Аромат можжевельника

      ?? декабря, 19:21       Она сидит на заиндевевшем крыльце. Щеки пощипывает от мороза, а кончик носа, кажется, уже вообще перестал чувствоваться. «Черт, это же волшебный курорт, почему они не могут отрегулировать температуру? В Шотландии вообще не должно быть так отвратительно холодно...» - думается ей, в то время как с неба начинают медленно опускаться на землю хлопья снега.       Уже давно бы пора зайти внутрь. Там, в этом словно сошедшем с рождественской открытки уютном деревянном коттедже, её наверняка заждались. На столе стоит румяная запеченная утка, только-только вынутая заботливыми руками Сьюзен прямиком из пышущей жаром духовки. На натертых до блеска лакированных поверхностях мебели играет оранжевыми бликами отражение пламени из камина. По велению магии этого удивительного дома по воздуху плывут салфетки, полотенца и столовые приборы, укладываясь на свое законное место на сервированном столе.       Надо признаться, курорт действительно живет своей жизнью. Даже в их отдельно взятом коттедже магия ощущается в каждом уголке, он весь словно пропитан ей от каменного фундамента до кирпичной трубы дымохода. Все именно так, как сказал им в первый день Винсент: «Это одно из самых волшебных мест, которые вы увидите в своей жизни».       «Курорт знает, что вам сейчас нужно больше всего. Доверьтесь ему, позвольте вести себя. И, возможно, в конце пути вы будете вознаграждены тем, на что даже не рассчитывали по прибытии». Эта фраза не выходила из ее головы с момента приезда. Она верила, что это место действительно поможет. Направит, подскажет, как разобраться в том, в чем она запуталась. В том, в чем она барахтается уже не один год. Почему же шанс на счастье, кажется, получили все, кроме нее?       Медленно выдохнув и проводив глазами тающее в воздухе облачко пара, девушка разворачивается и бредет по тропинке, ведущей к застекленной оранжерее. Этот оазис тепла являлся самой большой неожиданностью для каждого постояльца, заезжавшего в коттедж. Ведь кто подумает, что на какой-то шотландской горе, где в канун Рождества ветви елей гнутся под тяжестью снежных шапок, можно найти спелые лимоны и свежую мяту? Это уютное место уже успело стать любимым для всех них. Оно завлекало своим спокойствием и теплым светом, на который невольно начинаешь лететь, как мотылек, в надежде прикоснуться к нему и хотя бы немного согреться.       Сквозь листву растений, охраняемых от холода заколдованным стеклом, виднеются плетеный стол и стулья, которые они уже облюбовали для поздних завтраков. Краем глаза заметив внутри оранжереи шевеление человеческой фигуры, она взволнованно хватает ртом обжигающий ледяной воздух и сворачивает на другую тропу, уводящую ее от этого островка тепла в глубь лесопарка. Меньше всего сейчас хочется, чтобы ее кто-то заметил. С того момента, как она вышла подышать свежим воздухом, пообещав вернуться через пять минут, прошла уже минимум треть часа. Ей даже не будет обидно, если они примутся за утку без нее, ведь она сама не хочет возвращаться. Не хочет играть в притворство и делать вид, что счастлива сидеть с ними за одним столом. Они все еще были ее друзьями, но... уже никто из них не был для нее близким человеком, которому она бы могла открыть душу.       Даже он.       Поэтому ей куда комфортнее быть здесь, среди голубеющих елей и кустов можжевельника. Таких же холодных, как она сама.       Хлопья снега путаются в волосах и плавятся под ее горячим дыханием, превращаясь в прозрачные капли. Погрузившаяся в зимний сон природа кажется настолько умиротворенной, что хочется остаться здесь навсегда. В этой вязкой блаженной тишине.       Сзади скрипит снег. Она испуганно вздыхает и резко оборачивается, тут же сталкиваясь взглядом с легко узнаваемой парой глаз. Облегченно выпустив воздух из саднящих от мороза легких, девушка на секунду прикрывает веки.       - Мерлин, зачем так пугать? – постаравшись скрыть смятение от собственного испуга, она вновь отворачивается. Наверняка, причиной ее внезапного страха стала простая неожиданность. Да, именно так. Иначе это просто смешно. Чего ей бояться? Они же все друзья.       Подавив волну раздражения из-за того, что у нее отобрали этот маленький момент уединения и покоя, она медленно выдыхает, уже готовясь возвращаться в дом.       - Я сейчас при… - в ее правый бок, нещадно разрывая горнолыжную куртку, вонзается что-то острое.       