Злоключение посреди соснового бора

      На густой сосновый лес опускалась ночь. Небо залила тёмно-синяя краска, на полотне которой постепенно начинали загораться яркие огоньки звёзд. Вдали от шума города в такое время было просто неописуемо красиво! Пушистые верхушки сосен мешали в полной мере насладиться прелестью звёздного неба: они закрывали практически весь обзор, отчего в лесу делалось невероятно темно. Хоть глаз выколи! Тайгу окутала зловещая, пугающая атмосфера. И пребывать посреди неё, — пускай в палатках и при собственной машине, — оказалось весьма тревожно, но в то же время до жути захватывающе…       Углу не спалось. Он лежал в палатке в совершенном одиночестве. Голова трещала по швам. Пить хотелось неимоверно. Однако всё, чем можно было утолить эту мерзкую жажду, осталось в соседней палатке, где сейчас находились все приятели Угла. Они постоянно кричали, истошно гоготали на весь бор, шумели, ещё сильнее мешая спать и заставляя головную боль разгораться всё больше и больше. Похоже, ребята опять бухали. Кажется, помимо безудержного веселья им сия гулянка вовсе ничего и не доставляла. Угол же, напротив, начинал жалеть о том, что он напился сегодня вечером: может, как раз таки из-за дешёвого пива, смешанного с палёной водкой, ему сейчас настолько плохо? В голове бушевали различные неприятные мысли: а что, если друзья Угла попросту воспользовались им для того, чтобы от души нажраться? Может, именно поэтому они бросили его в палатке совсем одного, а сами тем временем убежали в соседнюю? Они ведь даже не додумались позвать Угла к себе, не поинтересовались, как он себя чувствует, не предложили ему выпить никаких таблеток. И сейчас они веселятся так, словно Лёхи для них никогда и не существовало. Обидно, однако. Очень обидно. И как бы Угол ни пытался убедить себя в том, что в данной ситуации виноват, скорее, он сам, потому что он никому и ни на что не решился пожаловаться, у него не получалось ровным счётом ничего, и эти противные навязчивые мыслишки продолжали одолевать его, заставляя сердце безудержно завывать, а голову раскалываться на части.       Наконец вопли и хохот стали невыносимыми. И Угол, не в силах больше этого терпеть, выбрался из своей палатки и зашагал в сторону ребят, дабы попросить их быть хоть немного потише.       Когда Лёша вошёл в палатку к ребятам, перед его глазами предстала следующая картина: в самом центре палатки валялась целая груда пустых бутылок от дешёвого пойла, а вокруг неё сидели Архип, Резан, Зомби и Егорик, громко смеявшиеся и, судя по всему, напившиеся в стельку. По полу были разбросаны остатки колоды карт и какие-то листочки с записями — похоже, самодельные фанты. Компания, наконец заметившая пожаловавшего к ним Угла, уставилась на него каким-то странным, похотливым взглядом, от которого Лёхе стало ощутимо не по себе. Видимо, ребята всё же ждали его. Только вот ради чего? — Чего вы здесь ржёте как лошади? — переборов неловкость, произнёс Угол. — Заебали уже! Дайте спокойно поспать. — Ой, извини, Лёх… — с пьяной усмешкой проговорил Резан, выдавив из себя некое подобие виноватой улыбки.       Лёха стоял у входа в палатку и растерянно мялся, не зная, что делать дальше. Ребята же продолжали прожигать его насквозь каким-то хищным, звериным взглядом, очевидно, не предвещавшим ничего хорошего. В палатке повисло ещё пуще нагнетавшее атмосферу молчание. Лишь изредка его нарушали еле различимые хихиканья ребят, ставившие Угла в ещё больший ступор. — Ну, давай, начинай уже, уёбок! — внезапно прошептал Антон, толкнув Егора в бок.       