Остаться с тобой

      — Ну, вроде бы всё.       Кайзер, не глядя на сидящего возле кровати Йоичи, застёгивает сумку и чемодан. Звук молнии режет и слух, и сердце.       — Странно, что вам поставили кровати, — говорит Йоичи намеренно, мнёт простынь в пальцах и вдыхает запах Михаэля. — Нам Эго такого не предоставлял.       — Мы же не отбросы из школ, — подмигивает парень, — а «Bastard Münhen». Всё по высшему качеству.       Кайзер опускается на кровать, сцепливая ладони в замок. Он смотрит на Исаги, Исаги не смотрит на него.       Оба молчат как-то странно — слова не лезут из горла, которое словно стянуто ядовитым плющом удавки.       Оба теряют время, которое именно сейчас становится драгоценным, ведь его осталось так мало, что становится и страшно — уже по-настоящему.       Исаги знает, что перед смертью не надышишься, поэтому и не пытается сделать это. Не пытается уцепиться за фантомную нить сердца Кайзера, ведь знает, что тщетно будет: у того эти нити не бахрамой торчат из сердца, а идеально сшивают кусочки по краям воедино; они словно спаянные, без малейшего дефекта.       Работа качественная настолько, что и пытаться испортить не хватает совести и сил.       А вот Михаэлю есть что цеплять, рвать, грызть по-животному дико. Его это молчание выжигает медленно и болезненно, поэтому говорит он очень спокойно, но отрывисто, совсем не своим голосом:       — Не верится, что я уезжаю.       — Да. Не верится. — Тупо отвечает Йоичи, теребя край простыни. На ней пыли больше, чем в подвале заброшенного дома, иначе как объяснить эти щиплющие солью слезы на глазах?       Только из-за пыли.       ... только.       — Сколько времени прошло? Три месяца вроде бы?       — Так привязался к «Блю Локу»? — Исаги мнёт ладони, все потные от волнения, и тихо вздыхает, маскируя судорожный всхлип боли и постепенно нарастающей истерики. Она скребется брошенным щенком, скулит где-то в горле, постепенно добираясь до сердца, которое съеживается, — снова и снова — от чувства безвыходности.       Михаэль уехал бы рано или поздно, Исаги знал об этом, и казалось, был готов. Но стоило этому осуществиться в реальности — будто умирает медленно, мучительно, в судорогах упрямо отрицая правду.       — Да не сказал бы, что именно к тюрьме. К чему-то другому.       К кому-то другому.       Михаэль смотрит прямо на него — Йоичи не выдерживает и выдаёт себя с головой:       — Правда? И к чему? К кому? — вопросы льются несдерживаемым потоком: он уже не может остановиться.       — Ты и сам прекрасно знаешь, Йоичи. Хотя бы не пизди напоследок.       Повисла тишина — липкая, вязкая, густая. Она давила, угнетала, катализировала боль. Крупицы времени исчезают-испаряются без следа — а у Исаги и Кайзера язык прилипает к нëбу, слова застревают комом где-то в позвоночнике, они давятся ими безнадёжно и туго.       Так тяжело не было практически никогда.       Кайзер выжигает лицо Йоичи под веками, пытаясь запечатлеть его живым, чистым, не как на фото — обезличенно-глянцевым, гладким и невероятно пустым. Он нужен на фотографии. Он нужен другим.       Настоящим.       Без маски превосходства, трескающейся прямо на его глазах звонко и остро. Исаги не хватает надолго — но Кайзер сдастся быстрее, когда на часах высвечивается 6:40 PM.       Ещё двадцать минут.       Ещё есть время.       Неизбежное иногда получается отсрочить — но не в их случае.       Вместо того, чтобы веселиться с остальными футболистами в общей столовой, они сидят вдвоём в пустой спальне и молчат. Эта тишина горячим воском капает на воспаленное сознание и расколотое чувство безнадёжности, прожигая уродливые грязно-коричневые дыры.       Кажется, что заживо разъедает.       Кайзеру уже ничего не важно, кроме одного. Поэтому он спрашивает:       — Хочешь, чтобы я остался?       