые трупы, с пустыми глазами, скорее, перекатываются, перенося мысли в его голове. — Ты же знаешь, они все, — начинает, наконец оправдываться Ли, — стей, и ребята, они искренне верили в нашу особую близость, — он голосом выделяет слово «особую», и Джисона начинает мутить. Конкретно так тянет блевать о того, как Минхо выделил это слово. — Да, — парень усмехается, наконец глядя в глаза на против, — даже я поверил, знаешь ли. Минхо затравленно уводит взгляд и Хана это смешит. Какой же он дурак. Как он мог повесить на это? Как будто у него в жизни было мало дерьма, чтобы он наконец поверил в то, что искренне любить его будут только родители. — Послушай, Хан Джисон, возможно я где-то ошибся, — Минхо говорит официально, во взгляде вызов. Джисона мутит так сильно от этой дистанции, что даже ком из горла уходит. Кажется, будто он уже выблевал его на пол, вместе с горечью и болью. — Да, знаешь, ты ошибся, — парень встаёт с дивана, не дослушав, — ошибся в парных браслетах, в парных толстовка. Ошибся в излишне внимании. Ты заигрался, хён, — Хан выплевывает обращение и кидает взгляд на дверь. Гадко, и противно. В душе будто возится чёрный жирный грязевой червь. От него на стенках души много горькой слизи, выкрашенной в цвет разочарования, и он воняет отчаянием. — Я пойду, — Хан последний раз смотрит на Минхо, пытаясь найти в, некогда любимом взгляде, хоть что-то. Не находит. — Постой, — Минхо хватает Хани за руку, и второму кажется, что это грубо и безцеремонно, после всего, что Ли сделал с его маленькой, боязливой и ранимой душой. Джисон вырывает свою руку из цепкой хватки чужих пальцев, глотая горечь обиды. Он боится расплакаться. Боится показаться ещё более слабым, чем уже показал себя. Голова уже кружится от духоты в комнате, а от тиканья часов он сходит с ума. Парень снова смотрит на дверь. — Не приближался ко мне больше, хён, — он говорит тихо, нехотя, сдерживая черную липкую волну слез и паники, — на расстоянии души, — ждёт. Не долго, но упорно, молясь всем богам, которых знает. Просит, чтобы все оказалось шуткой, вымыслом, глупостью. Проверкой для Джисона. — Я хороший актёр. Я сыграю вам всем ту же роль, что была у меня раньше. Но больше не делай вид, что ты со мной искреннен. Хан делает шаг, замирает на мгновение. Ждёт протест, ждёт, что его остановят. Не дожидается. Не оборачивается. Глотает обиду и слезы. — Извини, — слышит, когда уже спускает скрипящую ручку двери, чувствует тёплое объятие со спины, что сейчас для него равны смерти. Хан ведёт плечами, нехотя пытаясь освободиться из чужой крепкой хватки. Внутр уже не шторм, и не цунами. Апокалипсис. Сметено все до крошки. Все в пепле, в груде мусора. — Хён, — Хан аккуратно убирает чужие руки со своей талии, чувствуя влагу на щеках, — я обещаю, я тебя не потревожу. Дверная ручка щёлкает, оповещая Минхо о том, что он в комнате один. Парень упирается рукой о дверь, сползая на колени. Одному богу известно, что творится в его душе, когда он сжимает ручку двери так сильно, что та скрепит жалобно, протяжно, и вовсе не от того, что дверь хотят открыть. По ту сторону двери Джисон, оперевшись спиной о неё, садится на холодный пол, закрывая рот обоими ладонями. Это конец.