Угол окончательно смутился: что они там начинать собрались? Очередную попойку или нечто более интересное? И прежде, чем Лёха успел что-либо сообразить, Егор вскочил со своего места и накинулся на Угла с распростёртыми объятиями, вследствие чего повалил Лёху на землю, прижав его своим телом к полу как можно сильнее. Угол от удивления приоткрыл свой рот, изумлённо выпучив глаза на Егорика, а тот, в свою очередь, воспользовавшись этим, припал к его губам и, разомкнув свои челюсти, пробрался языком прямо в рот к растерявшемуся товарищу. Егорик и Угол слились во французском поцелуе, от которого последний впал в самый настоящий ужас. Язык Егора страстно вился вокруг языка Угла, облизывал его зубы, дёсны, внутреннюю поверхность щёк, словно внимательно изучая каждый миллиметр Лёшиного ротика. Егор жадно глотал слюну, образовавшуюся у Лёши во рту. И Углу казалось, что эта пытка никогда не закончится. Сердце в груди бешено колотилось. По телу пробегали полчища мурашек. Воздух в лёгких постепенно кончался, и от этого Лёхе хотелось сделать глубокий вдох ртом, однако плотно вцепившийся в его губы Егор очень этому мешал. Угол хотел было накричать на Егора, откинуть его прочь от себя и выбежать вон из этой проклятой палатки! Однако его тело совершенно отказывалось ему повиноваться: оно лежало мёртвым грузом на земле, послушно вынося все надругательства Егора, не в силах как-либо им воспротивиться.       В конце концов Егорик отпустил Угла и отпрянул от него, тяжело задышав. Судя по всему, у него в лёгких тоже закончился кислород. Лёха наконец смог сделать глоток свежего воздуха и, перепуганно озираясь по сторонам, закричал на Егора что было сил: — Ты что делаешь?! Отпусти! — Лёш, а я и не знал, что ты у нас такой вкусный… — заигрывающе облизнувшись, вымолвил Егорик.       В ответ на эту фразу раздался громкий смех пьяной компании, явно поощрявший действия Егора. — Совет да любовь вам, ребята! — воскликнул Антон. — Завтра утром прямо в ЗАГС поедем! — поддержал его Саша. — Вы ебанулись, что ли, совсем?! — возмущался Лёха. — Отпустите меня! — Ой, не-е-ет, мой хороший… — протянул Егор, потянувшись рукой в сторону кармана своей куртки. В следующий же миг он сунул в него свою ладонь и что-то оттуда достал. — Это только начало нашей первой брачной ночи…       Трое наблюдателей сего представления вновь заливисто засмеялись, громко захлопав в ладоши. Пока же Угол испуганно озирался по сторонам, не в силах поверить, что всё это происходит с ним наяву. Лёша снова перевёл свой взгляд на Егорика, теперь уже сидевшего у него на талии. Лицо Егора расплылось в обезумевшей улыбке, скорее напоминавшей оскал. А глаза… В глазах Егора отражалось нечто непонятное. Нечто леденящее кровь в жилах. Нечто свойственное изголодавшемуся дикому хищнику. Нечто приводящее в ужас. И глаза эти пристально смотрели на Лёшу, беспомощно прижатого к полу палатки. У Угла от такого взгляда поперёк горла встал ещё один комок воздуха. Он попытался столкнуть Егорика с себя, но попытка эта успехом не увенчалась. Вместо этого Егор злостно подполз ближе к лицу Угла, теперь оказавшись прямиком у него на груди, и грубо приставил некий предмет, что он достал из кармана, к его горлу. В кожу внезапно упёрлось что-то острое. Угол посмотрел вниз: к его шее был приставлен нож. Самый настоящий раскладной нож. Вдобавок довольно-таки неплохо наточенный. Сердце Угла заколотилось пуще прежнего. Он нервно сглотнул. Неужели его друг сейчас действительно угрожает ему ножом?.. — Егор, что ты делаешь?! — надрывающимся от страха голосом спросил Угол. — Убери нож! — Не двигайся. — преспокойно произнёс Егорик. — И не сопротивляйся мне. И тогда я не стану его использовать. — Помогите! — закричал Угол, обращаясь к остальным трём ребятам, сидевшим в палатке, однако те, похоже, совершенно не собирались его защищать. Напротив, все трое зрителей предвкушающе уставились на Лёшу и Егора, затаив своё