И горло сводит — так обычно бывает, когда рыдания рвутся наружу вместе со слезами — но Михаэль не плачет, напротив — его глаза сухие, воспалены красными линиями под нижним рядом ресниц.       — Хочу, — но Исаги даже не смотрит на него, упорно сверля синим взглядом руки Кайзера.       Тот судорожно вздыхает, как Йоичи минуту назад.       — Тогда почему не просишь остаться?       — А разве это поможет нам? — с какой-то горечью спрашивает Йоичи. Вопрос риторический, но Михаэль пытается жалко:       — Попробуй. Вдруг получится.       — А смысл, Кайзер? Как будто ты не знаешь, что будет.       Эти слова бьют куда-то в район солнечного сплетения, вышибая весь дух, всю надежду, все мечты — но не любовь. Всё, но только не любовь.       Она пропитала своими соками все внутренности, она заполонила грудь тесно и сильно, не выплеснуть, изжить не получается, сколько бы не пытайся, что бы не делай.       Не получается — только разевать рот широко и беспомощно, смотреть на него глазами, наполненными этим блядским больным чувством любви, не в силах вообще её выразить.       Не получается — хоть убейся.       Как описать эти чувства? Как описать словами? Что вообще сказать Йоичи? И нужно ли вообще?       — Ты бы мог хотя бы попытаться.       — Зачем?       «Мне было бы не так больно, придурок».       Зачем Йоичи так старательно срезает скальп с его сердца, и со своего в прибавок?       — Просто.       И он пробует:       — Не уезжай, Кайзер.       Йоичи цепляется за его ладонь своей, судорожно стискивает, мнёт и наконец смотрит в глаза — сейчас его вид был каким-то болезненно-лихорадочным, воспаленно-жарким.       — Я хотел бы остаться с тобой, Йоичи.       — Тогда оставайся. Не уезжай.       Михаэль не то вздыхает сорванно, не то всхлипывает — получается что-то среднее, практически схожее с рыданием. Чувство беспомощности сковывает тело в титановую клетку — накаленную добела. Он хочет, порывается обнять, прижать, найти своими губами его — но не может быть       — Не могу, — говорит честно, запинаясь, умирая.       — Останься.       — Тогда дай мне причину, — он хватает его за локоть, рывком приближает его лицо к своему, хрипло, отрывисто дыша. — Дай мне стоящую причину остаться с тобой, Йоичи. Чтобы у меня не было другого выбора, кроме как остаться здесь. Хотя бы одну.       И, видя глаза Исаги и плещущиеся в них чувства, обрубает так, чтобы больно было им обоим:       — Но только не любовь.       ...чтобы он не смог остаться с Йоичи.       Потому что он — зависимость. Опасность. Одержимость. Боль. Сладость.       Практически ломка.       Рядом с ним всё в одном количестве — и боль, и наслаждение, и ревность, и умиротворение.       Раньше Кайзер терялся в самом себе, но теперь теряется в Исаги, в своих чувствах, во всём — верный признак того, что нужно уходить.       Он нарушил привычный уклад жизни, смял-разрушил-искрошил всё былое, заменив собой.       И это вызывало страх.       А Кайзер никогда до этого не боялся.       — Не любовь, — впечатывает в сознание Исаги. Но тот всё равно говорит глухо:       — Я люблю тебя.       Непонятно, кто первый тянется за поцелуем, но кажется, подались вперёд они одновременно. Эти смазанные, торопливые движения губами и языком сложно назвать поцелуем, но они сплетались — вновь и вновь. Горячая слюна, текущая по подбородку, влажные следы от ладоней на коже, тесные объятия, волосы, путающиеся под пальцами — всё это прощально-спешное, лихорадочно-жаркое не может их спасти.       Они не могут друг без друга, но и существовать вместе тоже не могут.       Этот контраст раздражает, бьёт больно под самые лёгкие, и вывод напрашивается сам собой:       Они — ошибка.       Нарушение природного баланса, что-то неправильно-уродливое, искажённое, нечистое, странное.       