Blue blood on my knife

      Столас далеко не сразу осознал своё обреченное положение.       Ни в момент похищения, ни после.       Опасность — заурядное слово, пугающее лишь по началу своим смыслом. Но не более. Для него это и осталось всего лишь одним броским выговором, которое на деле не несло ему никакой угрозы.       Его сопровождала странная уверенность, обоснование которой ускользало прыткой, склизкой змеёй, даже незаметной. Не покидало чувство, что он всего лишь кинематографичная дама в беде, за которой вот-вот явится принц в невинно чистых доспехах, в которых отражается бесконечно голубое небо без единой тучи... «Явится ведь?»       Его ломает собственный хруст когтей. Боль мгновенно отдаёт острым импульсом в голову, заставляя выгнуться скрипичной струной. И также жалобно, скрипяще взвыть.       Фантомная гордость растворилась невидимой фатой, что до этого прятала лицо за высокомерной, уверенной улыбкой.       Он игрался со своей смертью.       Уверенно и лицемерно, но так наивно. — Блици говорит более грязно и с объектами поострее у моего горла.       Намеренно злит. И у него это получается. Ведь Страйкер раздражён. Даже зол.       Столас успевает почувствовать себя выше всего этого. Что именно он задаёт правила этой игры. Игры... Он любит игры, особенно с Блицем. Как начинает бродить в крови азарт, взбивая пену и опьяняя.       Он всегда пьян и ненасытен во время игр, ведь уже отравлен сладким наркотиком, от которого банально зависим, подобно раскрепощенному суккубу, готовому отдаться за каплю этого дурмана.       Столас готов отдаться собственной дурманящей страсти, обратившуюся в нежные, молочные реки любви, которыми тот готов досыта поить из Рога изобилия.       Страйкера это забавит, когда он видит эту ослепшую в собственной неразделённой любви птицу. Забавит и невыносимо злит, когда тот начинает щебетать об этой самой любви с самой уверенной маской из всех имеющихся.       Злила и забавила одновременно эта наивность в своей неприкосновенности, смешиваясь в отвратительный, адский коктейль...       Скользкий змей медленно, мучительно обвивается вокруг беззащитного птичьего горла.       Душит.       Уверенность гасла, подобно растаявшей свече. Он захлёбывается в этом горячем, невероятно тягучем воске, что полностью обволакивает его глотку, мешая дышать.       Он чувствует страх. Чистейший, как и его слезы.       Боится и вновь дёргается, машинально и неудачно. Его изящные изгибы превращаются в обломанные, вывернутые чёрные ветви, в одно отвратительное, грязное месиво с его слезами и кровью.       Кровь.       Она черна, как и его жизнь. Она заливает его глаза, мешая видеть. Заливает уши, мешая слышать. Заливает рот, мешая говорить.       Она такая же, как и у всех. Такая же чёрная и мерзкая на запах и вкус.       А Страйкеру это безумно льстит.       Он мечтал о мести. Копался в грязи ради этого, глотая клубы ядовитой пыли, пресмыкался гибкой змеёй и склонял голову послушным псом.       В его жёлтых самовлюблённых глазах скопилась ненависть. Нескрываемая, едва ли контролируемая, жаждущая поглотить всё на своём пути. Взорваться, поэтому этому вулкану. Она прикрывалась лишь удачными словами и клыкастой ухмылкой, но Страйкер глубоко в душе ждал этого.       Этого часа расплаты, когда чужой голубой, но чёрной кровью будет наполняться его бездонная чаша.       Столас птицей рвётся из крепких пут на волю, жмурит кровавые глаза, но отчётливо чувствует чужую хватку и взгляд. Взгляд гремучей змеи, что-то готова заглотить его целиком.       Чувствует себя невольницей, ощипанной, когда перья небрежно летят, но так нежно, воздушно ложаться на грязную, раскалённую землю...       Его нещадно втаптывают в грязь, ломая вдребезги.       Снова.       Кровь противно липнет к нему, незамысловато огибая разорванные, дробленные раны. Слезы лишь смывают с его аристократичного в своих изящных, красивых чертах грязь, мешаясь в ещё более отвратительную смесь. Смесь его отчаянья и боли. Блиц...       Столас вновь чувствует себя использованным.       Его суккубский голод теперь разъеден кислотной желчью, что обжигала бархатную глотку певчей птицы. Его тошнит и разрывает изнутри, но изо рта вместо сладкой трели льётся кровь и совершенно дикий, птичий визг.       Он захлёбывается в яде — единственном, чем его поили с отрочества. Его жизнь полностью пропитанна токсичным соком, в котором он задыхается, плюётся и медленно умирает.       Любит искренне, но сам уже давно ослеп и оглох, уступив место рассудка своей необузданной наивности, что извечно была ему проклятьем. Постоянной надежде, что теперь топит, душит мускулистым хвостом поражённый ненавистью бес, утягивает вслед за собой в плотную трясину, дабы заставить вкусить эту боль. Поистине адскую.       Принц Гоэтии, чья кровь черна, а честь замурована в жерле вулкана.       Столас хочет самолично разорвать себя на части из-за собственного разочарования, которое вновь поглотило его. Жгучий, ангельский нож уже давно пропитал его тело горечью, одежды висели на нём половыми тряпками.       Он чувствует чужую ненависть и чужое злорадство, что так нещадно рвёт его на части, пока змея заглатывает обмякшую тушу всё глубже, истязая бритвенными клыками. Он ощущает то же, что и страстно на своей алой постели, рядом со своей жгучей любовью, но сейчас это совершено иначе.       Блиц был другим...       Блиц.       Столас использован и брошен.       До него это доходило слишком долго и слишком мучительно. Сквозь треск дорогой ткани и пошлого, омерзительного хлюпанья. Он продолжает шептать одно единственное имя, приносящее будто новый глоток воздуха, но с каждым разом убеждается в его бесполезности.       Что сам он доверчив и никчемен. Не нужен и использован в самых убогих, бесчестных целях.       Использован собственной любовью своей чернейшей жизни, использован вшивым наёмником, нанятым его же супругой...       Столас далеко не сразу осознал своё обреченное положение. Но осознание вскрыло ему грудную клетку, ломая рёбра и вынуждая мечтать об одном — забвении, когда челюсти мстительной змеи вот-вот перегрызут ему глотку...       — Что ж, — казалось, что эта непринуждённая пауза длилась вечность, но он смог немного разомкнуть глаза, чтобы попытаться сфокусировать замыленный взгляд. — Хорошие новости, пернатый. Твоя королевская пиздень сказала, что хочет видеть тебя живым. Но хорошо, что она не уточняла, в каком ты должен быть состоянии.       Он вновь чувствует обжигающую хватку, пока нож ярко блестит, занесённый прямиком над глазами. Он может лишь вымученно простонать.       — Я думаю, эти глазки станут хорошим трофеем, — Страйкер хищно улыбается, со всем триумфом и кровожадностью, которые до сих пор ненасытно искрятся в змеиных глазах. Подобный хриплый шепот уже может заставить тело и вернуться... — Нельзя же мне дать тебе снова меня увидеть.       Тьма заволакивает взор, отягчая голову, лишь слыша что-то вдали...