дыхание. — Ч-ч-ш-ш!.. — шикнул Егорик, потянувшись второй рукой к ширинке своих штанов. — Тихо, тихо, тихо… Не переживай. Обещаю, тебе всё понравится…       Угол ошарашенно наблюдал за свободной рукой Егорика, вдруг потянувшейся в сторону паха. Егор пальцами ухватился за молнию у себя на ширинке. Та с характерным звуком расстегнулась. После чего Егор слегка приспустил свои штаны вместе с трусами и достал из-под одежды свой уже давным-давно вставший колом половой член. Сердце Угла ушло в пятки. Кровь в жилах словно заледенела. Ком воздуха сдавил стенки горла. Лёша в ужасе смотрел на пенис Егора, с каждою секундою становившийся всё более и более возбуждённым. — Егор… — пробормотал Угол сквозь слёзы, уже начинавшие собираться у него на глазах. — Пожалуйста… Пожалуйста, не делай этого! Я умоляю тебя!.. Отпусти меня, прошу!.. — Не-е-ет, солнце, ты же сам сюда пришёл… — пугающе засмеялся Егорик. — А за свои поступки надо отвечать…       И, не дождавшись ответа Угла и невзирая на его очевидное несогласие, Егор схватил Лёшу за лицо и сдавил ему скулы так сильно, как он только мог. Угол против своей воли разинул рот и в тот же миг почувствовал, как в его горло по самые гланды проникает член его пьяного в уматину товарища. Тело Угла с ног до головы сковало от ужаса. Как бы он ни старался, у него не получалось пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог никоим образом воспротивиться происходящему. А Егорик между тем уже отпустил лицо Угла и мёртвой хваткой впился в его волосы, оттянув их слегка наверх, после чего притянул голову Лёхи к себе, сделав грубый толчок ему навстречу. С губ Егора сорвался еле слышный стон. Его член проник ещё глубже в Лёшину глотку. Угол что было сил замычал. Хотелось во весь голос завопить, однако когда у тебя во рту находится посторонний предмет, прокричать что-либо внятное невероятно тяжело. Взор постепенно начинала затмевать пелена слёз. Горло сводило от пренеприятнейшей боли. Переборов отвращение и страх, Угол внимательно посмотрел Егору в глаза. Они горели чем-то откровенно безумным. Егор сделал ещё одно движение взад-вперёд в горле Угла, отнюдь не обращая внимания на то, как умоляюще Лёша глядит на него. А затем ещё одно… и ещё одно… Угол перевёл свой взор на остальных трёх товарищей, сидевших в стороне, в поисках хоть толики поддержки. Он вглядывался то в лицо Антона, то в лицо Лёни, то в лицо Саши, но ни одно из них не выражало ни единой капли сострадания. Ребята лишь заливались весёлым хохотом, аплодировали Егору и улыбались во весь рот, словно вовсе не осознавая, что он творит и чем это обернётся для Лёши. Они показывали на Лёшу пальцем, выкрикивали что-то, по их мнению, смешное, будто бы не замечая напрасные попытки Угла освободиться и его немые мольбы о пощаде. А Егорик тем временем только усиливал хватку и увеличивал свой темп, заставляя горло Угла всё больше изнемогать от боли. Кислород в лёгких Лёши постепенно заканчивался. Угол давился членом, не имея ни малейшего понятия, как прекратить весь этот кошмар. Только подумать, он чувствовал себя настолько беспомощным и жалким! Большего унижения за всю свою жизнь он ещё, наверное, ни разу доселе не испытывал! Животный страх, невыносимая боль, злость и обида на своих товарищей, ощущение собственного бессилия и ничтожности — все эти чувства смешались в единую смесь, и смесь эта бурлила внутри Угла, яростно кипела, норовясь выбраться наружу. Онемевшее тело пробирала дрожь. Неужели Лёшу и вправду сейчас так безжалостно насилуют его же друзья? Неужели те навязчивые мысли, посещавшие его в палатке, оказались сущей правдой, и его товарищи на самом деле всего лишь воспользовались им, чтобы напиться до потери адеквата и удовлетворить свои сексуальные потребности? Что если они