Просто: они — ошибка.       — Это не поможет нам, Йоичи.       — Останься со мной, Кайзер.       Кайзер хочет до помутнения в рассудке — но не может не сколько из-за того, что Япония не его родина, не его место, не его дом, сколько из-за самого Исаги.       Они топят друг друга, пытаясь при этом помочь друг другу всплыть. Словно крепко держат под водой, а сознание кричит:       — Спаси его!       И сердце вторит:       — Если любишь.       Они любят — оба.       Но порой одной любви недостаточно, чтобы двое оставались вместе.       Их любви тоже оказалось мало, чтобы сохранить друг друга. Их любви попросту недостаточно.       Исаги не хочет думать об этом, Кайзер — тоже.       — Я хотел бы остаться с тобой, — он шепчет это влажными губами в его скулу, опаляет горячим дыханием. — Просто остаться с тобой.       — Тогда почему? — в обиде спрашивает Исаги, но ответ до ужаса банальный.       Они — не пара.       Даже не подобие — люди, которые должны пересекаться только на поле, а не где-то за его пределами, в одной постели, душе, кровати, раздевалке. Должны пинать этот мяч и соперничать за главенство на поле, а не во время поцелуя, любви, спора.       Так не должно быть. Они — ошибка.       Токсичный яд, сбой в системе, нарушение естественного порядка в природе — грубый, сметающий всё на своём пути природный катаклизм. Ничего хорошего из них не выйдет — прими как факт и живи спокойной жизнью. Прими как должное.       Принять не получается — это отрада слабаков. Но сопротивляться этому сродни великой глупости — ведь сама судьба против, мир — тоже. Их разделяет континент, их разделяет язык, взгляды, характер.       Кайзер говорит:       — Я хотел бы, Йоичи. Но не могу. Моё место — не здесь.       — Твоё место рядом со мной, — ладони Йоичи изучают рельефную спину, скользят на затылок и шею, поглаживают щеки.       — Нет, Йоичи. Всё, нам пора.       Осталось лишь десять минут до сбора в общем зале. Дальше — сесть по машинам и в аэропорт.       Часы спешат-торопятся, приближая время неизбежного.       Часы спешат-торопятся, убивая Михаэля своей безжалостностью.       Часы спешат-торопятся, заставляя Йоичи кусать губы до мяса от отчаяния.       — Пойдём.       У Исаги худо-бедно получается держаться кровоточащими пальцами с ломаными ногтями за острые, разрушающиеся остатки выдержки и контроля. Он даже не плачет — только губы горят в лихорадке после поцелуя и дрожат также. Он всё ещё чувствует вкус Михаэля.       Коридор — обычно длинный и тёплый, — сейчас стал коротким, до ужаса мерзким, холодным, как склеп. Перед выходом Кайзер вжимает Йоичи в стену и горячо целует.       Когда их поцелуй — бесконечно долгий, горький, горячий, мокрый, отчаянный, — заканчивается, на часах остаётся три минуты.       Неизбежность жрёт время, ломает всякое самообладание, контроль. Вот они — последние минуты, и Йоичи пытается не дышать вообще.       Никто не говорит ничего, когда они вливаются в толпу, — позже всех — и встают перед выходом из «Блю Лока». «Ubers», «FC Barcha», «Bastard Münhen», «ManShineSity», «FC P.X.G.» — вся пятёрка европейских лиг в сборе, с ними же ребята из «Блю Лока». Каждый уезжает на своём транспорте, в своём направлении, готовится к самому масштабному шоу в истории футбола. Там Йоичи и Кайзер не будут любовниками — они будут соперниками. Уж лучше бы им и правда никогда не пересечься вне поля.       В свежем воздухе пахнет звёздами, Луной и цветами — они бликами распустились на сияющей чернотой траве. Исаги знает, что сейчас послышится глухое потрескивание, и то, что казалось каким-то далёким событием, вот-вот грянет под фейерверком — прощальный подарок для иностранных гостей. Эго стоит в окружении остальных нападающих клубов — настоящая знаменитость угасшего огня футбольного прошлого Японии. Начинается новая эпоха, в которой места для чувств нет и никогда не будет.       