Вначале оно протыкает внешний слой мембранной ткани. Затем легко проскальзывает через пуховый наполнитель. И, наконец, без особых усилий расправившись с термоодеждой, достигает ее живого, дышащего тела. Острие проходит через нежную кожу, приятно пахнущую миндальным молочком для душа. Царапает хрупкие кости девичьих ребер, вонзается ей в самое нутро.       Она захлебывается воздухом и ломано вскрикивает. Падает на заснеженную тропинку на бок и с ужасом впивается взглядом в торчащую под ее правой рукой ручку. Сверху на нее взирает пара глаз, в которых, на удивление, тоже читается испуг.       На нее обрушивается волна паники. Распластанная на тропинке, она хватает ртом ледяные обрывистые вдохи и чувствует, как неаккуратное толстое железо внутри разрывает кровоточащие ткани при любом ее движении. Под курткой начинает разливаться горячая кровь. Она пока не пропитала толстый утеплитель и не добралась до верхнего слоя ткани, так что продолжающие торчать из ее бока ручки – теперь она видит, что их две – выглядят неестественно. Будто реквизит для съемки какого-то дешевого маггловского фильма, режиссер которого забыл, что для приличия актрису нужно облить хотя бы кетчупом.       Ей хватает всего секунды, чтобы по изменившему лицу человека напротив понять, что это был не случайный удар. Что ей нужно срочно сделать что-то, хотя бы что-то, чтобы спасти себя.       Как же не хватает палочки.       Она решает звать на помощь.       Лишь несколько секунд громкий девичий крик, отскакивая от деревьев, разносится по лесопарку, а потом ее челюсть ломается от удара ботинком. Тяжелая подошва прилетает ей прямо в лицо, заставляя рот наполниться вязкой смесью слюны и крови. Она не может даже сплюнуть на землю, вынужденная лишь захлебываться собственными рыданиями.       Перед глазами все плывет, а из горла сквозь боль в челюсти вырываются булькающие крики. Кажется, языком она чувствует несколько выбитых зубов. Красное пятно все же начинает медленно расползаться по куртке. Вид собственной крови, которую до этого она только чувствовала, заставляет ее испытать воистину животный ужас. Из приоткрытого рта начинает стекать тонкая струйка мутного алого цвета, пачкая острый подбородок.       Она понимает, что не может больше кричать и тем более не может бежать. Скорее всего, в ее положении окажется провальной даже попытка подняться. Поэтому она что есть мочи толкается ногами и, выкашливая жидкость, которая теперь заливает ей и шею, пытается отползти хоть на какое-то расстояние. Куда разумнее было бы двигаться в сторону коттеджа, виднеющегося между просветами деревьев, но никакой дурак не будет ползти навстречу своему кошмару. Который уже начинает наступать на нее, хватая за щиколотки и заставляя вытянуться на заснеженной тропе.       Она зажмуривается, ожидая очередного удара, но вместо этого чувствует, как из бока выдирают пронзившее ее острие, еще больше разрывая ткани и заставляя кровь хлынуть из раны большим потоком. Пытаясь выдавить из себя крик, она ощущает, как на ее маленькое тело, присекая старательные сопротивляющиеся брыкания, садятся. Глаза распахиваются, заставляя ее посмотреть прямо в лицо собственной смерти. Ржавый металл вновь вонзается в тело, на этот раз в нижнюю часть шеи. И даже последний хрип, вылетающий из ее горла, кажется полным отчаяния и осознания собственного бессилия.       Смаргивая текущие по лицу горячие слезы, она ощущает, что ее убийца уже поднялся. Теперь сквозь мутную пелену проглядываются уходящие в темнеющее небо высокие заснеженные ели. Ее щиколотки снова обхватывают, и тело, пока еще горячее и дышащее, волокут куда-то в сторону. Затаскивают прямо в кусты, ровными рядами высаженные вдоль тропинок.       Из ее шеи даже не вырывают острие, не собираясь дарить на прощание быструю смерть. Она бы даже сделала это самостоятельно, заставив мучительно медленно вытекающую из заткнутой раны кровь хлынуть пульсирующей струей прямо на снег, чтобы умереть как можно быстрее и больше не чувствовать боли. Но ее руки уже не хотят подниматься.       На щеках оседают и моментально тают маленькие белые снежинки. Скоро ее дыхание остынет, и они наверняка засыплют все лицо. Она не хочет думать о том, как будет выглядеть ее замерзшее тело, которое скоро придется найти остальным. Вместо этого она глядит на верхушки деревьев и думает о том, что у ее смерти есть вкус. Отвратно-металлический из-за разливающейся по языку собственной крови. У ее смерти даже есть аромат. По приезде он очень ей полюбился. Хвойный аромат можжевельника, который щекочет нос до тех пор, пока она не перестает чувствовать хотя бы что-то.