и вовсе не считают Угла своим другом? А считали ли они его таковым когда-нибудь вообще? Что если они вовсе не видят в нём живого человека? Мысли въедались в мозг, вертелись в нём бешеным вихрем, усиливая разгоревшуюся мигрень. Кровь интенсивно колотила по вискам. Слёзы собирались на краешках глаз, пока в конце концов не заполонили их поверхность до предела. С ресниц сорвалась одна капелька солёной воды. А за ней и вторая, и третья, и четвёртая… И Угол, не в состоянии более сдерживаться, заплакал навзрыд, замычав что было мочи…       Темп Егора становился всё быстрее и быстрее. Публика кричала всё громче и громче. Угол давился членом Егорика, старался вдохнуть как можно больше воздуха, но с каждым разом ему это давалось всё труднее и труднее. Слёзы вперемешку с соплями катились по щекам и подбородку. Мычание то переходило в хрипы и кряхтение, то превращалось в жалобный вой. И как бы Лёша ни старался, скинуть с себя Егора и выплюнуть его член изо рта ему никак не удавалось. Казалось, этой пытке никогда не будет конца… Однако вдруг Егорик сделал несколько максимально резких движений вглубь рта Угла и притянул его голову к себе так близко, как он только сумел. Угол в очередной раз жалостно всхлипнул. Внезапно он ощутил, как у него во рту струёй разливается нечто вязкое и тёплое, раздиравшее стенки горла. Угол на мгновение затаил дыхание, не силясь пошевелиться. Егор кончил внутрь него. Как же это отвратительно…       Окончательно испустив внутрь Угла всё своё содержимое, Егор отпрянул в сторону, вынув наконец свой член из его рта. Угол хотел было вдохнуть в себя побольше воздуха, однако стоило ему слегка разомкнуть свои губы, как он тут же закрыл их обратно. Из его рта чуть было не полилась тонкая струйка спермы Егора. Лёша не на шутку растерялся. Как же ему быть? Ведь если эта мерзкая жидкость выльется у него изо рта, она размажется по всему его лицу и вдобавок запачкает одежду! Нельзя же Углу унижаться до того, чтобы проглотить эту гадость, в самом деле!.. Или всё же можно?.. Угол задумался: а что, если он выплюнет сперму Егора изо рта, ребята заставят его слизать её обратно с пола палатки? Или придумают ещё чего похуже? Кто же их теперь остановит… Вариант оставался только один. Сделав над собой неимоверное усилие, Лёша зажмурился и, пытаясь сдержать рвотные позывы, проглотил вязкую белую жидкость. И наконец почувствовав, что отныне его рот полностью пуст, Угол, яростно глотая свежий воздух, вновь жалобно заскулил и залепетал, ощутив, что теперь он может свободно говорить: — Ч-что ты наделал?.. Что ты наделал, урод?! Прекрати! Прекрати! Отпусти меня! Пусти-и-и!.. — завопил Угол, захлёбываясь в собственных слезах. — Лёх, Лёшенька, солнышко моё… — посмеиваясь, приговаривал Егорик с наигранной лаской. — Я тебя люблю! Я так тебя люблю! Умоляю, будь моим! Стань моей госпожой! Пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне, ты согласен выйти за меня замуж? — Хватит! — кричал Угол ему в ответ что было сил. — Уйди! Уйди от меня! Гнида! — Конечно, он согласен! — воскликнул вместо него Резан.       Лёша в ужасе уставился на него, не веря собственным ушам. — Лёнь… — содрогаясь от страха, злости и обиды, бурлившей внутри, ошеломлённо вымолвил он. — Лёня, нет, пожалуйста! Почему вам плевать?! Почему вам всем на меня плевать?! — Тише, тише, успокойся, моя госпожа!.. — успокаивал Угла Егорик. — Ты разве не знаешь, что делают с невестой в первую брачную ночь? — Не вздумай! — принявшись что было мочи извиваться, с новой силой закричал Лёша, уже прекрасно понимавший, к чему его пытается склонить Егор. — Не смей со мной этого делать! Не смей! Не сме-е-ей!       