Эго сделал практически невозможное.       Исаги так не может.       Только поцеловать Кайзера под звуками салюта и его яркими искрами, осыпающимися звёздной пыльцой на их головы — но она остро впивается в сердце.       Вот она — минута неизбежности.       Лицом к лицу не только друг с другом, но со своей любовью.       И это даже страшнее, чем неизбежность.       Быть настолько зависимым и одержимым до безумия — от чужого дыхания, волос, взгляда, улыбки и голоса, от чьей-то — не своей, — боли, радости, сияния звёзд в зеркале души. От этого в грудной клетке теснит-распирает-трещит, расплетаются побегами ядовитые цветы-лозы одержимости.       Михаэль не верит в любовь на расстоянии, ему такое кажется глупым, абсурдным, ненормальным. Но с Йоичи возможно всё — сделает невозможное реальным.       — Я люблю тебя, — шепчет Исаги. Он, в отличие от Кайзера, не боится таких слов, поэтому они убивают Михаэля быстрее пули из M-16 в сердце.       — Я хотел бы остаться с тобой, Йоичи, — и эти слова с губ Кайзера — признание в любви.       И пусть Йоичи хотел услышать не эти, он всё равно их принимает, как принимал Кайзера и все его слабые, сильные стороны — ведь именно это и означает любить.       Исаги умеет любить, как умеет каждый — по-своему, по-настоящему.       Кайзер тоже любит.       Но оба понимают — только этого недостаточно.       Нужно что-то большее — но они оба не знают, что именно.       — Запомните время, проведённое в «Блю Локе», — вещает Джимпачи, по привычке подняв руки. — За эти три месяца вы вышли на совершенно новый уровень, мои драгоценные таланты. И гости, и мои драгоценности почерпали что-то важное для себя, превзошли свои идеалы и почувствовали дыхание мира и настоящего продакшена профессионального футбола. Мечта Японии теперь не просто мечта — это наша цель. Ещё увидимся, европейские лиги! Впереди у Японии победа в Чемпионате Мира U-20 и Кубок Мира. Помните — мы ещё увидимся.       Но это ни черта не успокаивает.       — Ну, увидимся ещё, Йоичи, — Кайзер непривычно мнётся, не глядя в его глаза. — Ты обязан пройти в основной состав. Я буду ждать тебя в большом мире и кругах «Ле-аля».       — Только не думай, что я стану лучшим, чтобы увидеться с тобой ещё раз, — фыркает Исаги, но всё равно прячет заплаканные глаза за чёлкой.       — Я буду звонить. Часто. Очень часто.       — Я тоже, Кайзер.       Йоичи судорожно запоминает его запах — дымчатый мускус, капельки кедра, свежесть гор. Наверное, так пахнет в Германии, — думает он глупое и за этим:       «Наверное, так пахнет любовь».       — Я люблю тебя.       — И я тебя, — Михаэль сглатывает и вздыхает рвано, — тоже.       Он не даёт плачущему Йоичи и шанса — целует в последний раз быстро, чтобы никто не увидел. Но даже если и увидит кто-то — плевать.       Кайзер уносит на губах вкус губ Исаги, чуть не плача от того, как он быстро улетучивается.       Всё перед глазами размыто-блекло, это не слезы, — думает он. Не слезы, не грусть, не отчаяние, разрывающая на кусочки боль.       Он закрывает глаза ладонью, чтобы скрыть влажность и капли жидкой соли на ресницах, но прикушенная до крови дрожащая губа выдаёт его. В машину он садится и сразу же изворачивается, глядя назад, на него. И практически рычит, потому что лица Йоичи не видно из-за мутной пелены.       Когда сам Исаги превращается в маленькую точку, Кайзер машинально разворачивается. Любовь не терпит расстояния, поэтому распирает изнутри, сопротивляясь ему.       Но Кайзер уже ничего не может сделать, да и вряд ли вообще что-то сделать смог.       В сердце только одно:       — Я бы остался с тобой навсегда...       А голове:       — Если бы только мог.