Однако Егорик даже и не думал его слушать: украдкой посмеиваясь себе под нос, он поднялся на колени, сполз вниз, — поближе к Лёшиной талии, — и ловким движением рук перевернул Угла на спину так быстро, что тот даже не успел как-либо попытаться этому воспротивиться. После чего одной рукой Егор стянул с Лёши его штаны и трусы до колен. Карманный нож же он грубо швырнул на землю. Предвкушающе облизнув свои губы, Егор нежно провёл ладонью по оголившимся ягодицам Угла, а затем, издевательски хмыкнув, шлёпнул по ним как можно сильнее. Лёша невольно вскрикнул, издав вместе с тем очередной душераздирающий надрывистый всхлип. — Нет! — вопил Угол уже отнюдь не своим голосом. — Нет! Нет-нет, не делайте этого! Зачем это вам?! Почему?! За что?! За что?! Что я вам сделал?! Пустите! Пустите! Я вам что угодно сделаю! Что только пожелаете! Только отпустите меня, умоляю!       Однако никто не собирался его слушать. Егор, подбадриваемый смеявшимися во всю глотку ребятами, потёрся головкой своего полового члена об анальное отверстие Угла. Лёша дрожал от ужаса, предчувствуя боль, которую пускай и можно было перенести физически, но душевно эта боль уже не пройдёт никогда. От пелены слёз все силуэты вокруг начинали терять свои очертания. Оставалось лишь осязать то, что происходит. От страха Лёша снова зажмурил глаза… После чего ощутил резкую боль у себя между ног. Егор вставил в него свой член. Сходу и до предела. После чего начал елозить им внутри Угла взад-вперёд, раздирая стенки его ануса. Лёша невольно закричал. Однако крик этот ему уже ничем не мог помочь…       Время тянулось невыносимо медленно. Секунды превращались в минуты, минуты — в часы. Лёня, Саша и Антон кровожадно созерцали происходящее, не в силах отвести свой взгляд куда-то в сторону. А Егорик, видя одобрение с их стороны, увеличивал свой темп всё больше и больше, резко вдалбливался в Лёшу до предела и потом почти так же до предела вытаскивал свой член обратно наружу, так, чтобы внутри ануса оставалась одна лишь головка. Пока же тело Угла полностью изнывало от невыносимой боли. Нет, даже не от физической, хотя её, честно говоря, терпеть тоже было тяжело. Боль здесь имела место быть, скорее, душевная, эмоциональная. Сердце Угла сковала такая агония, которой он доселе, наверное, ни разу прежде не испытывал. Слёзы ручьями текли из глаз. Лицо у Лёши покраснело и опухло от непрерывного плача. Угол валялся на полу палатки, закрыв голову руками, словно наивно понадеявшись, что это поможет ему спастись от столь ужасающего надругательства. Какой позор! Какое унижение! Лёша уже даже не предпринимал попыток сопротивления: все они так или иначе оборачивались провалом, да и сил на них теперь практически не осталось. Угол рыдал. Рыдал абсолютно не сдерживаясь, на всю палатку, на весь лес… Наверное, его рыдания испугали зверей во всей округе! Впрочем, их испуг всё равно не сравнится с тем первобытным ужасом, который сейчас испытывал Лёша. Угол больше не умолял Егора его отпустить, не сыпал его оскорблениями. Вместо этого он вопил. Вопил отнюдь не своим голосом. Однако стесняться ему было уже нечего: он и без того был опозорен донельзя, куда же падать ниже? Оставалось лишь горько плакать навзрыд, содрогаясь от переполнявших эмоций, ёжиться, надеясь, что это сможет хоть немного уменьшить пробиравшую всё тело агонию. Так или иначе, долгожданное облегчение наступать не торопилось: месиво из слёз и соплей стекало по щекам, по подбородку, заливалось за шиворот и пачкало лицо, смешиваясь с остатками спермы Егорика, который погружался в Угла всё глубже и глубже, постепенно приближаясь к пику. Лёша чувствовал, как плоть Егора рвала его анальное отверстие, интенсивно тёрлась об его стенки, как на местах потёртостей образовывались небольшие капли крови. И сколько бы Угол ни вопил, перекричать эту противно щипавшую задний проход и раздиравшую сердце в клочья боль ему никоим образом не удавалось…       Однако в скором времени Егор сделал несколько максимально резких толчков вперёд, после чего притянулся к телу Лёши как можно плотнее, издав при этом слегка приглушённый стон. Угол почувствовал, как внутри него вновь разливается струя этой мерзотно тёплой и вязкой жидкости, не так давно излившейся у него во рту. По телу Лёши в очередной раз пробежали мурашки. Господи, как же всё это омерзительно! Как же жалко он наверняка выглядит со стороны: беспомощно рыдающий, полуголый, засмеянный и изнасилованный собственными же друзьями. Да, он был прав. Он был прав как никогда прежде. Его товарищи всего лишь пользуются им! Причём пользуются в ещё более мерзких и уничижительных целях, чем Угол предполагал изначально. Лёша буквально захлёбывался в слезах, чувствовал себя самым ничтожным, самым несчастным, самым презренным существом на планете, не достойным ни капли сочувствия. Переполняемый очередным потоком эмоций, Угол снова взвыл на всю палатку. Даже громче, чем он завывал до этого. — Что вы наделали?! — восклицал он, обращаясь к ребятам. — Что вы наделали, ублюдки?! За что?! За что?! Вы хоть понимаете!.. — он издал протяжный вопль, утирая своё лицо рукавом кофты. — Вы хоть понимаете, кто я после этого?! Что я вам сделал?! За что-о-о?! — Не хнычь, не хнычь, моя невеста! — с издёвкой погладил Угла по макушке Егорик. — Мы завтра ещё раз с тобой всё повторим.       И закончив эту фразу, Егор, вальяжно зевнув, улёгся на пол палатки. Его примеру последовали и остальные: они навзничь повалились на землю, не в силах больше держаться на ногах. Вскоре в палатке раздался громкий пьяный храп кого-то из ребят. Однако Угол не обращал на этот храп никакого внимания: он лежал ничком на полу, свернувшись калачиком, и его истошный беспрерывный рёв заглушал абсолютно все звуки в округе…       Пока в какой-то момент, полностью изнемождённый пережитой пыткой, Лёша сам не замер, тяжело и прерывисто задышав. Он больше не мог плакать: слёзы просто-напросто закончились. Обессиленно задёргавшись, Угол осторожно поднял свою голову вверх. Его товарищи и вправду уснули крепким сном, и Лёха им был больше не нужен: они не реагировали ни на его горький плач, ни на внезапно оборвавшую его тишину, ни на любые движения внутри палатки, — ребята спали как убитые, и Лёша в ближайшее время вряд ли как-то сможет их разбудить, даже если очень захочет. И окончательно в этом убедившись, Угол приподнялся с земли, натянул свои штаны обратно на талию, расстегнул молнию входа в палатку и, наконец-то выбравшись из неё наружу, шатаясь, медленно побрёл в сторону своей палатки, теперь казавшейся ему милей родного дома. Лёша уже не думал ни о диких зверях, что могут напасть на него на улице исподтишка, ни о комарах и муравьях, которые так и норовили проникнуть в палатку к его друзьям, чтобы безжалостно искусать их кожу. Он лишь шёл обратно к себе, пребывая в состоянии шока и пытаясь переварить всё произошедшее, время от времени снова жалобно всхлипывая, чувствуя себя от этого самым бесполезным и нелепым созданием во всей вселенной…       В конечном итоге достигнув своей злосчастной палатки, Угол забрался внутрь неё и изнемождённо повалился на пол. Лёша раскрыл свой рот в попытке полноценно вдохнуть воздух в лёгкие. От невольно проскользнувшей мысли о том, что в этом рту совсем недавно находился возбуждённый член Егорика, у Угла по коже пробежался холодок, заставивший Лёшино тело опять съёжиться, покрывшись крупными мурашками. Поперёк горла в очередной раз застрял ком воздуха, уже ставший чем-то, как никогда, родным. Лёша полулёжа сидел в палатке, чувствуя, как его глаза вновь до краёв наполняются слезами, и вспоминая всё, что только что случилось: глумления Егора; поощряющие смешки и шуточки их общих друзей; собственные вопли и горький рёв, оглушивший, наверное, всю округу, но в то же время на который всем было абсолютно плевать; и в конце концов, тёплую жидкость, что Егорик так безжалостно испускал внутрь Лёши. Словно опомнившись, Угол потрогал рукой своё анальное отверстие, слегка приспустив вниз и без того болтавшиеся на соплях штаны. Между ног всё болело. Невыносимо болело. Не в силах более терпеть эту боль, Угол одёрнул свою руку и поднёс её обратно к лицу. Сквозь кромешную темноту он разглядел на ней небольшую дорожку крови вперемешку с остатками спермы. Господи, как же это мерзко! Как же это всё-таки было мерзко!.. Угол снова и снова прокручивал у себя в голове все события сегодняшнего дня. Вновь захотелось заплакать. Господи, если бы он только знал, что всё так получится! Тогда бы он непременно послал на три буквы всех своих приятелей, запланировавших этот проклятый поход! Однако сейчас было уже слишком поздно. Оставалось лишь сожалеть… Сердце Лёши заныло. Заныло даже сильнее, чем оно ныло до этого. Заныло так, словно оно намеревалось взорваться прямо у него в груди. И не в силах больше сдерживать себя, Угол наконец-то в полной мере дал волю слезам, разрыдавшись теперь настолько громко, насколько это только было под силу обыкновенному человеку…       Угол, метавшись из стороны в сторону по полу палатки, вопил что было мочи, уже, казалось, совсем не человеческим голосом. Никто никогда в полной мере не догадается и не поймёт, сколько ужаса, мук и страданий было отражено в этом отчаянном вопле. Лёша рвал на себе волосы, царапал в кровь свои руки и лицо. Слёзы водопадом катились по его щекам. Нос забился, и дышать им уже никак не получалось. Угол всё рыдал и рыдал. Боже, ну за что же с ним так жестоко обошлись? За какие грехи? Разве он сделал кому-то что-то плохое? Что с ним будет дальше? Может, завтра утром его и вовсе здесь убьют? Что скажут Лёше родители, узнав об изнасиловании? Что скажет Сабрина? Что станет с его репутацией после этого? Что станет с его группой? Стоит ли писать на Егора заявление в милицию? Или это станет для семьи Угла ещё большим позором? Разве это не будет считаться предательством? Ведь они с Егором друзья! Или, по крайней мере, были ими раньше. Как Лёша сможет жить дальше после этого отвратительнейшего происшествия? Да и сможет ли вообще? Он уже явно никогда не будет прежним человеком. Никогда не сможет относиться к Егору, Саше, Антону и Лёне так же, как он относился к ним до этого. Получится ли у него писать стихи так же, как раньше, сможет ли он поддерживать свой прежний образ хотя бы на публике? А будет ли в этом хоть какой-то смысл? Останется ли какой-то смысл в его жизни, или, вернее теперь будет сказать, существовании? Может, лучше покончить со всем прямо здесь и сейчас? Зачем мучиться дальше, если это вовсе не имеет смысла?.. Лёша сквозь пелену слёз окинул взглядом палатку в поисках чего-то наподобие верёвки или ножа, ощупал все предметы вокруг, однако ничего подходящего ему найти не удалось. Всё как будто сквозь землю провалилось, ей-богу! Придётся продолжать жить дальше. Другого выхода не остаётся… Внезапно Угол вспомнил про машину. Можно было бы попробовать угнать её и уехать на ней домой! Правда, затем он осознал, что ключи от этой самой машины лежат у его друзей, а будить кого-либо из них сейчас было категорически нельзя… А пешком идти придётся около сотни километров. Себе дороже. Похоже, придётся дождаться утра…       Ещё долго Угол трясся в громких мученических рыданиях и сопутствующем им животном ужасе, не зная, что ему делать дальше. Казалось, это никогда не закончится. Казалось, что вся ночь так и пройдёт в этом припадке, в этой беспомощной истерике. Однако постепенно последние силы покидали тело Угла. Слёзы снова заканчивались. Наступило долгожданное облегчение. И вскоре Угол, донельзя истощённый пережитым стрессом, закрыл свои глаза и наконец-то погрузился в сладостное небытие…

* * *

      Наступило утро. Солнечные лучи озарили палатку. Всё вокруг зашумело, заиграло, заговорило. Ночное безмолвие постепенно растворялось в весёлом утреннем гаме. И, разбуженный лесными шумами, Угол проснулся и слегка приоткрыл свои глаза. С улицы доносились голоса его приятелей. Внезапно Лёша почувствовал чьи-то приближающиеся шаги. В голове всплыли все события вчерашнего вечера, вплоть до самых мелочей. Угол весь сжался. В горле образовался очередной ком воздуха. На глаза моментально навернулась влага. Сердце замерло в ожидании чего-то непоправимого. Чего-то наподобие того, что с ним сотворили прошлой ночью. А может, и того хуже…       Наконец вход в палатку отворился. Внутрь заглянул Резан. Увидев перед собой Лёшу, он улыбнулся и потрепал его за волосы. Как ни в чём не бывало… — Доброе утро! — поздоровался он с Углом. — Чего ты тут лежишь и не идёшь к нам?       Лёша ошарашенно уставился на Лёню: он говорил так, словно не помнил абсолютно ничего из того, что происходило ночью в соседней палатке. — Извини, я, похоже, вырубился в палатке у ребят… — почесал затылок Резан: похоже, именно так он трактовал изумлённый взгляд Угла на себя — всё-таки спать они изначально собирались вместе. — Перепили мы с ними вчера, походу… Ничерта не могу вспомнить, правда… А ты был тогда с нами или нет?       Угол приподнял свою голову и, оперевшись на руки, ещё внимательнее уставился на Резана. «Ничерта не могу вспомнить»… Неужели он и впрямь не помнит ничего из того, что Егор с ним вытворял вчера в палатке поздно вечером? Губы Лёши содрогнулись. Он слегка понурил свою голову. На его глазах постепенно начинала в очередной раз образовываться пелена слёз, от которой все предметы вокруг размывались, теряя свои очертания. — Так значит, ты даже и не помнишь того, что случилось вчера? — спросил Угол дрожащим от слёз голосом, однако Лёня, похоже, не обратил на эту дрожь должного внимания. — Нет, ну, помню до определённого момента… — отвечал он задумчиво. — Помню, как мы с ребятами в палатку зашли. Начали играть в карты там, ещё во что-то… В «правду или действие» играли точно… С заданиями лютыми какими-то… И на спор пили то дешёвое пиво. Пили, пили, пока всё не выпили. А дальше ничего не помню… Расспрашивал ребят, но и им тоже будто память напрочь отшибло… — как вдруг интонация в его голосе резко переменилась. — Эй, ты чего?..       Резан вдруг как-то странно уставился на Лёшу, словно пытаясь определить, всё ли с ним в порядке. Губы Угла завились червём. Слёзы переполняли глаза. Ещё немного, и они бы полились из них наружу. Наконец набравшись смелости, Лёша снова поднял свой взгляд на Лёню. И тот, похоже, заметив его дёргающиеся губы и странный блеск в его глазах, наклонился к Углу поближе и испуганно задал вопрос: — Ты… ты плачешь, что ли?.. Лёш, что случилось? Что с тобой?       И Угол открыл было рот, дабы что-то ответить, однако воздух, застрявший поперёк дыхательных путей, не дал ему ничего вымолвить. Вместо этого с губ Угла сорвался громкий жалостный всхлип, после чего застывшие на ресницах слёзы водопадом хлынули вниз по щекам. И Лёня в тот же спешно бросился его утешать: — Лёш! Лёш! — нежно нашёптывал он Углу на ухо, заключив его в крепких дружеских объятиях. — Это из-за меня? Что мы с тобой вчера сделали? Что?..       И уткнувшись Резану в плечо в тщетной попытке сдержать свой плач, Угол сквозь слёзы принялся рассказывать ему обо всём случившемся, ничего не стесняясь и ничего не тая…